Жанр: Фантастика
Жуга 4. Кукушка
...ю куртку, всё
время ёжился и зевал. Под глазами его набрякли мешки.
- Вы стали плохо спать, - заметил Мануэль.
- И не говорите, - печально согласился итальянец, - С тех пор, как сожгли того
рыжего монаха-лекаря, со мною сам не понимаю, что творится. Иной раз думаю, что
я схожу с ума.
- Отчего же?
- Куклы, mon ami. - Бородач похлопал по сундуку за своей спиной.
- А что куклы?
- Сам не понимаю. - Взгляд Барбы сделался задумчив. - У меня такое впечатление,
что они... как это по-фламандски... animationi...
- Ожили?
- Si, ожили. Всякий раз, когда я открываю сундук, они лежат по-другому, не так,
как я их положил. Пьеро всё время перебирается к Коломбине, пёс будто треплет
Арлекина, а этот негодяй Пульчинелла вообще прячется по углам, на самом дне.
Перед каждым представлением я подолгу не могу найти нужную куклу, они будто
прячутся. Ночами там будто кто-то шуршит, смеётся, шепчется... Верите ли - я стал
закрывать сундук на замок, иначе боюсь оставаться один. Не жизнь, а просто
кошмарный сон. Я так устал от этих кукол!
- По-моему, вы переутомились. На вас слишком сильное впечатление произвело
аутодафе.
- Может быть...
- Если вы никогда раньше не присутствовали на казни, это может вызвать
потрясение. Я неоднократно... Сагау! Что это там?
Теперь и Барба услышал какие-то крики, поправил очки и разглядел, как справа под
деревом двое человек мутузят третьего. Как раз в этот момент они повалили его на
землю и стали пинать, а тот сжимался в комок и пытался прикрыть руками голову.
Барба натянул поводья, но Мануэль, не дожидаясь остановки, уже соскочил с
повозки и бежал к ним.
- Эй! Именем короля и закона, остановитесь!
Двое обернулись и прекратили своё занятие. Кукольник смог разглядеть их и понял,
что это парень и девушка, одетая в мужской костюм. Парень был высокий,
голубоглазый, с круглой головой с короткой стрижкой. Оружия при нём не было,
если не считать ножа на поясом. Зеленоглазая ведьма с соломенными волосами была
ниже его почти на голову, а за спиной носила арбалет. Неподалёку стояли две
осёдланные лошади - соловая и серая в яблоках. И парень, и девица выглядели
сущими разбойниками, и в одиночку Барба предпочёл бы проехать мимо, но маленький
испанец, похоже, не боялся никого и ничего.
- Чего тебе надо, испанец? - с явным недовольством осведомился парень.
- Зачем вы избиваете этого несчастного? Прекратите немедленно!
- Это наше дело.
- В чём он виновен?
- Это тоже наше дело. А тебе-то что?
- Я альгвазил на службе короля, - объявил Мануэль, расставив ноги и кладя ладонь
на рукоять меча. Причём суровый тон, каким это было сказано, не оставлял никаких
сомнений в его правоте. - Если этот парень виноват, отведите его в город, где
его предадут справедливому суду. - Где ты видел справедливый суд в этой стране?
- усмехнулся беловолосый, плюнул и растёр. - За его преступление, испанец, ещё
не придумали казни. Иди своей дорогой. Мы как-нибудь сами разберёмся.
Лежащий на земле рыжий парень ничего не говорил, только зыркал глазами, глядя то
на испанца, то на своих мучителей, и придерживал отбитую руку. Молчание
затягивалось. Вдруг девица, не отводившая взгляда от серого меча Мануэля,
тронула своего спутника за плечо, поднялась на цыпочки и что-то шепнула ему на
ухо. Он вздрогнул и тоже прищурился на меч. Не оборачиваясь, что-то спросил у
неё уголком рта. Девица кивнула. Ещё мгновение парень колебался, потом махнул
рукой.
- Ладно, он ваш, - вдруг решил он, плюнул и толкнул носком сапога рыжего парня.
- Слышишь, ты? Вставай.
- Вставай, поганец! By Got, тебя даже убивать противно... Благодари Бога и синьора
испанца за свою паршивую шкуру.
Карл Барба был по-настоящему удивлён. Вряд ли они испугались - насколько
итальянец знал природу человеческой души (а он, как ярмарочный артист, обязан
был её знать), страха тут не было и в помине. Дело было совсем в другом, но вот
в чём - этого кукольник не мог уразуметь.
Парень с девушкой тем временем сноровисто забрались в сёдла и, не говоря ни
слова, пустили лошадей галопом. Пара минут - и они скрылись из виду. Наступила
тишина.
Рыжий парень встал.
- Благодарствуйте, сеньор, - сказал он и поклонился, кривясь на один бок. -
Ежели б не вы, они б меня забили, факт, забили бы.
- Это мой долг, - ответил Мануэль. - Почему на тебя напали?
- Это... долго объяснять.
- Как твоё имя?
- Я... Шнырь, - сказал он и повторил, словно боялся, что ему с первого раза не
поверят: - Меня зовут Шнырь.
Мануэль нахмурился и некоторое время молча и с неудовольствием созерцал
спасённого и потирал подбородок. В нём определённо было что-то неприятное, в
этом рыжем парне.
- У меня большое желание связать тебя и отвезти в город, - наконец сказал
испанец. - Но ладно. Ступай своей дорогой, в чём бы ты ни провинился, и больше
не попадайся. Ни им, ни мне.
Он резко развернулся и направился к повозке, придерживая меч и вышагивая, как
циркуль. Взобрался на козлы. Итальянец тронул вожжи, и тележка покатилась
дальше, скрипя и переваливаясь на ухабах. Рыжий парень смотрел ей вслед, потом
скривился в презрительной усмешке.
- Катитесь, катитесь, ублюдки, - процедил он сквозь зубы. - Будет время, я с
вами ещё потолкую, а сейчас есть дела поважнее. - Он потрогал челюсть. - Однако
ж здорово они меня отделали... Ладно. Тело молодое, выдержит. Хоть на что-то этот
придурок сгодился.
Шнырь повернулся и зашагал на север. Лицо его как-то странно изменилось, словно
он постарел сразу на несколько лет. Простоватое выражение слетело с него, словно
маска. Казалось, теперь за этим взглядом прячется совершенно другой человек.
Но этого уже никто не видел.
В тот день весны, будто по какому-то наитию, настоятель Геймблахской обители
цистерцианцев аббат Микаэль решил пройтись вдоль монастырских стен. Погода
благоприятствовала, время было ещё не позднее, и престарелый монах решил размять
ноги. Весеннее солнышко пригревало, снег таял, пробудившаяся после зимы обитель
полнилась трудом. Монахи прибирались, пилили дрова, чистили пруды и перекапывали
грядки. Давно исчезли следы прошлогоднего пожара, монахи перестали пересказывать
новициям историю пленённой ведьмы и сгоревших испанцев. Аббат пребывал в
прекрасном настроении. И в ту минуту, когда он проходил мимо ворот, снаружи в
них кто-то постучал. Привратник - молодой парнишка Аристид, временно заменявший
на этом посту заболевшего Иеремию, - поспешил открыть, и настоятель помимо воли
подошёл поближе - рассмотреть, кто к ним пожаловал.
А пожаловал монах (на этот счёт у аббата не возникло никаких сомнений), и он
явно долго странствовал, прежде чем прийти сюда, и дорога была нелегка. Всё
говорило об этом - и худое, измождённое лицо, и порядком выцветшая чёрная ряса,
и сбитый посох, и заросшая тонзура... Но было ещё одно обстоятельство, смутившее
аббата: этот брат-проповедник был болен или покалечен. Фигура его вся
перекосилась, он кренился при ходьбе направо, будто у него были поломаны рёбра.
Аббат нахмурил лоб, испытывая странное чувство - он явно видел раньше этого
монаха... явно видел, но когда и где - вспомнить не мог и потому только стоял и
смотрел.
Меж тем и пришелец неотрывно смотрел на него. Шли минуты, ничего не происходило.
Аристид затворил ворота и теперь лупал глазами, не решаясь заговаривать первым,
ведь известно, что сдержанность и молчание у бернардинцев - первейшая
добродетель. Наконец аббат склонил голову:
- Pax vobiscum, дражайший брат, - поздоровался он. - Какая нужда привела в нашу
скромную обитель брата доминиканца?
Ответ последовал не сразу.
- Pax vobiscum, аббон... - тихо ответил монах. Вы... меня не узнаёте?
Этот голос... При его звуках словно пелена упала со взора старого монаха.
Перед ним стоял брат Себастьян. Но в каком виде! Почти ничего не осталось от
прежнего, здорового, уверенного в себе и исполненного осознанием собственной
правоты посланца инквизиции. От монаха будто отрезали половину тела и стёрли ему
половину души.
- Иисусе... - прошептал настоятель, делая шаг вперёд, чтобы лучше рассмотреть
испанца. - Это вы! Но что с вами случилось? И где ваши люди и ваш ученик?
Доминиканец грустно улыбнулся.
- Всё в прошлом, дражайший аббон, - сказал он и повторил: - Всё в прошлом... Я
сложил с себя обязанности инквизитора. Капитул пошёл мне навстречу и, по
теперешней немощи, предоставил мне право отойти от дел. Я...
- Вы больны?
- Увы. Меня ранило ядром.
- Ядро? - Аббат наморщил лоб. - Это такая штука, которой стреляют из пушки? - Он
изобразил руками в воздухе шар и покачал головой. - Господь всеблаг, если
позволил вам выжить после такого... Как это случилось?
- Долгий разговор. Почти всю зиму я провёл в больнице ордена в Брюсселе, а как
потеплело, решил пойти сюда, чтоб встретиться с вами. К сожалению, в пути мне
пришлось задержаться - сами знаете, какие сейчас настали времена...
- А ваша миссия? Вы достигли своей цели?
Брат Себастьян задумался.
- Достиг ли я своей цели...- повторил он, будто вопрос был ему непонятен. - Можно
сказать, да. Достиг. Другое дело, что сейчас я не знаю, было ли это моей целью.
Дражайший аббон, снизойдите к моей просьбе: я бы хотел некоторое время пожить в
вашей обители.
Брат Микаэль не выразил ни удивления, ни тревоги, только чуть отступил с дороги
и наклонил голову, жестом приглашая пройти.
- Монастырь с радостью примет вас. Можете поселиться в лечебнице, или, если
хотите, киновия выделит вам тёплую келью.
- Если только это не затруднит братию. Брат Микаэль...
Аббат остановился. Оглянулся.
- Что? - спросил он.
Брат Себастьян приблизился. Посох его негромко стучал по оттаявшей земле.
Брат Микаэль... я бы хотел вам исповедаться.
- Исповедаться? В чём? Вы согрешили?
- Может, да, а может, нет, - уклончиво сказал испанец. - Теперь это решать не
мне. Я прикоснулся к загадке, но это было только начало. Я стал разгадывать её и
обнаружил тайну. Но когда я раскрыл и её, то прикоснулся к таинству. Но что это
за таинство, откуда оно взялось, где его истоки - мне неведомо. Теперь я не
знаю, как быть. Не знаю, что и кем было явлено мне. Не знаю, как мне снять с
души сей грех... а может, благодать.
Аббат на мгновение задержал свой взгляд на скрюченной фигуре брата Себастьяна, и
на лицо его отразилось понимание.
- Он вылечил вас, - утвердительно сказал он.
- В какой-то мере да, - медленно ответил Себастьян, будто подыскивал слова. - Но
этот случай... однозначно не истолковать. Его смерть исцелила меня или что-то
другое, но это было связано с ним. У меня было видение, и я... - Он шумно выдохнул
и покачал головой. - Я не знаю. Не знаю.
Брат Микаэль долго молчал. Долго-долго.
- Странно, - сказал он наконец. - Я всеми силами пытался объяснить, внушить вам
мысль оставить эту погоню и безрезультатно. А теперь вы сами... Что ж. Божьи
мельницы мелют медленно. Жизнь всё расставляет по местам, и я в который раз
убеждаюсь, что бессмысленно пытаться изменить что-то раньше времени. Идёмте,
брат Себастьян. Идёмте. Времена нынче суетные, а нам действительно есть о чём
поговорить.
- Яд и пламя! Волнуюсь, как в первый раз.
Жуга стоял в прихожей перед большим овальным венецианским зеркалом и оправлял
отороченную мехом чёрную мантию - подворачивал воротник, манжеты, сдвигал берет
то на лоб, то на затылок и вертелся, разглядывая себя со всех сторон, как
девушка перед свиданием. Ялка против воли улыбнулась, наблюдая из кухни эту
картину.
- Ну, ведь это и есть первый раз, - утешила она его.
- Да я не о том! - досадливо отмахнулся травник. -
Ведь ничего ж особенного - какая разница, в конце концов, один человек или
десять... А всё равно дёргаюсь.
- Всё будет хорошо.
Было семь часов утра. Весенний день выдался на славу. Стёкла в окнах уже
оттаяли, и, хотя в раскрытую форточку тянуло холодом, солнечные лучи пронизывали
комнату насквозь. На улице звенели птичьи голоса. С кухни тянуло запахами кофе и
корицы, из комнаты напротив - молока и мокрых пелёнок. Внезапно из этой же
комнаты раздался звонкий плач маленького ребёнка.
- Ну вот, - поморщился травник, - Тория проснулась, опять плачет. Да что ж это
такое... Только уложили!
- Ничего страшного. Иди. Я её успокою.
- Уж постарайся. Иди скорее к ней. Только не смей поить её какой-нибудь
гадостью.
Ялка фыркнула:
- Ох, Жуга, ты неисправим! Уж я как-нибудь сама разберусь, что делать с
малышкой. Моя подруга Жозефина ван дер Хуфен говорит...
- Эта твоя Жозефина ван дер Хуфен недавно трещала на улице с какой-то дамочкой,
как она даёт ребёнку тряпку с маковой настойкой, чтоб он спал и не плакал. Я
проходил мимо, они умолкли - думали, я не услышу. Ещё один такой "совет", и я не
пущу их на порог.
- Жуга, перестань! Ты же знаешь - я никогда такого не сделаю.
Ялка вознамерилась пойти в комнату, но тут ребёнок умолк, начал что-то лепетать,
как всегда, во все века лепечут дети в колыбели, и она осталась. Жуга надвинул
берет на брови, опять посмотрелся в зеркало, недовольно поморщился, но дальше
экспериментировать не стал, подобрал скатанные в трубку листы бумаги и
повернулся к Ялке.
- Ну, - он вздохнул, - пожелай мне удачи.
Ялка шагнула вперёд и обняла его. Закрыла глаза, зарылась носом в пушистый мех
ворота, ощутила запах новенького, необмятого сукна, уже успевшего тем не менее
впитать горьковатые запахи трав, розмарина и кёльнской воды, и с неохотой
расцепила руки.
- Удачи тебе, - сказала она.
Жуга улыбнулся:
- Ну вот наконец-то, а то слова доброго от тебя не дождёшься. Но всё равно,
почую, что малышка пахнет опием, - отшлёпаю обеих: и тебя и твою Жозефину.
- Ну уж нет! Ещё не хватало, чтоб ты шлёпал всяких Жозефин! Меня тебе мало?
Они рассмеялись, обнялись ещё, после чего травник вышел и закрыл дверь.
Ялка расправила передник, на всякий случай заглянула на кухню и торопливо
вернулась в детскую. Белокурая девочка сидела в кроватке и тащила в рот
берестяную погремушку, но, завидев маму, заулыбалась и потянулась руками к ней.
"Уже сидит! - с тревогой и одновременно с умилением подумала Ялка. - Ох и
бедовая будет девчонка..."
Она подхватила дочку на руки и поспешила к окну.
Испанцев давно уже не было ни в городе, ни в стране, но пресловутый "гезеллинг"
въелся в зеландскую кровь - больше никто не занавешивал окон. Зато весь
подоконник был уставлен горшками, в которых росли герань, столетник, картофель и
даже один красный тюльпан, подаренный Яльмаром. За чисто вымытыми стёклами
синело небо. Девушка выглянула наружу и успела увидеть, как травник дошёл до
угла, обернулся и помахал им рукой. Ветер трепал его рыжие волосы. Ялка
вспомнила, какие они густые на ощупь: на редкость густые для такого рыжего
цвета, не волосы - мех. Жуга стригся сообразно со своим теперешним званием и
положением, а по утрам причёсывался, но каждый раз его гребешок недосчитывался
пары зубчиков, а к вечеру травник снова ходил лохматый из-за вечной привычки
запускать пальцы в волосы, когда он задумывался над лабораторными склянками или
за письменным столом.
Ялка стояла и вспоминала, как они приняли решение остаться в Лейдене. Их
подвигло на это несколько причин, и первой была она сама: срок беременности был
немалый, роды были не за горами, и Жуга не хотел рисковать. Вторая - дом. После
голода, войны и чумы в городе освободилось достаточно жилья, чтобы на него упали
цены. С деньгами было туго, но они справились. Травник располагал некоторой
суммой, немного помог браслет Михеля, немного - Яльмаров подарок - два тюльпана,
один из которых оказался какого-то редкого сорта, с бахромчатыми листьями, и
Жуга, скрепя сердце, продал луковицу за бешеные деньги заезжему торговцу из
Вехта - "цветочного" пригорода Амстердама. Наконец, Золтан помог распорядиться
теми двумя домами травника - в Цурбаагене и Лиссе, сдав в аренду первый и продав
второй. Книги, препараты, утварь - всё, что некогда принадлежало какой-то
загадочной женщине по имени Герта, погрузили на баржу и до сильных холодов
доставили в Лейден, где травник уже присмотрел для себя и для Ялки подходящий
дом на тихой улочке. И третья причина, самая, быть может, главная, была
следующей: в ознаменование героической обороны указом принца Оранского в городе
был основан протестантский Rijks universiteit te Leiden с четырьмя факультетами
- теологическим, юридическим, художественным и медицинским. Война ещё не
кончилась, да и университет ещё не родился, большинство приглашённых
преподавателей только думали, принимать или не принимать предложение горожан. И
тут удача улыбнулась травнику: вакансия адъюнкт-профессора на медицинской
кафедре оказалась свободна. Неудивительно - как правило, такие должности
получают люди, либо полностью лишённые амбиций, либо не желающие искать другую
работу, а травник относил себя и к тем, и к другим. Здесь важнее всяких денег
были документы. Жуга предъявил целых три свидетельства, что он прослушал
соответствующие курсы фармацевтического дела, анатомии и практической хирургии,
подписанных такими личностями, как Андрей Везалий и ему подобные, и сумел
заполучить это место. Проверять их подлинность ни у кого не было ни желания, ни
возможности - тот же Везалий, пользовавший самого Карла V, был обвинён
инквизицией в ереси за вскрытие трупов и отправлен Филиппом в паломничество в
Иерусалим, где и погиб на обратном пути. Судьба остальных немногим отличалась от
его.
Так или иначе, но к зиме дела начали налаживаться. Всё складывалось до
странности спокойно и хорошо. Кому-то впору было удивляться этому, но только не
Ялке и не травнику. Вокруг города чинили дамбы, налаживали насосы и ветряные
мельницы. Зима выдалась нелёгкая. Не хватало хлеба, угля, рабочих рук, но со
всех сторон в город везли припасы. Эпидемию чумы удалось остановить.
Война утихла, но не завершилась. Господа чиновники Генеральных штатов в Гааге
собрались, чтоб осудить Филиппа, короля Испании, графа Фландрии, Голландии и
прочая, согласно подтверждёнными им хартиям и привилегиям, за всё его
надругательства над благословенными Нижними Землями. И Филипп был низложен в
Нидерландах, а печати королевские сломаны. Фрисландия, Дренте, Овериссель,
Гельдерн, Утрехт, Северный Брабант, Северная и Южная Голландия, всё побережье от
Кнокке до Гельдерна; острова Тексель, Влиланд, Амеланд, Схирмонг-Оог, от
Западной Шельды до Восточного Экса - всё это было накануне освобождения от
испанского ярма.
Мориц, сын Молчаливого, продолжал войну, а скоропостижная смерть де Реквесенса
принесла еще большую пользу делу восставших областей. Наёмники отличались
храбростью, но не дисциплиной, а генералы смотрели сквозь пальцы на их
бесчинства. Уже при Реквесенсе возник мятеж из-за жалованья, теперь он охватил
всю армию. Брюссельский верховный совет рыцарства, заменивший на время
правителя, принужден был сам обратиться к жителям края и просить их взяться за
оружие, чтобы удержать бунтующие войска. Войско взяло Антверпен и Маастрихт и
страшно опустошило их. Антверпен постигла ужасная участь: испанские солдаты так
обогатились грабежом, что делали золотые рукоятки к кинжалам и золотые шлемы.
Антверпен от этого так и не оправился. В довершение всего, когда Восточные
Нидерланды отделились от провинций, оставшихся за Испанией, голландцы закрыли
устье Шельды для судоходства. Главным торговым и промышленным центром стал
Амстердам.
Но травника и его избранницу всё это уже мало интересовало если кто и знал хоть
что-то о будущем этой страны, это были они. В ту же зиму они обвенчались по
протестантскому обряду, хотя могли выбрать любой: в Северных, свободных
Нидерландах была провозглашена свобода вероисповедания. А в начале декабря у них
родилась дочь, которую назвали Викторией и в честь победы, и просто так. Но это
имя, чересчур пышное для обычной девочки, не прижилось, вскоре сократившись до
простецкого Тория. Она очень походила на мать, в ней было совсем мало от
Михелькина, только глаза. Травник любил её как родную, то есть, если вдуматься,
настолько, насколько вообще мужчина способен полюбить грудного ребёнка.
Что до самого Михелькина, то он долго колебался, выбирая между Капштадтом и
Парамарибо, и наконец к исходу зимы нанялся на корабль и отплыл в Южную Африку.
Почему-то после этого Ялка почувствовала странную горечь и облегчение. В глубине
души она надеялась, что никогда больше с ним не встретится, но при взгляде на
дочь всякий раз невольно вспоминала о нём.
Травник давно скрылся за поворотом, а она стояла с дочкой на руках, смотрела на
островерхие крыши, крытые черепицей и серым шифером, и продолжала вспоминать.
Тория сосредоточенно играла лентами материного чепца. А та думала про Яльмара с
Октавией - как они встретились, как потом уплывали домой, на острова, о Фрице, о
кукольнике. Ветер трепал её короткие, толком ещё не успевшие отрасти волосы. Ей
не хотелось думать обо всём, что произошло в последние два года. Прежний мир
кончился, ушёл в сказки, в легенды, стал прошлым навсегда. Ей было ясно, что,
даже если что-то пошло не так, всё равно ничего не изменить, надо жить дальше.
Она во многом сомневалась, но у неё снова был дом впервые с того времени, когда
скончалась её мать (не могла же она, в самом деле, считать домом тёткино
жилище). Как это, оказывается, важно для женщины - иметь свой дом, хотя бы для
того, чтобы чувствовать себя защищенной...
Она опять подумала о травнике, о том, что их теперь связывало, и о том, откуда
всё это пришло. Сам Жуга считал, что в нём нет больше магии - энергия
рассеялась, и это, кажется, нисколько его не тяготило, наоборот, даже принесло
какое-то облегчение. В глубине души она подозревала, что частичка волшебства в
нём осталась, и в равной степени надеялась на это... и боялась. Она до сих пор не
могла поверить. Ей снились кошмары. По ночам ей слышались крики, мерещились
запахи дыма и горелой плоти, она просыпалась - и подушка её была мокра от слёз.
В такие минуты Ялка цеплялась за травника, прижималась к нему так, словно хотела
оставить у него на коже отпечаток своего лица. Жуга просыпался и гладил её
стриженую голову: "Ну что ты, успокойся, успокойся... Видишь: всё хорошо, мы
живы". Так она опять засыпала, если только эта возня не будила Торию.
И ещё она понимала, что теперь обречена всю жизнь гадать истинны его чувства или
нет и что же есть его любовь - была она уже тогда, в момент их первой встречи,
или зародилась позже? Или же вообще - пришла в последний миг? А может быть - тут
Ялке делалось нехорошо, - а может быть, она сама, вернув его из чёрного небытия,
без всякой задней мысли сотворила этот зов и поселила в его сердце? Ведь что-то
она пожелала для себя! Так чего же? Может, этого?
Тот ли он, что раньше, или тот, каким она его себе придумала?
С другой стороны, подумала она, какая разница! Любая женщина обречена всю жизнь
задаваться этим вопросом и не находить ответа.
"Надо поменьше думать об этом!" - решила она, и с дочкой на руках направилась во
внутренний дворик, в маленький голландский сад с застеклённой оранжереей, где
белый посох травника, воткнутый в землю, дал первые побеги.
"У меня есть гнездо, - с улыбкой подумала она. - И я знаю, куда лечу!"
Она шла, и строки нового стихотворения словно сами собой слагались у неё в
голове. Подобное стало происходить с ней всё чаще. Видимо, дыхание Бездны Снов -
предвечный ледяной огонь, который опаляет души поэтов, пророков и мечтателей,
затронул и девушку тоже. Но это было всё, что она вынесла оттуда, и о том она не
говорила никому, поелику не подобает женщине писать стихи.
А если разобраться, то она и не писала их, а только думала:
Я ветер, что несёт осенние дожди,
Я отсвет фонаря, я шум прибоя.
Пускай идут года, ты только жди,
И я приду. Приду, чтоб быть с тобою.
Я лёд, я стылое дыхание зимы,
Я искры на снегу, огонь в камине.
Ты только помни: будем вместе мы,
Не верь тому, что нет меня в помине.
Я тихий перезвон весенних ручейков,
Я талая вода, я запахи сирени.
Придёт пора, я вырвусь из оков -
Я не погиб, я лишь уснул на время.
Я лето, жаркий полдень солнечного дня,
Я пенье птиц, я бурные пороги.
Ты только верь, ты только жди меня.
Я далеко, но я уже в дороге.
Год кружит карусель, но ты не торопись;
Ты не напрасно ждёшь и дни считаешь.
Я здесь, с тобой, ты только оглянись,
Ты оглянись - и ты меня узнаешь...
...А травник тоже шёл по улице, наступая на собственную тень, щурился на
мартовское солнце в лужах, и подбитые гвоздями каблуки его стучали по оттаявшей
голландской мостовой. С крыш капало. Университетский квартал давно проснулся,
все спешили на занятия. Знакомые студенты здоровались с ним, незнакомые косились
и на всякий случай тоже раскланивались, Жуга кивал им в ответ. Народу пока было
мало: не так уж много времени прошло после осады, город не успел привыкнуть к
мирной жизни, но всю зиму горожане и приезжие мастера строили и подновляли
здания, а желающие учиться - по одному, по двое - ехали сюда со всех концов
свободной Голландии.
Жуга перешёл по мосту через маленький канал, остановился перед трёхэтажным
строением красного кирпича. Здание было совершенно новым, сияло целенькими
стёклами; на стенах ни щербинки от пули, ни следа от удара ядром.
Здесь помещался медицинский факультет Лейденского университета.
Жуга помешкал в нерешительности возле входа и вошёл. На мгновение задержал
взгляд на двери, над которой в камне было выбито: "Hie locus est, ubi mors
gaudet succurrere vitae", и по лестнице поднялся на второй этаж, в аудиторию,
откуда доносился негромкий гул голосов, сразу смолкший при его появлении.
Травник поднялся на кафедру и оглядел собравшихся. Было их почти два десятка -
он видел их на зачислении, беседовал с каждым, а списки и сейчас держал в руках,
но всё равно никак не мог привыкнуть к своей новой роли.
Высокий парень в очках на длинном носу шагнул ему навстречу и отвесил поклон:
- Все готово, господин Лис.
- Очень хорошо, Бенедикт. - Жуга кивнул. - В таком разе приступим к занятиям. -
Он выпрямился. - Итак, добрый день, господа студенты! Позвольте именовать
...Закладка в соц.сетях
