Жанр: Фантастика
Жуга 4. Кукушка
...я... Отдых длился первые три
дня, потом настала скука, а потом - раздрай и беготня с пожаром и стрельбой. Вот
и сейчас они выехали засветло и спешно: брат Себастьян, брат Томас, два
стражника, десятник и аркебузир, чья аркебуза ехала в обозе, а сам он стал
меченосцем. Маленький отряд пополнился тележкой и вторым конём, принадлежавшим
Золтану (а до того - гарлебекскому палачу), но и только.
Алехандро Эскантадес и три его товарища остались лежать на монастырском кладбище
под четырьмя одинаковыми скромными католическими крестами.
Настоятель монастыря, снаряжая отряд в дорогу, предложил взять проводников в
лице кого-нибудь из братии, но Себастьян отказался.
- Мы не заблудимся, - сказал он. - И не нуждаемся в защите. Но всё равно примите
мою благодарность за это ваше предложение. Pax vobiscum, брат мой. Я не забуду
ваше содействие следствию и вашу доброту.
Аббат поклонился в ответ: "Pax vobiscum", и ворота за ними закрылись.
Животные шагали бодро. За время, проведённое на монастырском подворье, они
повеселели и заметно раздались в боках. В жизни и в быту бернардинцы
придерживались строгости и аскетизма, не балуя себя сытостью и разносолами, но
рабочую скотину содержали в лучшем виде - всё время, проведённое на монастырских
пастбищах и в монастырских же конюшнях, ослы и конь исправно получали полную
мерку овса и охапку доброго сена.
Животные, как уже было сказано, шли резво, но и люди не отставали: дороги близ
монастыря были великолепные, часть даже вымощена деревом, и, если б не жара,
путь был бы в удовольствие. А к ночи стали на большой привал. По дороге попалось
несколько трактиров, но из-за жары припасы портились, ночь обещала быть тёплой,
и брат Себастьян решил не тратиться на стол и кров. Расположились возле
маленького леска.
Мануэль Гонсалес пребывал в рассеянном расположении духа и обычно перед трапезой
куда-то уходил. Золтан мог только догадываться, зачем он это делает, но думал,
что, наверно, это как-то связано с мечом. Может, он молился ему, а может,
проводил каждый вечер в бдении над оружием, как рыцарь перед посвящением. Он
спал не больше четырёх часов, вставал с рассветом и ложился позже всех.
Глаза маленького аркебузира теперь всегда сияли отсветом почти религиозного
экстаза.
- Я что-то не возьму в толк, что мы теперь-то здесь делаем? А? - вопросил у
Хагга Иоганн Шольц, переворачивая длинные полоски шкварчащего мяса. Лопаткой ему
служила длинная железная хреновина из арсенала пыточного мастера, которой
отгибали кожу и сдирали жир при прижигании железом. Это обстоятельство могло
подпортить аппетит, но Золтан рассудил, что этакий цинизм вполне (и даже более
чем) допустим для палача.
- Лис убежал, - рассуждал тем временем Иоганн.- Так? Так. И девка испарилась:
фьють - и нету. Сбежала, нет - не важно. Важно то, что мы не можем ей теперь
ничем помочь. Не можем, а? Не можем. Так какого чёрта?
- Брат Себастьян потребовал, чтоб мы с ним ехали, вот мы и едем.
- Ну и что, что монах потребовал, чтоб мы с ним ехали? Он-то думает, что вы на
самом деле герр Мисбах, но вы же не Мисбах! Значит, наше дело теперь сторона. Мы
сто раз могли удрать, да и сейчас ещё не поздно. Бросить эти сундуки с
железками, распрячь осла - и ходу, как в старые времена. Ни одна ищейка не
догонит. А? А то, пока мы здесь зады морозим, там моя корчма, поди, совсем уж
развалилась.
- Говори потише, Дважды-в-день. - Хагг покосился на солдат, но у них как раз
поспела каша, и они всецело были заняты едой. - Говори потише. Ведь об этом
знает только Мануэль, для остальных мы по-прежнему палач с помощником.
- Да, чёртов мальчишка пока молчит, - признал Иоганн. - Даже не пойму, чем вы
его так купили! Сам стал не свой, как подменили: в глаза не смотрит, только
вверх, говорит загадками, бормочет что-то... Знаете, как он вас называет, когда со
мной говорит? "Рыцарь-сарацин"! Во как! Ни больше ни меньше! И вздыхает так,
почтительно-почтительно.
А как орал, что всех зарежет! Ох, не приведи Господь, как ляпнет что-нибудь
этакое своему доминиканскому попу или его служке - пропали наши головы. С чего
всё это, а?
- Зачем ты спрашиваешь? Меча не видел?
Отчего же? Видел. Меч, потом как будто стала чашка, а потом - опять меч. Ну так
и что ж? С вами я ещё и не такое видывал. Мало ли у вас в запасе колдовских
штучек!
- Чего ж тогда ты на колени падал? А?
- А чтобы подыграть вам, вот и падал. Опять же снизу нападать сподручнее:
известно дело снизу-то любой противник мягче... Я ж не виноват, что он заахал:
"Градаль! Градаль!" Тут бы мне и дать ему под дых, да вы меня остановили.
- Ты, Иоганн, невежда и болван, - усмехнулся Золтан. - Не знаешь рыцарских
легенд, вот и гадаешь. А этот парень бредит ими.
- Ну и чего, что бредит? Насколько мы ему можем доверять?
Безраздельно можем. Пока парень уверен, что у него в руках Святой Грааль, мы
можем из него верёвки вить, он только благодарен будет.
- "Градаль", "Градаль"... - пробурчал Иоганн. - Что это за Градаль такой, о
котором вы талдычите всё время? Меня, сказать по-честному, все эти сказки мало
трогают, моё дело - кружки да тарелки. Это когда-то, лет пятнадцать тому назад,
я мог такой ерундой себе голову забивать, когда по горам из озорства скакал, как
козёл, а о кубышке не думал. Ну так по молодости всяк не дурак рискнуть...
Золтан Хагг откинулся на снятое седло и задумчиво посмотрел на огонь.
- Нет, Дважды-в-день, это не штучки, - сказал он. - А если и штучки, то не мои.
И парень ближе к истине, чем ты считаешь. Это гномский меч, старинный, очень
необычный, у него своя история. Ты помнишь травника?
- Травника? Спаси Христос, а как же! А чего?
- Когда-то это был его меч. Потом, когда монахи разыскали Лиса и всадили ему
пулю в грудь, парнишка взял меч как трофей. А Хриз - меч не простой. Волшебный.
Признаёт не каждого.
- Ага! Так-так-так. - Иоганн заинтересованно подался к собеседнику. - Я от вас
уже слышал что-то такое. Дайте угадаю. Вы хотите, значится, сказать мне, будто
этого парнишку, этого задохлика-испанца, меч признал за своего?
- Ну, за своего или не за своего - не знаю, - откровенно признался Хагг. А вот
то, что он его слушается, нет сомнений. Правда, есть одна загвоздка. Если меч
меняет форму и становится другим, на это у него какой-то свой резон, у этого
меча. И травник худо-бедно с этим мог справляться. Мы же оба видели, как меч
стал чашею - вряд ли парень мог того желать. Мечтал, быть может, как школяр о
деве, но желать... Навряд ли. Парнишка возмечтал добыть Грааль - святую чашу,
самую таинственную христианскую реликвию? Меч предоставил ему такую возможность!
А это значит, меч ведёт свою игру. Угадывает тайные желания, чтоб подтолкнуть
нас в нужную сторону.
- В какую?
- Хм... в какую... - Золтан задумался. - Знать бы мне, в какую! Я даже не уверен,
что клинок на нашей стороне.
Послушайте, господин Зол... то есть, тьфу, чего я говорю... господин Мисбах! -
Иоганес вновь перевернул жаркое. - Что он вообще затеял, этот Лис, а? Помнится,
вы каких-то детей поминали. Может, всё-таки расскажете по старой дружбе, а?
- Да рассказать-то можно, - медленно, словно нехотя ответил Хагг, - только
смысл... Поймёшь ли? Я ведь и сам почти ничего не понимаю... Вот скажи мне, Иоганн:
у тебя есть мечта?
- Как не быть! Знамо дело, есть: чтоб корчма не разорилась, чтобы денег больше
было, да здоровья Бог дал, да чтобы дети на ноги встали...
- Нет, ну это-то само собой. А в целом, по жизни, о чём ты мечтаешь?
Иоганес фыркнул:
- Да когда мечтать-то? Некогда. Только и думаешь, где подешевле купить да как
продать, чтобы не разориться.
- Да. - Хагг повернулся на другой бок и вздохнул. - Как измельчали людские
желания! Никто уже не мечтает о мировом господстве, никто не хочет стать тираном
или освободителем, никто не мечтает о полёте, или чтобы дойти до края мира, или
чтоб море переплыть, или Господень гроб отвоевать...
- Ну, это вы хватили! Это пусть короли да императоры об этакой дурной мечте
мечтают - у них на это и время есть, и деньги, а мы люди простые, университетов
не кончали, нам про это думать грех.
- А если бы не грех, тогда о чём бы ты мечтал?
- Да ну, не знаю я! - поморщился Иоганн. - Нашли тоже о чём спросить. Когда был
молод, ветер в голове гулял, только и думал, что всю жизнь так буду - небо,
звёзды, горная тропа да караван с шальным товаром, вот и жизнь. Вечером - вино и
песни у костра, ночью - девка и любовь, под утро - снова караван и дальняя
дорога. Пусто в животе - плевать, моль в кошельке - плевать тем паче: как
пришло, так и ушло, завтра снова заработаю, моя удача - девка тёртая, приходит
дважды в день... А только все, кто так думал, теперь на виселице или с пулей в
голове, в земле гниют. Так что всё это чепуха, всё это лет до двадцати, а там,
коль повзрослеть сумел, так поумнеешь и начнёшь об жизни думать, а не об мечтах
дурацких. Дом, семья, детишки, деньги - вот настоящие мечты! А вы всё про какието
окияны, градали...
Золтан ехидно прищурился:
- Что ж ты в таком разе за мною-то увязался, а? Сидел бы дома, разбавлял себе
вино да набивал мошну. А так - от чего ушёл, к тому пришёл. Так получается?
- Ну что ж, - признал Иоганн, - оно, быть может, тут вы и правы. Захотелось
вспомнить молодость, на звёзды поглядеть, и всё такое. Можете считать, что так и
есть. Да только понял я, что и мечты тогда были пустые, да и дней тех не
вернуть. А так... посидеть у костерка, винца попить, мясца поджарить, а при случае
кому-нибудь по репе настучать - всё приключение! Вот только не пойму, к чему это
вы клоните, куда ведёте?
- А я вот долго думал насчёт того, чего бы я хотел... - Хагг задумчиво поднял
глаза в темнеющее небо. - Я ведь не рассказывал тебе, а между тем моя судьба
тоже не сахар. Вышло так, что я мальчишкой знался с гномами. И вот по дури спёр
у них игрушку, золотой биток. Пустяк, но двараги - чертовски обидчивый народ.
Они не стали мстить, отпустили меня, но что-то сделали со временем. И я выскочил
наружу лет на двести позже, чем вошёл.
- Да ну! - изумился Иоганн. - Быть того не может! Неужто не врёте?
- Хотел бы я соврать! Так вот. Я только после понял, как всё изменилось. Был
один мир - стал другой. Когда я попал под землю, Италия была лоскутным одеялом,
все дрались и грызлись меж собой, один город против другого воевал, на
императора чихать хотели, а сегодня говорят о едином Италийском государстве. То
же и Испания. Леон, Кастилия, Арагон - всё это уже в прошлом. Уже и Португалию
хотят к себе присоединить. А я скитался, я перебирался из королевства в
королевство, из страны в страну, был у турок, в Трансильвании, потом вот в
Нидерландах... И везде одно и то же - кто раздроблен, тех и бьют. И часто думалось
мне - вот бы всем собраться вместе да как вломить этим испанским сволочам! И
чтобы не было ни Фландрии, ни Зеландии, ни Ганнегау, ни Намюра, ни Брабанта, ни
Гельдерланда, ни всех прочих, а была б одна Голландия - не пальцы, а один кулак,
чтоб дал - и сразу насмерть! Чтоб наконец здесь можно было жить и заниматься
своим делом, и спокойно встретить старость, не опасаясь, что придёт какой-нибудь
толстопузый священник, утопит твою дочь как ведьму, сына заберёт в солдаты, а
тебя сожжёт как гёза и бунтовщика, только за то, что у тебя есть лишние флорины...
Когда началась война, мне показалось, так оно и будет.
- А вышло как?
- А никак. Боятся люди. Не хотят. Сколько лет уже воюют, а всё то же.
- Да, - признал Иоганн. - Мечта что надо! Только это вы хватили. Вы б ещё
Балканы вздумали объединить, скажем, Черногорию с Албанией. Или уж сразу - с
Грецией. Пфуй! Это что же получается по-вашему, что всё перемешается? И
амбуазское вино, и льежское, и бургундское? И гаудский сыр, и лимбургский, и
маасдамский - всё едино будет? Это что же, вместо "гауды" все будут говорить:
"голландский сыр", а вместо брюжского пива "голландское пиво"? И кружева все -
брюжские, льежские, брабантские, все будут называться "голландским кружевом",
без всякой разницы? "Голландский сыр"! "Голландская селёдка"! Вот умора! Смех на
палочке! Да никогда того не будет, хоть вы тресни, хоть я лопни!
- А вдруг?
- Да не бывать такому!
- Но посмотри: уже сейчас народы забывают, кто они, откуда. Старые племена так и
вовсе исчезли, в городах все пришлые, а называют себя не по роду, а по месту. И
это только первый шаг. Вот проложат нормальные дороги, станет удобно
путешествовать, торговля расцветёт, ещё сильнее всё сольётся.
- Да разве в Нидерландах будут когда нормальные дороги! - фыркнул Иоганн. - А и
проложат, всё равно чего-нибудь случится. Будут по цехам друг друга различать,
по занятиям, по лигам, по домам торговым, как-нибудь ещё. Вас послушать, так и
вовсе мир должен в одно объединиться, крещёного от мавра и жида не отличишь, а
этому уж вовсе не бывать! Это ж какая силища потребна! Это только если палкой
человека загонять. А палкой в рай насильно не загонишь, только в ад.
Золтан махнул рукой.
- Да мы давно в аду, - с горечью сказал он. - Сами не ведаем, что творим. Но
ладно. Не об этом я. Мне кажется, Жуга открыл способ, как сделать так, чтобы
такие мечты сбылись.
- Все?! - поразился Иоганн.
- Нет, конечно. Я не очень понимаю, но в его тетради было сказано о Силе. Будто
её скопилось столько, что надо только найти человека, который смог бы с нею
совладать, направить в нужное русло. Как поток из взорванной запруды.
- Скажете тоже... Ах ты ж! - Иоганн схватился за голову. - Так это он тогда о
жертве говорил? Он что, хочет тех троих детей кому-то в жертву принести?! Святсвят!
Так это что ж такое? Это ж язычество какое-то получается.
Хагг покачал головой:
- Не думаю. Просто дети тут определённым образом замешаны. Сам травник ничего не
может сделать - он как раз и есть та самая плотина. А вот кто будет мельницей на
той плотине, я не могу уразуметь. И теперь, когда Жуга вернулся, где-то что-то -
я уверен - в самом скором времени должно произойти! Должно - я чувствую! И
знаешь, не хочу упустить этот момент. И эти трое детей должны быть рядом. Все!
Хотя, по-моему, они давно уже не дети. Так вот: наш Томас, этот маленький монах,
как раз один из тех троих. Вот потому я и согласился следовать за ними, Дваждыв-день,
и потому мы с тобой и дальше будем притворяться. Понял? Э-хе-хе... Ну,
хорош томить - есть хочется. Давай снимай.
- Ах ты, и верно! Оп! Держите. Ну как?
- Кх-кх! О-ох, наперчил! - Хагг откусил кусок и помахал ладонью возле рта. -
Огонь!
- А вы вина глотните. Я хорошего вина припас, из крайней бочки. Помните, я
приносил, мы с вами пили? Аристид, хромая шельма, господам, значит, альгвазилам
дал другого, а меня не обманул - налил того самого, лучшего. Вон, в той бутылке.
- Благодарствую.
И оба замолчали, ибо известно, что хорошая трапеза располагает к благодушным
мыслям и таким же благодушным разговорам или же к молчанию. Иоганес Шольц и
Золтан Хагг, не сговариваясь, выбрали второе.
И в этот миг из темноты появился большой силуэт человека. Оказалось, это Смитте.
Будучи обнаруженным, толстяк выступил на свет и теперь таращился на Золтана и
Иоганна, комкая в лапищах катаную шляпу и шумно втягивая ноздрями воздух.
- А, это этот убогий, - прокомментировал Иоганн. - Пришёл на запах жареного.
Дать ему кусочек, господин Ха...гм... мастер Людгер?
- Дай, чего уж, - проворчал тот. - Всё равно нам всё не съесть.
Иоганн поддел с углей ещё одну полоску флеккена, подул на неё, чтоб остудить, и
протянул умалишённому:
- Держи, болезный, только не ожгись. И сядь - чего торчишь? в ногах правды нет.
Эх, грехи наши тяжкие...
Он перекрестился.
- Премного благодарен, господин Иоганн, - на удивление внятно и отчётливо
ответил "полоумный Смитте", взял мясо и уселся на бревно.
От неожиданности у Иоганна аж кусок в горле застрял, а Золтан вскинулся и
приподнялся, вглядываясь толстяку в лицо.
- Ты... - осторожно выговорил он.
- Я, Золтан, я, - ответил "Смитте", развеивая всякие сомнения. Откусил кусочек
мяса и поморщился: - Ох, наперчили! Яд и пламя!
Иоганн наконец прокашлялся и приложился к бутылке, чтобы промочить глотку.
- Вы уж, сударь Лис, того... поосторожнее, - пожаловался он, оглядываясь по
сторонам. - Хотя б предупреждайте, ведь нельзя же так людей пугать! Мы же
думали, что это как бы он, а это как бы вы.
- А что, сразу не заметно? - поинтересовался "Смитте".
- Не заметно.
- И вправду, - согласился Золтан. - В прошлый раз так пузана колбасило, мы
думали, копыта отбросит... А сей час - ничего, вид как вид.
- Я научился, - мрачно усмехнулся травник в шкуре полоумного налётчика и
потянулся за бутылкой. - Это оказалось не так сложно. Хотя по-прежнему противно...
Я уже полчаса у их костра сижу и слушаю, о чём они болтают.
- Ничего себе! - восхитился Золтан Хагг.- Ну и шпион бы из тебя получился! А что
болтают?
- Разное, - уклончиво ответил "Смитте", откусил кусок и принялся жевать. Пряный
жир потёк у толстяка по подбородку. - Вы куда идёте?
- Я не знаю.
- Можешь как-то убедить монаха, чтоб он шёл, куда нам нужно?
- А куда нам нужно?
- К северному побережью.
- К се... Так мы туда и движемся! Нас всех ведёт мальчишка: этот брат Себастьян
беседует с ним каждый день, и тот говорит, куда идти.
Толстяк нахмурил лоб.
- Мальчишка, да... - пробормотал он. - Забавно. Может быть, он тоже что-то
чувствует, а может, даже знает. Так или иначе, к ним мне подойти не удалось: они
меня прогнали. Ладно. Постараюсь навещать вас. А пока...
- Эй, постой! - Хагг поднял руку. - Подожди. Я хотел спросить: что ты задумал?
Ты всегда уходишь, не договорив. Скажи прямо, чтоб нам больше не гадать! Ты
думаешь о жертве, да? О жертве?
Травник помолчал. Поднял взгляд.
- Да. Можно сказать и так.
Золтан почувствовал, как по спине его забегали мурашки, будто костёр исчез, а за
спиной разверзлась бездна. Сразу стало холодно и неуютно, потянуло сквозняком.
- И... это будет кто-то из детей?
- Детей? Каких детей? - не понял "Смитте". Вдруг лицо его вытянулось. - Золтан,
да ты что... - проговорил он. - Или ты плохо меня знаешь?
- Но для чего? Во имя Господа, скажи мне тогда, для чего?
- Но я почти всё сказал тебе тогда, в лесу. Она - кукушка. Ткач. Верней сказать
- ткачиха. Вторая половина. Мир сумеет измениться, только если она...
Тут из темноты вдруг раздались шаги и громкий хруст валежника, а через секунду к
их костру из леса вышагнул Мануэль Гонсалес. Вышел и замер, близоруко оглядывая
всех сидящих около костра. Фальшивый Смитте враз умолк, бросил долгий,
исполненный странного выражения взгляд на маленького испанца (а точней - на меч,
висящий у того на поясе), вслепую нащупал бутыль с вином, поднял её и присосался
к горлышку. Кадык его задвигался. Все трое с молчаливым изумлением наблюдали,
как кварта преотборного вина из бочек бернардинского монастыря исчезает в его
бездонной глотке. Ещё немного - и бутылка опустела, а толстяк всё как бы пил и
пил, покуда вдруг не понял, что вино закончилось. Как только это произошло, он
как-то сразу весь обмяк и со стуком уронил бутыль на землю.
Глаза его были пусты.
Смитте оглядел по очереди всех, сидящих у костра, потом вздохнул, засунул палец
в нос и с глубокомысленным видом стал им там ворочать. Все молчали, только на
углях чадило и потрескивало, подгорая, жареное мясо.
- Donnerwetter! - выругался Золтан, плюнул и ударил по коленке кулаком.
Красная повозка ясеневого дерева с жёлтым тентом из кортрейкской парусины
неторопливо продвигалась по дороге. Снедала жара: последние дни выдались на
удивление тёплыми. Природа радовалась: всё росло и расцветало, повсюду летней
песнею жужжали пчёлы и шмели, в траве, лишь стоило остановиться на ночлег,
стрекотали ночи напролёт кузнечиковы свадьбы.
Людям было хуже. За дорогой следил в основном Йост - он хорошо знал здешние
места. Музыканты шли пешком и вяло переругивались, господин Карл Барба всё
больше похрапывал, укрывшись в тени парусинового тента; ребятишки укрывались там
же. Новичок - беловолосый дудочник, держался молча, будто размышлял о чём-то, и
шагал размеренно, как заведённый механизм. Все предложения сесть в повозку он
вежливо отклонял и продолжал идти, надвинув на глаза широкий замшевый берет,
чтобы прикрыть от солнца белое лицо. Фриц часто (и всегда - неожиданно) ловил на
себе его пристальный взгляд и спешно отворачивался; сердце у него начинало
страшно колотиться, в горле становилось сухо. Почему - он сам не знал. Это не
было испугом или смущением, просто его не оставляло странное чувство, что когдато
раньше, в прошлом, он уже видел эти синие глаза, но где и как - не
вспоминалось. Он мучился этим вопросом два дня, пока его не осенило: этот ван
Хорн чем-то походил... на травника Жугу. Совсем чуть-чуть - не голосом, не
внешностью, не чертами лица, а именно взглядом, выражением глаз. Это было какоето
наваждение.
Продвигались гистрионы медленно - от одного колодца до другого, часто делали
привал, а если попадался постоялый двор, то всячески тянули время, чтобы
засидеться подольше. Вот и сейчас вся гоп-компания остановилась в маленькой
корчме и, заказав кому чего, сидела в ожидании обеда. Они заметно продвинулись
на север, здесь уже ощутимо пахло морем. Корчма была построена исключительно
занятно: часть её уходила в старый и наполовину срытый холм или курган, откуда,
прямо из травы, торчали дымовые трубы. Там же размещались погреба. Из-за этой
хитрой планировки летом тут всегда была прохлада, молоко и пиво подавали в
запотевших кружках, а зимой наверняка всегда было тепло. Где-то близко, видно,
находились старые каменоломни, где добывали известняк; пол в питейном зале был
посыпан мелом, мгновенно впитывавшим запахи и сырость. Это было бы приятно, если
бы не так сильно пачкало ноги - лестницы и полы в комнатах на втором этаже были
белыми, белая пыль витала в воздухе, от неё першило в горле и всегда хотелось
пить, а ежели тебе встречался пьяница, его всегда можно было опознать по белым
бокам, испачканным от падений под стол. Неподалёку находился колодец, так что
недостатка в воде не было, а две деревни, малый тракт и Лейденский канал
исправно поставляли корчме посетителей. Вдалеке, цепочкой, уходили на север
песчаные дюны. Среди странников это место было известно как "Песколаз".
Хозяйствовал здесь Хендрик Ян Зандконнинг[83 - Зандконнинг (голл.) - песчаный
король]. Фриц нашёл это забавным.
Пока ждали обеда, закусывали устрицами - все музыканты оказались большими
любителями этого деликатеса; они вооружились ножами и принялись за дело. Хозяин
притаскивал сетку за сеткой, и плоские зеландские устрицы дюжинами исчезали в
желудках бродячих артистов, приправленные солью, уксусом и оливковым маслом.
Кукольник, Октавия и Фриц от остальных не отставали, и только Йост не проявил к
дарам моря никакого интереса. Некоторое время в трактире раздавалось только
щёлканье створок, хлюпанье, с которым путники высасывали сок, да сдержанное
крепкое словцо, когда нож соскальзывал и резал пальцы. Пахло уксусом и мелом.
Когда первый голод был утолён, непримиримые Феликс и Тойфель тут же заспорили,
какие устрицы вкуснее: французские Prat Ar Couni, Brelon из Бретани, MarenneOleron
с побережья Ла-Рошели или Gravettes d'Arcachon с их ореховым привкусом.
Оба за время своих странствий перепробовали их неимоверное количество и в итоге
сошлись на том, что местные зеландские если и не самые замечательные, то ни в
чём не уступают французским и уж куда лучше дорчестерских или колчестерских.
- Говорят, в Парамарибо устриц столько, что там их ракушками улицы мостят, -
сыто отдуваясь и удовлетворённо цыкая зубом, подвёл итог трапезе Тойфель.
- Иди ты! - вскинулся Феликс. - Быть того не может!
- Может, может. Они там на деревьях растут.
- Как на деревьях? Врёшь ты всё - не может быть такого. Где эта параба... мариба...
а?
- В Суринаме, в Новом Свете.
- А... ну, там-то запросто. Хотя, наверное, всё равно враньё.
После закуски Кастус зачерпнул воды и отправился умываться на двор. Карл Барба
вооружился ножом и стругал деревяшку, то и дело поправляя сползающие от пота
очки. Йоста Фриц потерял из виду, исчез куда-то и ван Хорн. Дер Тойфель у окна
возился со своим барабаном, Октавия сидела рядом - кулачки под подбородок, -
болтала ногами и, как обычно, сыпала вопросами.
- Дядя Тойфель, а зачем вы эти верёвки тянете?
- Зачем тяну? Да чтоб настроить.
- Настроить? - Голубые бровки девочки от удивления нахмурились. - Как это -
настроить? Разве барабан тоже надо настраивать?
- Конечно! Любой инструмент нуждается в настройке, - наставительно сказал дер
Тойфель. - Слышишь?
И он легонько ударил пальцами. Барабан отозвался низким гулом. Октавия послушала
и пожала плечиками.
- А у господина Карабаса тоже есть барабан, - сказала она, - и он его не
настраивает, только стучит.
- Да ну?
Правда-правда! Он у него лежит под куклами, в том сундуке.
- Тогда, должно быть, он у него совсем разваливается. - Тойфель выпрямился и
нашарил взглядом кукольника. - Эй, господин Каспар, или как вас там... Девочка
говорит, будто у вас есть барабан!
- Scuzi? - Карл-баас поправил очки. - A, si. Есть у меня барабан.
- Достаньте, я бы глянул.
- А зачем вам... Ах, ну да. Сейчас. - Он отложил нож, вышел и минуты через две
вернулся с барабаном. - Вот.
Дер Тойфель подхватил цилиндр, стукнул кулаком по коже и поморщился. Поворотился
к девочке:
- Вот, посмотри, послушай звук. Ударь сама. Давай смелей, не бойся.
- Вовсе я не боюсь!
Октавия размахнулась и ударила так, что едва не упала с лавки. Несчастный
инструмент издал глухое "тбум", вполне пригодное, чтобы привлечь внимание (во
всяком случае, посетители в корчме заоборачивались), но Тойфель по-прежнему
выглядел недовольным.
- Разве ж это звук? - возмутился он. - Никакого тембра, какой-то шлепок. Эх,
господин кукольник, господин кукольник... нельзя же так запускать инструмент!
- А в чём, собственно, дело? - поинтересовался Карл-баас.
- Сейчас увидите. Верней, услышите. Так и быть, я вам его настрою.
- Ба! - подал голос из угла
...Закладка в соц.сетях
