Жанр: Фантастика
Жуга 4. Кукушка
...который прикинулся
монахом. И что? Или вы хотите вызволить его?
- Дядя Рейно, дядя Рейно, - торопливо заговорила Октавия, - не спрашивайте их,
пожалуйста, тут нет ничего секретного! Просто им надо туда - и всё! Всё!
- Хорош трепаться, Рейно, - проворчал дер Тойфель. - Сам же знаешь - девочка не
станет врать. Зря бучу подняли. - Он полез в карман, достал монету в полновесный
гульден и протянул её хозяйке. - Держи, мамаша, это за вино и за беспокойство.
Сама понимаешь... И вы, фратер, - развёл он руками, оборачиваясь к Томасу, - не
держите на нас зла.
- Б-бог простит, - спокойно ответил он. - Pax vobiscum. Но мы и правда д-должны
идти.
Рейно помедлил и сделал знак своим ребятам убрать ножи. Все облегчённо выдохнули
и задвигались. Мануэль потёр горло, на котором остался тонкий красный след,
бросил взгляд на Кастора, на Рейно, надел свою широкополую шляпу и надвинул её
на глаза.
- Hasta bueno,- буркнул он, вставая. - Увидимся завтра.
Не сказав больше ни слова, испанец и монах покинули фургон.
После их ухода под тентом повисла неловкая тишина. Шольц, мокрый и испачканный,
уже залез обратно, разминал ушибленное плечо и бросал в сторону гистрионов
сердитые взгляды.
- Раз уж вы зашли, может, супчику? - предложила маркитантка.
Музыканты переглянулись.
- А супчику так супчику, - сказал за всех здоровяк Рейно и снова оглядел
собравшихся. Вздохнул: - Но теперь, когда эти ушли, может, вы всё-таки скажете,
чего затеяли, а? Октавия?
- Она уже сказала, - ответила за всех Ялка. - Нам нужно быть на казни, вот и
всё.
- Так и что? - с детским простодушием спросил дер Тойфель, принимая из рук
мамаши Кураш миску с супом. - Раз нужно, идите. Хотя всегда не понимал, чего
вас, молодух, влечёт на такое позорище. Но Бог вам судья... Феликс, ложка есть?
- Свою иметь надо.
- Моя сломалась. Так, что я говорил-то... Ах да. Хочешь, так иди! Чего страдать?
- Я не могу, - Ялка покачала головой и положила ладонь на живот. - Нас задавят в
толпе.
- О... - Тойфель чуть не подавился и покраснел. - Да...
Об этом я не подумал.
- Это ещё не всё, - сказал Фриц. - Мне и брату Томасу нужно быть рядом с ней.
- Почему?
Потому. А наставник брата Томаса, брат Себастьян, меня знает: он меня
разыскивает.
- Зачем?
- Затем! - огрызнулся Фриц. - Чего ты все время спрашиваешь? Тебе какая разница?
Так надо. Ешь свой суп. Больше я ничего не скажу: всё равно ты не поймёшь.
По лицам гистрионов было видно, что они напряжённо размышляют над сказанным, но
решающее слово, видно, оставалось за Рейно Моргенштерном. А он ничего не
говорил, только покусывал губы. Суп в его миске остался нетронутым.
- Ни черта не понимаю, - наконец признался Рейно.- Коли вы туда рвётесь, на то
есть причина. А при чём тут мальчик в рясе - не пойму. Или он тоже не настоящий
монах?
- Нет, этот настоящий.
- Никогда не доверял этим испанским попам... Но ладно. Надеюсь, он на вашей
стороне. Знаешь, девка, а пожалуй, мы поможем вам.
- Как?
- А это уже наше дело. Приходите завтра к нам, Фриц покажет дорогу. Эй, братва,
кончай жрать: собираемся. Хозяйка! Мы берём бочонок и уходим. Тойфель,
расплатись...
- Октавия! Долго ты ещё собираешься тут сидеть? Проснётся твой итальяшка, с ума
сойдёт. Ты с нами?
- Фриц меня проводит.
Рейно покачал головой:
- Нет, так не годится. Кто-нибудь останьтесь, присмотрите за ними.
- Я присмотрю, - внезапно подал голос Йост, который после кутерьмы забрался в
угол и сидел там, серый и незаметный. - Я эту кашу заварил, мне и расхлёбывать.
Предводитель гистрионов некоторое время смотрел на него.
- Хорошо, - сказал он, наконец приняв решение. - Мы уходим, поэт. Полагаюсь на
тебя, раз так.
И они удалились. В повозке сделалось совсем просторно.
- Нам нужен лазутчик, - вдруг сказал Фриц.
- Что? - спросила Ялка.
Остальные тоже посмотрели на него с недоумением.
- Кто-то невидимый, на кого не обратили бы внимания. Фриц задумался и вздохнул.
- Карел-с-крыши подошёл бы, но где ж сейчас его найти...
- Я могу! - сказала Октавия. На меня не обратят... - А что надо делать?
- Сиди уж... не обратят. Нет, нам нужно что-то другое! Как Жуга учил: "Стань
вторым деревом, чтоб тебя не видели".
- Хм... - Он потёр запястье. Октавия вдруг обратила внимание, что камешки на его
браслете как-то странно поблёскивают, словно там, внутри, вспыхивают и гаснут
огоньки, - Хм! - уже с новым выражением повторил Фриц. - А знаешь, Кукушка, я
мог бы оживить что-нибудь! На время. Заколдовать какую-нибудь вещь. Я знаю как:
мне травник объяснял, что надо "отделить" часть себя - и пусть она умеет только
что-нибудь одно. Подсматривать, подслушивать... на волынке играть...
- Фриц, Фриц, постой, погоди. - Ялка протянула к нему руку - Другой рукой она
всё ещё держалась за живот; ногти у неё были неровные, обгрызенные. - Ох, дай
сообразить... Тебе нельзя колдовать: ты неразумно тратишь силы. Ты надорвёшься,
можешь даже умереть! Помнишь, чем это кончилось в прошлый раз?
- Сравнила! - фыркнул он. - Я же пытался спрятать сразу двоих!
- Всё равно, - упорствовала девушка. - Где мы возьмём такую вещь, чтоб она могла
летать или, на худой конец, ходить? Такое невозможно. Даже та волынка только
играла, а ходить не могла - у неё же ног нет. И не бывает вещей с ногами, разве
только стол или табурет... Нет таких вещей.
- Есть! - вдруг сказала Октавия,- Вот, у него есть ноги.
И протянула деревянного Пьеро.
Все онемели. Стало слышно, как капли шлёпают по лужам. Первым нарушил молчание
Шольц.
- Когда Судьба оставляет свои знаки, - сказал он, - она оставляет их везде. Не
иначе, сам Господь надоумил тебя взять с собой эту куклу, девочка. - Он
повернулся к Фрицу. - Берись за дело, парень. Берись за дело, если можешь. И
делай его хорошо.
Полог палатки всколыхнулся, пропуская то ли ветер, то ли небольшого зверя -
собаку или что-то в этом роде. Человек, лежащий в углу на отсыревшей соломе,
поднял голову, прищурился и различил во тьме маленькую фигурку непонятно кого.
- Господин Лис...- позвали из темноты. - Господин Лис...
- Кто... кто здесь? спросил человек и закашлялся.
Голос у него был хриплый, словно скрип несмазанных петель. Он часто сглатывал,
казалось, он с трудом подбирает слова. - Кто?.. - снова повторил он и умолк,
всматриваясь в тишину и вслушиваясь в темноту.
- Это я, господин Лис, - грустно ответил тонкий голосок. - Здравствуй.
Здоровался загадочный некто - будто прощался.
- Здравствуй... - В голосе человека послышалось удивление. Он оглянулся на вход. -
Тебя... прислали стражники?
- Нет. Меня прислала Кукушка.
Человек с трудом подобрал ноги и сел. Руки его были связаны за спиной, умело и
без всякой жалости - он едва мог ими шевелить, Судя по тому, как он оглядывал
палатку, он прекрасно видел в темноте, тем паче что как раз в эту минуту луна
вышла из-за туч.
А перед ним стояла кукла - человечек ростом пол-аршина, с набелённым лицом, в
чёрном балахоне и чёрной шапочке, скорее тоже нарисованной, чем действительно
надетой. И что самое удивительное, на вид кукла была вполне себе живая:
двигалась, глядела и, похоже, даже говорила. Это было настолько неожиданно, что
узник невольно бросил взгляд наверх, посмотреть, не притаился ли на крыше
кукловод и не дёргает ли за ниточки. Но кукловода не было, как не было и ниток -
деревянный мальчик жил, говорил и двигался сам по себе.
- Кто ты? - спросил человек, сидящий на соломе. - Кукла, да?
- А кто ты! - вместо ответа прозвучал вопрос.
- Меня... - начал человек, но осёкся и прислушался к себе. - Я Якоб, - наконец
сказал он, хотя и несколько не уверенно. - Брат Якоб, да?
Кукла покачала деревянной головой. - Ответ неверный, - сказала она. - Вас зовут
Жуга, господин Лис.
- Жуга? - Человек наморщил лоб. - Уверен?
- Да, - подтвердила кукла, - ты сам себя так называл когда-то. Маленькая девочка
зовёт меня Пьеро. Я тоже знаю очень мало, но эти имена мне велено было заучить,
и я заучил.
- Плохо помню, - признался человек, тряся головой. - Забываю. Дома нет, семьи
нет, родины... ты говоришь: и имени нет. Кто тебя создал, телъп?
- Кукушка и Фридрих, - уточнил он. - Мальчик Фридрих. Это он сделал меня живым.
- Мальчик-маг, - вздохнул травник. - Жаль, не видал...
- Для чего ему?
- Мне велено сказать, что трое собрались и будут завтра утром там, где будешь
ты. Вы знаете, что вас сожгут?
- Знаю, - помолчав, ответил травник.
- Они велели спросить: можно ли помочь?
- Год назад сказал бы - да, а сейчас пусть просто соберутся.
Травник смотрел на Пьеро и дивился. Деревянное личико было вырезано умелой рукой
и очень толково раскрашено: две краски, пара-тройка скупых штрихов полностью
передавали характер, выражали настроение. Когда кукла говорила, губы её
оставались неподвижны, и откуда звучал голос, можно было только гадать.
Набелённое лицо со стеклянной бусинкой слезы на щеке повернулось к травнику, и
некоторое время кукла созерцала человека.
- Они слышат разговор? - спросил Жуга.
- Нет. Фриц хочет знать, что делать завтра. И Кукушка тоже хочет знать. Так что
им передать?
- Ничего, - быстро ответил травник, так быстро, словно боялся, что может
передумать. - Я помешаю советами, -они знают больше, чем я: ко мне перестали
приходить слова.
Ты знаешь почему, кукла?
- Нет...
- И я, - со вздохом ответил травник. - Но догадываюсь. Я не буду спорить,
господин Лис, - помолчав, сказала кукла, - я всего лишь маленький деревянный
Пьеро, и мои нитки только два часа как оборвали... Но я хочу спросить: как можно
быть в этом уверенным?
Жуга пожал плечами:
- Плохой бы я был учитель, коль не распознал таланта, - сказал он. - Как пастух
отличит плохого ягнёнка по виду? У него уши висят и спина горбатая. Так и я.
- А если вы были плохим учителем, господин Лис? - полюбопытствовал Пьеро.
- Что ж, - ответствовал Жуга, - тогда получу, что заслужил.
- Неужели вы не боитесь умереть?
Жуга некоторое время сидел неподвижно и созерцал темноту. Вздохнул.
- Кукла, - мягко сказал он, - что ты знаешь о смерти? Мне никогда не было так
страшно!
- Может, всё ещё можно повернуть, - неуверенно предложил Пьеро. - Фриц наказывал
спросить у вас: быть может, вам снова нужен меч?
- Что за меч? - равнодушно спросил травник и вдруг встрепенулся: - Постой, не
уходи! - позвал он. - Что за меч?!
Ответа не последовало. Луна спряталась в облака, а когда она вновь показалась
над миром, кроме травника, в палатке никого не было.
- Мир тебе, деревянная кукла, - сказал человек. - Pax vobiscum.
Утро выдалось солнечным и ясным. В эту осень можно было по пальцам сосчитать
такие дни, а лето, хоть оно и было жарким, Ялка провела то в застенке, то в
бегах, то под землёй. Всю неделю стояли тухлые дни - шли дожди, шторм
усиливался, слабел, но не думал прекращаться. И надо же было случиться, что
именно в утро аутодафе установилась такая ясная и тихая погода! Облака угнало на
далёкий горизонт, и небо сделалось синим-синим. Как в детстве.
Вечером солдаты натащили хвороста, а на двух подводах привезли дрова. Всё это
сложили в громадную поленницу, видимую издалека; посредине торчал столб,
вкопанный в землю. Всё было промокшее. Солдаты работали вяло, без удовольствия,
ворча, что колдуна можно просто вздёрнуть на глаголь, а дровам найти применение
получше: топливо в последние месяцы было в сильном дефиците, ожидались холода.
Однако рассвело - и со всех сторон к холму потянулись люди. За ночь вода
поднялась, затопила овраги и ложбины, приходилось идти в обход или пробираться
по каким-то жёрдочкам, наспех перекинутым через глубокие лужи. Все проваливались
по колено и недобрым словом поминали морских гёзов, разломавших дамбы и запруды.
Ялка зря волновалась: проблема присутствия на казни разрешилась просто -
музыканты испросили дозволения у командиров прикатить сюда фургон с выпивкой,
получили оное, после чего осталось только уломать маркитантку, а уж это не
составило труда. А что колёса повозки вязли в грязи, так семеро крепких мужчин
за час с небольшим чуть ли не вручную прикатили её к костру. Солдатня встретила
появление повозки шумным одобрением: горло промочить всегда приятно, а внутри
были заветные бочки. И Ялка.
Было шесть или немного позже (у неё перед глазами не было часов). Во всяком
случае, уже рассвело. Солдат всё прибывало, толпа росла. Кто-то уже ворчал,
недовольный тем, что дело тянется так долго, другие облюбовали подсохшие
пригорки и потянулись до фургона - выпить и закусить. К прилавку непрестанно
лезли солдатские руки - в ссадинах, в мозолях, в цыпках, перевязанные грязными
бинтами... Монетки весело отплясывали на оловянном подносе. Девушке было страшно в
окружении этих серых лиц, оскаленных зубов, блестящих глаз... "Но ведь кукушке, -
вдруг подумала она, - настоящей кукушке тоже страшно, когда она залетает в чужое
гнездо. Ведь страшно? Да!"
Во всяком случае, отступать было поздно.
Как ни странно, эта мысль её слегка приободрила. Стараясь не думать о том, что
вот-вот должно произойти, она засучила рукава и принялась помогать маркитантке
разливать вино и нарезать копчёности. "Так-то оно лучше - усмехнулась матушка
Кураш. - Смотреть смотри, а дело делай!" Кухонная рутина, привычные движения,
усталость помогли ей отвлечься и успокоиться. В своём сером платье, в чепце,
который почти полностью скрывал лицо, Ялка выглядела неприметной мышкой.
Михелькин, например, не решился с ними ехать, хотя на казни присутствовать был
не прочь.
- Прости, - сказал он, - но я слишком заметный. Я бы и тебе не позволил там
быть, но вижу, ты не остановишься. Я останусь, присмотрю за котлом.
И он был прав - останавливаться Ялка не собиралась. Все переговаривались и
хлебали из бутылок. Ялка едва докапывалась до смысла сквозь мешанину из
испанских, голландских, французских и немецких слов, узнавая свежие новости и
сплетни. Говорили всякое. Кто-то утверждал, что травник, которого сейчас
собираются сжечь, и брат Якоб - одно лицо. Другие говорили, что он только
прикидывался Якобом, а настоящий Якоб ходит с белым псом, и он-де и сейчас
приходит к раненым, а пса не далее как прошлой ночью видели на западных окраинах
лагеря. Другие смеялись в ответ и говорили, что тамошние часовые - немецкие
кнехты - пьют столько, что скоро будут видеть не только белых волков, но и
розовых слонов, и не только по ночам, и что некоторые (только - тсс!) видели
ночью деревянную куклу, которая бегала по лагерю сама собой и не давалась в
руки, и лопни моя селезёнка, если вру. Кто-то слышал взрывы ночью, а кто-то
говорил, что это были вовсе даже и не взрывы, а пушкарская пальба, которую
затеяли отчаявшиеся лейденские гёзы. Кто-то говорил, что за ночь вода поднялась
на три фута и всё прибывает, и если это будет продолжаться, то вся низина вокруг
города скоро превратится в одно большое озеро или болото (что не лучше). Кто-то
возмущался, что маркитанты по такому поводу сразу вздули цены, других же
напрягло, что большинство передвижных борделей скоренько собрались и, пока не
залило дороги, затеяли отъезд. Всякое говорили. Всякое.
Внезапно по толпе пронёсся ропот - это, в компании пяти офицеров, появился
Филиппо да Сильвестра, надевшийпо такому случаю начищенный панцирь, короткий
плащ и высокий чёрный морион с плюмажем и богатой чеканкой. Отдельной чуть
позади, на сидячих носилках, несли раненого брата Себастьяна; его сопровождали
стражники и брат Томас. Монах выглядел измождённым, даже отсюда, издалека,
девушку поразила землистая бледность его лица. Ближе к костру сгрудились в кучку
музыканты. Ялка поискала среди них Фрица, но не нашла, а увидела только круглую
рожу кукольника - тот вертел головой и словно высматривал в толпе кого-то - и не
мог найти. Девушка подняла глаза и вздрогнула, наткнувшись на сложенный костёр.
"Напрасно я волновалась, что не будет видно",- подумала она. Что да, то да:
палач позаботился, чтоб костёр можно было разглядеть отовсюду.
... В отличие от всех прочих, травник появился без шума. Наоборот, его
сопровождала тишина, кругами расходящаяся по толпе по мере того, как его вели к
костру. Ялка, как ни готовилась к этому моменту, была застигнута врасплох. Нож,
которым она резала окорок, соскользнул и рассёк ей ладонь. Боли она почти не
почувствовала. Солдаты замирали, переставали двигаться, жевать и долго смотрели
травнику вослед. Там, где провели его, долго не смыкался живой коридор, будто
люди боялись наступать в его следы. Никто не ругался, не зубоскалил, разве что
ворчали в бороды. Многие стаскивали шляпы и береты и осеняли себя крестным
знамением. Травник шёл с опущенной головой, ни на кого не глядя; на нём была
только старая холщовая рубаха, короткая, как san-be-nito, но не san-benito; руки
были связаны за спиной, один стражник держал конец верёвки, ещё двое
поддерживали травника с боков под связанные локти; всех троих Ялка видела
впервые. Башмаков на травнике не было. Иногда к нему тянулись руки - не ударить,
а коснуться, словно чтоб удостовериться, что он настоящий, но стражники
отталкивали их. А Жуга всякий раз поднимал взгляд, и Ялка видела, что губы его
шевелятся, но не могла отсюда различить, что он говорит. И лишь когда его
провели относительно близко, сумела расслышать тихое "Pax vobiscum". Травник не
ругал, не проклинал своих палачей, - только благословлял. В этом не было
смирения надлома, как не было и гордыни, это было что-то другое, словно он
просто не мог поступить иначе, а почему Ялка не понимала. Ряды испанцев
волновались. Отсюда вниз и по склону холма вдаль уходили головы, головы, головы:
непокрытые волосы, перья на шляпах и разрезанных беретах, плюмажи на шлемах,
пехотные салады кнехтов, каски пикинёров... Всё это напоминало бы толпу на рынке,
когда б не вопиющие неподвижность и молчание. Ни весёлого коловращения, ни
звуков музыки, ни споров, ни смеха. Впрочем, смешки появлялись - бегали в толпе
испуганными зверьками и тотчас пропадали. Все были возбуждены, но никто не ждал
забавы или развлечения.
Травника возвели на помост, где уже стоял палач с помощником - не покойный
Золтан Хагг, а полковой палач с красным пером на шляпе. Откуда-то достали цепь,
несколько раз обмотали травнику вокруг груди и живота, привязывая его к столбу,
затем послышались глухие удары - это конечные звенья садили на гвоздь. Травник
оставался неподвижен, только смотрел по сторонам. В голове у Ялки был туман.
Маркитантка одёрнула девушку, чтоб та пошевеливалась, но посмотрела на помост и
махнула рукой. Отвернулась, занявшись чем-то другим. И Ялка так и глядела,
высунувшись наружу, перегнувшись через борт, и проворонила момент, когда её
тронули за руку. Охнула, опустила глаза и увидела Фрица.
- Ты!..
- Тихо, не шуми. Дай руку, помоги нам влезть...
- Кто там ещё?
- Да девчонка! Увязалась, понимаешь...
- Я не увязалась, мне надо! - пискнула Октавия, увидела девушку и запоздало
прибавила: - Ой! Здравствуйте...
Ялка протянула руку, и они полезли внутрь. Солдаты, обделив вниманием повозку,
все как один пялились на возвышение, где палач зачитывал приговор. До слуха
девушки доносились обрывки фраз: "...означенные гёзы и еретики...", "...лазутчика
мятежников..." "...самовольное присвоение...". Травник внимал молча, оставаясь
неподвижным. Волосы вокруг его тонзуры взъерошились и торчали во все стороны - у
него не было возможности даже поднять руку. Ялка видела, что теперь он смотрит
на них, и только на них троих, не отрывая взгляда от повозки. Издалека было не
различить выражения его лица. Несмотря на все усилия музыкантов, им всё равно не
разрешили подкатить фургон поближе к костру - искры могли подпалить парусиновый
верх. И так пришлось распрячь и увести лошадей - те испугались бы огня.
Маркитантка за спиной девушки крестилась и тихо шептала молитву.
- Девочка, - непослушными губами произнесла Ялка, не глядя на Октавию, - зачем
ты пришла сюда? Здесь не место детям...
- Я... - Октавия запнулась, но нашла в себе мужество продолжить: - Мне велели.
- Кто велел? Этот ваш кукольник?
- Нет, не он.
- А кто?
- Я... не скажу. Потом скажу!
К дровам поднесли факел. Палач обошёл вокруг костра и поджёг дрова с трёх сторон
- во имя Бога Отца, Бога Сына и Бога Святого Духа. Толпа возбуждённо загомонила
и подалась вперёд, все вокруг подпрыгивали и становились на цыпочки. Огня пока
видно не было. Белёсый дым пополз в сторону фургона, все начали кашлять,
ругаться и вытирать глаза. Ребёнок у Ялки во чреве вдруг толкнул её, и она
ухватилась за фургонные дуги. Порез открылся, руку снова начало саднить, на
серых досках фургона замаячили тёмные кляксы.
- Отвернись, - потребовала Ялка, ощущая дурноту.
Октавия не отвернулась и не ответила, продолжая смотреть на разгорающийся костёр
аутодафе с каким-то странным, недетским упрямством, морщась и оттопырив нижнюю
губу, будто выполняла неприятную, но в высшей степени необходимую работу. Носик
её подрагивал, она, казалось, вот-вот разревётся, но в глазах читалось что
угодно: отвращение, страх - только не любопытство. В этом маленьком человечке
будто был железный стержень. "Да что ж это! подумала Ялка. - Если это дитя
способно выдержать подобный ужас, стало быть, и я должна... Должна... Господи!
А что я должна? Что мне нужно делать? Господи, придай мне сил!"
Она беспомощно огляделась, и в этот миг воздух сотряс ужасный, страшный крик -
вопль человека, которого сжигают заживо. Октавия ахнула, закрыла лицо ладонями,
отвернулась и спрятала голову в Ялкиных юбках, но через миг-другой обернулась и
снова стала глядеть на костёр. По щекам её текли слёзы. У Ялки всё плыло перед
глазами. Она почувствовала, как Фриц толкает её в бок, повернулась и увидела,
как он что-то говорит, но не расслышала ни звука - между ними словно опустилась
прозрачная стена. Во Вселенной не осталось ничего, кроме этого немыслимого крика
травника, он словно выключил всё остальное. Мальчишка что-то кричал ей, потом
задержал свой взгляд на её раненой руке и вдруг, словно по какому-то наитию,
выхватил из-за пазухи свой стилет. Ялка равнодушно подумала, что он, наверно,
хочет ударить её, и испугалась, но только на миг, и то - за своё нерождённое
дитя. Но Фриц полоснул себя по ладони и выставил руку вперёд жестом, которым
издалека гасил свечу. "Кристиан! - прочитала она у него по губам. - Кристиан!"
Камни на его браслете бешено пылали красным. Или это были отсветы костра?..
Если стражники слышали его крик (а был ли крик? - спросила девушка себя и не
смогла ответить), то не придали ему значения. И только молодой монах у носилок
вздрогнул и вскинул голову. Мгновение он колебался, затем схватил кувшин - как
будто для вина - и стал проталкиваться к фургончику. Вокруг все ругались,
толкали его локтями, а он упрямо пробивался вперёд. Ялка поняла, что сейчас
должно что-то произойти - не может не произойти, и ей снова стало дурно. Снова
возникло ощущение пустоты - холодной бездны за спиной, откуда потянуло
сквозняком и тленом. Дым ел глаза, она задыхалась. Брат Томас всё протискивался
вперёд, брат Себастьян не заметил его ухода, но стоявший у носилок Мартин Киппер
вдруг увидел девушку (сегодня он был трезв) - и разглядел её лицо. Ялка увидела,
как он пучит на неё свои желтушные глаза, как открывает рот, протягивает руку... и
с изумлением глядит на свою грудь, откуда кажет окровавленный железный зуб
заточка серого клинка. Миг - и клинка уже и нет, а есть лишь Киппер, оседающий
на землю, и стоящий за его спиной Гонсалес, возвращающий меч в ножны. Всё это не
заняло и двух секунд. Наивно было думать, будто этого никто не разглядел, но
словно какая-то серая пелена накрыла их обоих. Все видели. Никто не обратил
внимания. "Второе дерево", - подумала Ялка. "Именем Лиса, amen", - прочитала она
по губам маленького испанца; лик его был одухотворённым и почти восторженным, на
костёр Мануэль даже не смотрел.
Пузырь звенящей тишины вдруг сомкнулся и лопнул, ворвавшись в уши людским
гомоном, треском поленьев и ужасным, запредельным криком.
Травник горел. Рубаха, вымазанная маслом, превратила его на несколько мгновений
в жуткий пылающий факел, а затем облетела чёрными хлопьями, как листва с осенних
деревьев, оставив его обнажённым. "Давай-давай! Гори в огне!" - орали солдаты.
Кто-то подпрыгивал, чтобы лучше видеть, кто-то, наоборот, опустился на колени и
молился. Где-то с другой стороны костра пьяно и визгливо хохотала женщина.
Оранжевые языки пламени лизали травнику ноги, цепь не давала упасть или сделать
шаг, он рвался, бился головой о столб, разрывая мышцы, выворачивая суставы - и
непрерывно кричал, кричал, кричал! Он призывал Бога и сыпал проклятиями, ругался
и молил своих палачей на всех языках, пока наконец не осталась только одна
фраза, будто травник растерял все другие слова. Ялка сперва не могла разобрать,
что он кричит - за гулом толпы ей показалось, что это какое-то заклятие на
тарабарском южном наречии, но после нескольких раз внезапно она поняла.
"Яд и пламя! - кричал он. - Яд и пламя!!! Яд и пла-амя-а!"
Аутодафе... Сожжение живьём... Безумнее, ужаснее картины трудно вообразить! После
всех этих дождей дрова были сырые. Холодный ветер относил дым в сторону -
осуждённый даже не мог задохнуться и хотя бы этим облегчить свою участь...
Смотреть не было сил. Не смотреть - тоже не было сил.
Фриц сжал руку девушки в своей, раненую ладонь пронзила боль.
- Сделай что-нибудь! - прокричал он ей в лицо, для чего ему пришлось
приподняться на цыпочки. - Сделай что-нибудь: он же умирает!!!
Ялка не ответила, только слёзы текли из её глаз. Фриц выругался и вдруг ударил
её по щеке. Наотмашь, ещё раз и ещё.
- Приди в себя! Вспомни, что сказала кукла! Он на тебя надеялся, а ты... ты...
- А что я?.. - прошептала она. - Меня... уже нет...
Голова её кружилась, ладонь ощущала странный ток - будто по ней струилась сила,
что-то колючее, холодное, наполненное клокочущими пузырьками. Ей было страшно.
Внутри неё царила пустота, за спиной скалила зубы бездна.
Тем временем Томас протолкался к фургону. Он был помят, разбил свой кувшин, но
это не помеш
...Закладка в соц.сетях
