Жанр: Фантастика
Жуга 4. Кукушка
... ветер свищет, в трубке тлеет уголёк,
Веселей смотри, дружище, путь неблизок, кров далёк...
Пять или шесть дней назад войска предприняли очередную попытку взять город
приступом. Сапёры подвели под стену мину и благополучно подорвали. Часть стены и
вправду рухнула, только пользы это не принесло: пролом был узкий, оборонять его
было нетрудно, и горожане без труда отбили штурм. Нападавшие потеряли под
стенами больше сотни ранеными и убитыми. Тут же последовала ответная вылазка, в
которой уже лейденцам всыпали по первое число. В итоге всё вернулось на круги
своя, а пролом в стене заделали. После этакой встряски всем требовалось
успокоить нервы, чем солдатня и занималась в обществе прожжённых маркитантов,
цыган, жуликов-виноторговцев и обозных шлюх с цветастыми кружочками на дутых
рукавах.
Ковыляют по курганам двое путников пешком -
Это я и Себастъяно ящик золота несём.
Мы лошадку схоронили, колымагу мы сожгли,
Шестьдесят четыре мили до жилья мы не дошли...
Войска стояли под стенами Лейдена почти год. Война превратилась в привычку.
Кострища погрузились в землю, палатки выцвели и истрепались. Царили разброд и
шатание. Не хватало дров, не хватало провизии, не хватало овса для коней. Баржи
и обозы шли с большими перебоями. В лесу переловили птиц, теперь ждали желудей.
Нельзя было ступить ни шагу на север или на восток: в лесах бесчинствовали гёзы,
а на море, вдоль побережья, от Флессингена до Гельдера, без устали крейсировали
корабли повстанцев под водительством адмирала Трелона - фрегаты, корветы и
большие шхуны в сорок тонн с двадцатью чугунными орудиями на каждой.
Но солдаты не гуляют по воде, а корабли не плавают по суше. Равновесие сил
сохранялось. Крестьяне прятали зерно, а скот отгоняли в леса и на болота. Все
окрестные деревни были не единожды разграблены, что, в общем-то, немудрено: сил
под Лейденом и впрямь сосредоточилось немало. Одной пехоты было пятьдесят семь
батальонов: двадцать пять отборных испанских, пятнадцать немецких и семнадцать
валлонских, а кроме них ещё четыре роты аркебузиров на двойном жалованье и ещё
швейцарские стрелки, ландскнехты с алебардами, несколько полков рейтаров,
шестьсот всадников валлонской конницы плюс малые охранные отряды, сапёры,
фейерверкеры и много артиллерии - двойные бомбарды, фальконеты, большие и малые
кулеврины, кулеврины-батарды, пушки простые и двойные, мортиры... Раз за разом
испанцы, союзные им валлоны, а также германские, французские, венгерские,
швейцарские и люксембургские наёмники штурмовали город и откатывались обратно,
на прежние позиции, за укрепления, рогатки и эскарпы. Откатывались, чтобы
отдохнуть, похоронить убитых и позволить ранам затянуться, а потом опять идти на
приступ. И так без конца.
Ковыляет по курганам путник с грузом на весу -
Это я без Себастьяно ящик золота несу.
Себастьяна из оврага просто выбраться не смог,
А моих следов зигзаги заметает ветерок...
Родригес пил и предавался воспоминаниям.
- Альберто! Хесус! - надрывался он. - Amigos! Con mil diablos... Хоть вы-то
помните Анхеля? Помните? Ах, это был солдат, лихой солдат! Да! Он был bravo, наш
Анхель, me pelo rubja, если вру! Он нож бросал на пятьдесят шагов и никогда не
промахивался. И как погиб-то! Как нелепо он погиб! А Санчес? Старина Санчес!
Этот-то и вовсе из-за дури свою голову сложил. Если бы Антонио и Фабио тогда не
напились и не устроили ту ссору, были бы сейчас живы и здоровы, сидели б тут все
трое - Фабио, Антонио и Санчес. Да... Ведь он был крепкий малый, его ничего не
могло свалить с ног! А желудок у него был - дай бог каждому такой. Солёную
треску он запивал молоком, как кошка, а потом мог выдуть кварту водки, и от
этого только становился здоровее. А в дыму задохся. Эх, видать, нам истинную
правду говорят, будто все беды от вина. Хосе! Хосинто! - Он толкнул ХосеФернандеса.-
Ты что, заснул там? Наливай. Выпьем, compadres! Выпьем за наших
погибших друзей, упокой Господь их души!
"Аминь! Аминь!" - отозвались все шестеро, выпили и шумно зачавкали варёными
колбасками, которыми был набит висевший над костром котелок.
Хесус де Понте оторвался от горлышка и перевёл дух:
- А-ах! Хороша водочка! Крепкая, на жжёном сахаре...
Где брал?
- В зелёном вагончике, у мамаши Кураш. А что?
- Хороша!
Певец у ближнего костра умолк (наверняка, чтобы тоже глотнуть вина) и только
после этого закончил:
Ветер горький, запах пресный, солнце пыльное дрожит,
А среди каньонов тесных ящик золота лежит.
А моих и Себастьяно вам костей не отыскать,
Наши души по курганам будут вечно ковылять...[92 - Стихи Михаила
Щербакова]
И больше он не пел.
Некоторое время все сидели молча, размышляя то ли над словами песни, то ли над
своими судьбами. Мануэль Гонсалес неотрывно смотрел в огонь, поглаживая меч,
лежащий у него на коленях. На мгновение воцарилась тишина, такая полная, что
стало слышно, как плещется вода в канале и хрустит сухая листва под ногами
дозорных. Ветер, налетавший резкими порывами, трепал косые лепестки огня, дул в
горло брошенной бутылки и производил унылый гул. Потом все стали обсуждать
положение повстанцев за стенами осаждённого города. Большинство сходилось во
мнении, что сидеть им там осталось недолго.
- Обжоры и пьяницы эти нидерландцы! - ругался Альберто Гарсия - лысоватый
здоровяк с мясистым носом. - Нам вот, испанцам, довольно двух фиг на ужин. А эти
ублюдки уже, наверное, подъели все запасы, перебили всех собак и кошек и теперь
грызут сыр из мышеловок и кожаные кошельки. Говорят, они жрут уже лягушек и
крыс. В городе чума. Так-то! Знай наших!
Насчёт "двух фиг на ужин" можно было и поспорить: сам он сейчас держал на
алебарде над огнём ощипанного каплуна и время от времени тыкал его ножом,
проверяя, насколько тот успел поджариться.
- Так им и надо! - поддакивал ему Хесус, и все кивали, соглашаясь. - Сколько
можно нам тут сидеть? Но ничего: подмоги им ждать неоткуда, а провизию так
запросто, как раньше, им не подвезти. Ещё месячишко-другой, а там нагрянут
холода - и мы возьмём их голыми руками. Сами нам ключи вынесут, на серебряном
блюде, ещё будут умолять, чтоб мы их взяли.
- Чушь! - орал Гарсия. - У них слабые стены, устарелые рвы, и больше ничего. А
наши мортиры бьют сорокашестифунтовыми ядрами, а это тебе не баран чихнул! И
потом какой там, к чёрту, голод, если они на ночь коров выпускают пастись?
- Иди ты!..
- Я сам видел! Я просто в темноте лучше вижу, это вы слепошарые. Говорю тебе:
есть только одни ключи от этого проклятого городишки, это наши пушки, и я не
хочу никаких других!
- Не хочешь, так иди под стену! Давай беги - там тебе всыпят горячих, обольют
кипяточком, сбросят на голову камешек величиной с корову, вот тогда попляшешь!
Это тебе не батальонный сортир приступом брать, как ты давеча, когда у тебя
живот скрутило. Шесть дней назад мы выпустили шестьсот ядер по Белым воротам, а
по Петушиным - ещё семьсот. И что? Прошла ночь и словно не было пушек! Всё
отстроили заново. У них там, наверное, запас камней на три войны. Caray! У них
даже женщины дерутся, а дети подтаскивают на стены корзины с камнями! Лично я
предпочитаю ждать, пока они там сами передохнут.
- Всё равно, - упорствовал Альберто Гарсия. - Думается мне, принц только из
честолюбия сопротивляется королю;он хочет, чтоб его боялись, - тогда он удержит
города как залог. Я слышал, герцог предлагал ему полное помилование и поклялся
вернуть ему и его людям все их владения, если тот покорится королю. Если это
случится, придётся снять осаду, и тогда получится, мы зря тут проливали кровь.
- Чтобы Оранжевый сдался? Как бы не так! Помилование, ха! Он же понимает, что
если и получит его, то только так же, как Эгмонт и Горн - с полным отпущением
грехов! Нет, нам придётся сидеть здесь до последнего.
Мартин Киппер поднял голову и мутным взором оглядел спорящих.
- Послушайте... что я скажу... - с трудом выговорил он, после чего уронил голову на
грудь и захрапел.
Все захохотали, но даже хохот не смог его разбудить. Тут вдруг послышались
надсадный кашель и шаги, и костёр осветил круглую физиономию полоумного Смитте.
- Мор!!! - крикнул он так громко и внезапно, что все вздрогнули.
- Тьфу на тебя! - выругался Хосе-Фернандес и перекрестился.- Чего ты людям покоя
не даёшь? Угомонись, иди спать!
Но толстяк и не думал "угомоняться".
- Мор! - снова повторил он и, воздев палец, обвёл всех сидящих строгим взглядом.
Ибо сказано в Писании: придут Четыре Всадника, а имена им - Мор, Глад, Война и
Холод! Они уже пришли в тот град земной! - Он указал на темнеющие вдалеке стены
Лейдена. - Хотите, чтоб они пришли сюда, за вами?
- Это что ещё за чудо?! - удивился Хесус, которого, казалось, вообще ничто не
могло пронять.
Родригес даже вздрогнул - так этот возглас походил на памятный крик Санчеса,
когда они впервые встретили безумного толстяка.
- Это Смитте, он ненормальный, - пояснил Хосе-Фернандес. - Мы нашли его, когда
искали рыжего колдуна. Отец Себастьян решил, что он может быть нам полезен.
- Колдуна? Какого колдуна?
- Травника, - пояснил Родригес. - Это травник по прозвищу Лис.
- Травник, травник... - проворчал каталонец, плюнул в костёр, почесал поясницу,
подумал и снова плюнул в костёр. - Он у меня уже в печёнках сидит, этот травник!
Этот brujo как арбузное семечко: чем сильней его сжимаешь, тем быстрее он
выскальзывает из пальцев. Жду не дождусь момента, когда на брошу ему верёвку на
шею!
- Хляби небесные, хляби земные... - вдруг отчётливо сказал Смитте. - Новый потоп...
новый потоп...
И умолк.
Тут снова раздались шаги, и из темноты возникла фигура человека.
- Buenos noches, caballeros,- грустно произнёс пришелец, останавливаясь так,
чтобы огонь освещал его печальный образ с длинными усами. Он стоял там, опираясь
на большую алебарду старой ковки с потемневшим древком и моргал. Было ему уже за
пятьдесят, и волосы его, там, где они выбивались из-под засаленного берета, были
совершенно седыми.
Альберто и Хесус на мгновение примолкли, но, узнав его, загомонили разом:
- О Хенаро! Это же Хенаро! Родригес, это же старик Хенаро, помнишь его? Ven
aqui, abuelo[93 - Иди сюда, дед (исп.)]. Держи флягу и подсаживайся к нам.
Пришелец с достоинством принял фляжку, сесть не сел, но вытер горышко и сделал
насколько больших глотков, после чего сказал, возвращая её Хесусу:
- Эстебано умирает.
- Voto a Dios! - воскликнул Хесус. - Эстебан Протеро?
- Si.
- Упокой Господи его душу! За священником послали?
Старик покачал головой:
- Это не нужно: его уже исповедовали сегодня вечером. Альберто закряхтел и обвёл
взглядом собутыльников.
- Надо бы сходить к нему, побыть с ним, что ли, - сказал он неловко и пояснил: -
При последнем штурме парню раздробило ногу камнем и пробило пулей грудь навылет.
Лекарь отнял ногу, мы уж решили, что парень выкарабкается, да, видно, не судьба.
Горячка, чтоб её...
- А сколько ему? - вопросил Хосе-Фернандес.
- Семнадцать. Первый бой - и сразу наповал. Ни одного реформата убить не успел.
- Pobre chico[94 - Бедный мальчик (исп.)]... Вот ведь как бывает. И впрямь тогда -
надо сходить. Мануэлло, ты же знаешь молитвы и сможешь прочесть всё, что надо.
Не будить же отца Себастьяна для этого.
- Vamonos.
- Andamos.
- Пошли.
Все разом встали и направились за стариком Хенаро, оставив Киппера храпеть у
тлеющих углей, - всё равно добудиться его не было возможности.
Идти пришлось совсем недолго. Возле ложа умирающего уже собралось человек
двадцать, включая профоса в коротком испанском плаще и высокой шляпе и полкового
лекаря в чёрной мантии. Лекарь посмотрел на Хенаро и чуть заметно покачал
головой.
Несмотря на лихорадку, Эстебан Протеро пребывал в сознании. Грудь его тяжело
вздымалась и опадала, измождённое лицо блестело от пота, красивые черты исказила
боль. Не помогали ни водка, ни снадобья. Взгляд его блуждал по лицам стоящих
вокруг, в глазах блестела затаённая надежда, сквозь которую время от времени
проглядывал мучительный страх подступающей смерти. Парнишка боролся за каждый
вдох. Временами он судорожно кашлял, и тогда кровавые сгустки летели у него изо
рта. Тонкие, ещё не успевшие загрубеть ладони судорожно шарили по одеялу. Судя
по всему, конец его был близок. Все молчали.
- Sangue de Cristo... - высказался шёпотом Родригес. - Ведь и вправду совсем
мальчишка. Кто он вам, дон Хенаро?
- Племянник, так же тихо отозвался дон Херано. - Сын моей сестры.
Тут Эстебан захрипел и мучительно выгнулся. Все замерли. "Отходит",- тихо
выговорил кто-то. Мануэль читал Pater noster.
И в этот миг по рядам пронеслось шевеление. Родригес поднял глаза и увидел, как
люди расступаются, пропуская к умирающему какого-то человека в монашеских
одеждах. Шёл тот совершенно молча, только посох стукал по земле; на одном боку
его была большая сумка, с другого боку шла собака - совершенно белая, огромная,
без поводка. Это не столько удивляло, сколько настораживало и пугало; круг людей
сразу стал шире, словно солдаты боялись к нему приближаться. Никто не произнёс
ни слова.
Монах склонился над Эстебаном, потрогал ему пульс и обернулся.
- Нагрейте воды, - распорядился он.
- Зачем вода-то, padre?! - изумился профос. - Разве это нужно для отходной?
- Не надо отходной. Его ещё можно спасти.
Все разом посмотрели на дона Хенаро - старик уже встал на колени, сложил ладони,
опустил глаза и истово молился. Некоторые последовали его примеру. Родригес
неотрывно глядел на монаха.
- Пресвятая Дева! - вымолвил он наконец. - Кто это?
Альберто Гарсия закивал и наклонился к нему поближе.
- Никто не знает! - зашептал он Родригесу в самое ухо. - С тех самых пор, как,
значит, кончилась та стычка, он приходит по ночам и лечит всех... кого попало
лечит: раненых, больных, умирающих - всех, на кого махнул рукой наш коновал.
Порой с того света вытаскивает! Молись, Альфонсо, может быть, у нашего Эстебано
появился шанс.
- Он что, живёт здесь, этот монах?
- В том-то и загвоздка! Никто не знает, откуда он приходит и куда потом
девается. Его даже дозорные не видят.
Все зовут его "брат Якоб", но в народе ходит слух, будто это сам святой Бернар
со своим белым псом... Сперва его пугались и стреляли в него несколько раз, и даже
попадали, но он всегда возвращается. Ох, смотри, смотри: а парню-то и впрямь как
будто лучше! Успокаивается, задышал нормально, кашлять перестал... Que milargo[95
- Какое чудо! (исп.)]! Неужели выживет?
- Dios me Perdone!
- Не богохульствуй, лучше помолись!
- Эй, там! Despacio[96 - Потише! (исп.)]! - рявкнул профос в их сторону.
Хосе-Фернандес угрюмо теребил свою бороду. Обернулся к Родригесу.
- Какое знакомое лицо, сказал он. - Где я мог его видеть?
- Не знаю, - словно со стороны услышал Родригес собственный голос. Ноги его были
будто ватные. А Мануэль ничего не сказал.
В аудитории было холодно, облезлые колонны серого песчаника поддерживали низкий
подвальный свод. Стены были в потёках селитры. Ученики нещадно мёрзли. Бенедикт
ван Боотс в этом смысле ничем не отличался от остальных: он застегнул куртку на
все пряжки, пуговицы и крючки, покашливал и дул в кулак. От свинцового карандаша
стекленели пальцы, всё время приходилось отогревать их за пазухой. Ныла ссадина
под глазом.
Прошло больше года с тех пор, как его отец, Норберт ван Боотс, снабдил сына
небольшой денежной суммой, пополнил запас красок и кисточек и дал ему свой плащ
на меху и отцовское благословение на поездку в Лейден для учёбы в классе
господина Сваненбюрха. Флорины быстро кончились - ушли за аренду чердака,
перекочевали в кошелёк мастеру, истаяли в студенческих пирушках и походах по
девицам; краски с кисточками делали своё дело, но и только; отчее благословение,
конечно, незримо осеняло и поддерживало юношу на тернистом пути начинающего
живописца, но в повседневной жизни от него было мало пользы. А вот без плаща
процесс обучения премудростям художества и графики вполне мог сделаться
мучительным. Сейчас, по крайней мере, хоть шея и плечи не мёрзли.
В разгар лета многие подвалы в городе хранили зимнюю прохладу. Жители
пользовались этим, чтобы хранить провизию, битую птицу и рыбу, а также вино и
пиво. К осени закрома опустели - уже по крайней мере месяц все питались одною
картошкою. Запасы этого непопулярного в народе овоща неожиданно стали настоящим
спасением для горожан. Сперва, когда начали кончаться другие продукты, хозяйки
состязались в умении готовить экзотические земляные яблоки, изобретали какие-то
новые блюда и при встрече на улице долго обсказывали друг дружке разные рецепты:
"...и тушить на среднем огне с салом и петрушкой, ни в коем случае не на большом и
не на малом - слышишь - боже упаси!.." Затем, когда подвело животы, стало уже не
до изысков. Картофель ели варёным, с кожурой, без сала, и никто не жаловался.
Лейденцы мучительно взирали с осаждённых стен на вытоптанные поля и ближние
леса, в которых испанцы съели всё живое, но держались из последних сил.
Когда Бенедикт прибыл в этот город, никто не думал, что начнётся осада. Все
говорили об этом, но где о том не говорили? Когда ж испанцы в самом деле осадили
Лейден, они никак не ожидали, что этот слабый, плохо укрепленный городок решится
оказать такое крайнее сопротивление. Горожане сумели отбить несколько первых,
самых яростных атак, и долго хорохорились, подначивали друг дружку, опрокидывали
кружки в погребках и тавернах, а потом собирались на площадях, где говорили
речи, кидали шапки и грозились закидать ими испанцев. В оружейных мастерских
ковали оружие и раздавали его всем желающим. Все ходили радостные, возбуждённые
и злые, со дня на день ожидая подхода войск принца Оранского. Бенедикт, хотя и
обзавёлся шпагой, по причине близорукости, врождённой хлипкости и чужеземного
происхождения в боях участия не принимал, но сразу примкнул к сочувствующим,
вместе с ними пил для храбрости и за победу, стыдил паникёров и не раз стоял на
городской стене, через очки наблюдая, как войска идут на приступ под
воинственные крики "Сантьяго!" и откатываются назад под градом камней, стрел и
не менее воинственные крики "Да здравствует гёз!", Ветер трепал его волосы,
развевал его плащ, и он чувствовал себя сильным и мужественным, хотя втягивал
голову в плечи, когда вокруг свистели пули и стрелы, вздрагивал при каждом залпе
аркебуз и с бьющимся сердцем делал зарисовки. Раз он отошёл, и его мольберт
продырявила испанская пуля, и он гордился этой дыркой как настоящим ранением.
Но проходили месяцы, а помощи всё не было - принц был разбит на суше, под его
рукой остались только северные острова и кучка городов на побережье. Лишённый
продовольствия, добрых вестей, а частью и надежды, Лейден сделался уныл и сер, а
его жители замкнулись, стали мрачными, всё чаще огрызались и посматривали косо
на немецкого художника. Выбора у них не было в любом случае: все лейденцы знали,
что их ждёт, коль город будет завоёван; ещё свежа была в их памяти ужаснейшая
участь Гарлема, взятого после семимесячной осады кровавым приспешником Альбы
доном Фадрике, Гарлема, жители коего были повешены и потоплены без различия пола
и возраста. Лейденцы говорили, что будут защищаться дотоле, пока останется у них
пища, и что в случае крайности они съедят свою левую руку, чтоб драться правой.
Было страшно. И всё равно Бенедикт обожал этот город с его маленькими каналами и
площадями; он влюбился в острые силуэты его готических церквей Синт-Питерскерк с
пятью величественными нефами и Хохландсе-керк, когда-то перестроенную из часовни
святого Панкраса, в каменные кружева городской ратуши, в людные набережные
канала Рапенбург, в замок Харальда-датчанина на острове и в здание Весов на
рыбном рынке, в громаду старой тюрьмы Гравенстен с красно-белыми ставнями, за
которой так удобно устраивать дуэли, в его шумный порт на главном Рейнском
рукаве, который опустел только с осадой; он зауважал его мужественных сынов и
без памяти втрескался в его пылких дочерей, которые умели так заразительно
смеяться и так нежно дарить свою любовь ему, нескладному носатому германцу в
роговых очках. Юность, буйная студенческая юность щедро даровала ему свои
свежие, хотя и горьковатые плоды, оставляющие на губах привкус шального ветра,
синего порохового дыма, поцелуев, красок и варёного картофеля с петрушкой, того
самого, который на среднем огне "...и ни в коем случае не на большом, и не на
малом - слышишь - боже упаси!..". По сравнению с этим учёба в классе живописи
казалась чем-то нудным и второстепенным. Но господин Сваненбюрх даже в войну
никому не давал поблажек и являлся на занятия застёгнутый на все пуговицы,
неизменно важный, желчный и преисполненный достоинства, и требовал того же от
студентов.
Ученики рассаживались по своим местам, некоторые сосали трубки, хотя курить не
дозволялось. Бенедикт вошёл, помахал двоим-троим друзьям, обнялся с Францем,
Яном и Корнелисом, похлопал по спине юного Лукаса - тот опять дремал. Рядом с
ним сидел Ромейн, помешанный на моде и уже мечтательно рисующий кокетливую
женскую головку в уголке листа; Бенедикт дал ему щелбан, увернулся от ответного
удара линейкой, показал нос и по ходу дела заприметил какого-то незнакомого
светловолосого парня в уголке, возле колонны, очевидно новичка, хотя откуда
взяться новому ученику в осаждённом городе? Должно быть, это был студент из
медиков, которые присутствовали тоже - человек двенадцать. Рядом с ним скучал
Эмманюэл - худой, чахоточный брабантец лет пятнадцати, предпочитающий портретам
жанровые сценки и интерьеры. Особо замечательными - просто живыми - у него
получались зарисовки старого рыбного рынка Висмаркта. Бенедикт сделал в памяти
пометку подойти и расспросить его о белобрысом, раскрыл мольберт со знаменитой
дыркой, разложил на полочке карандаши и уголь, тронул ссадину под глазом,
завернулся в плащ и стал ждать. Сегодня был урок анатомии. На столе возле
кафедры, накрытое полотнищем, лежало человеческое тело; снаружи виднелись только
голые жёлтые пятки. Из-за осады недостатка в мертвецах не было: уж на это дело у
войны хватало щедрости. Анатомический театр да ещё театр военных действий -
такова была единственная жатва Мельпомены в эти дни: обильная, кровавая и вряд
ли благодатная. Но публичное вскрытие и зарисовка - всё это попахивало
святотатством, как ни посмотри, да и не каждый родственник согласится отдать
родного человека наглым школярам для выдирания кишок. Как правило, их сразу
хоронили. То же и заразные больные. Другое дело - чей-нибудь бесхозный труп, как
в этот раз.
Над самым ухом раздалось вдруг жизнерадостное "Салют, Бенедикт!", кто-то хлопнул
его по плечу, и на скамейку рядом с ним плюхнулся Рем. Расплылся в улыбке,
подмигнул, скинул с плеч мольберт и начал устанавливать треногу.
- Где глаз подбил? - осведомился он.
- А, - небрежно отмахнулся Бенедикт. - Испанская пуля.
- Такая же, как на мольберте? Хех! Шучу, шучу. Чего дрожишь? Первый раз на
вскрытии?
- Первый раз, - признался Бенедикт. - Только я не боюсь. Это от холода.
- Хех! Все так говорят, - усмехнулся Рем, сноровисто раскладывая стойки и
перекладины и вгоняя деревянные штырьки в пазы. - Я тоже в первый раз дрожал как
цуцик. Я был в Амстердаме - помнишь, я рассказывал, как ездил туда с отцом? Эх,
Амстердам! - мечтательно вздохнул он и достал трубку. - Потрясное местечко, не
чета нашему Лейдену! Так вот, было это в январе, за три года до войны. Как раз
накануне казнили Ариса Киндта - ох и знатный был ворюга! А труп его отдали для
публичного вскрытия в зале собраний гильдии хирургов. Я тогда учился анатомии у
доктора Тульпа и тоже пошёл посмотреть. Так там такое случилось! Был там один
дядька, врач-хирург. Нет, ты слушай, слушай: он привёз учеников, а многие были
из купеческих семей - брезгливые такие, белоручки. Так они только морщились,
отворачивались и плевались. Не хотели смотреть, в общем. Тогда их учитель
рассвирепел и приказал им... - Тут Рем прервался, чтобы прикурить от свечки. -
Приказал...
- Что? Что он приказал?
Рем огляделся, наклонился к Бенедикту и поведал заговорщицким шёпотом:
- Он приказал им рвать трупы зубами!
Бенедикт отшатнулся:
- Быть не может!
- Истинный крест! Вот как сейчас тебя - сижу и вижу: рвали как миленькие! Все
тогда опешили, уйма народу в обморок хлопнулась... Кроме меня, конечно.
Бенедикта снова передёрнуло.
- Да всё равно не верю!
- Ну, верить или не верить - твоё дело, а я рассказал.
Рем откинулся назад, полюбовался установленным мольбертом и с довольным видом
затянулся трубочкой. Бенедикт ощутил облегчение и вместе с тем тоску. Что да, то
да: застать подобную сцену - это не каждому дано. Везёт же некоторым... С другой
стороны, избави бог от такого зрелища! Он представил себе, как мордатые
купеческие сынки, кривясь и морщась, впиваются зубами в мёртвую плоть, и не
знал, смеяться ему или плакать. Да... Наверное, это было самое потрясающее, что
можно увидеть в медицинском деле; удивительнее зрелища представить невозможно.
Он покосился на Рема и снова вздохнул.
В отличие от большинства учеников, Рем был местным уроженцем. Бенедикт, лишённый
папочкиными стараниями всяческих иллюзий насчёт своих способностей, признавал за
этим парнем редкостное дарование. Он с одинаковой лёгкостью работал и
карандашом, и маслом, его наброски отличал какой-то особенный, "летящий" штрих,
а в портретах наблюдалась удивительная живость. Под его карандашом любой бродяга
с улицы обретал благородный облик, а важный дворянин казался ближе и доступнее,
чем в настоящей жизни. Складки ткани, тени, волосы, глаза, суровые мужские лица
и волнующие изгибы женских тел - всё ему удавалось. Даже придирчивый герр
Сваненбюрх порою одобрительно кивал при взгляде на его эскизы и наброски.
Тем временем дверь отворилась и в аудитории показались герр Сваненбюрх
собственной персоной и хирург в сопровождении ассистента. Герр Сваненбюрх взошёл
на кафедру, сурово оглядел собравшихся, откашлялся и начал.
- Сегодня, - объявил он, - вам невероятно повезло. Вы будете наблюдать вскрыт
...Закладка в соц.сетях
