Жанр: Фантастика
Жуга 4. Кукушка
... скрипач Феликс, которому уже принесли заказанное
пиво. - Настроит он вам барабан, как же! Вы посмотрите на него - он же точно
сумасшедший. Возится с этими колодами, будто со скрипками, да ещё и воображает
чёрт-те что. Да у него и слуха-то нет!
- Болтай, болтай! - огрызнулся дер Тойфель.- На твоей пиликалке не то что играть
- барабанить нельзя!
- Слушай его, девочка, он тебя научит на собак лаять... Лучше подойди потом ко
мне, напомни, я тебе покажу, как настраивают настоящий инструмент, а не это
помойное ведро!
Дер Тойфель проигнорировал последний выпад и принялся распускать узлы и
перетягивать верёвки, которыми были стянуты обе чайки барабана.
- Смотри, Октавия, смотри внимательно, - поучал он. - И вы, господин Каспар,
смотрите, пригодится. Хм... Вы, я вижу, пользуетесь колотушкой, а это маршевый
барабан, на нём играют палочками. Он двусторонний, у него две кожи: одна сверху
и другая снизу, видите? Сейчас мы малость их подправим. Сперва натягиваем
верхнюю, равномерно, так, чтоб не было пузырей и складок... Только не надо тянуть
всё подряд! По одному, по одному... так... Теперь стучим и слушаем, чтобы везде, у
каждого витка, была одна и та же нота... так... теперь вот так... Хо-хо! А ведь
неплохо получается! У вас хороший барабан, господин сицилиец, только малость
запущенный. Верхняя кожа и нижняя должны звучать в одном тоне, это называется
"звучать в унисон". Верхнюю мы натянем средне, а нижнюю настроим чуть повыше.
Верёвки тянем туго, но не слишком, а не то наш барабан получится трескучим... Ага
- слышите, слышите, как запело дерево?
То-то! Если вы играете вторую и четвёртую доли и вам не нужен отскок,
настраивайте ниже, но сейчас это не нужно. И торопиться ни к чему, стукнули -
прислушались, стукну ли - прислушались. Один барабан не похож на другой - разное
дерево, разная кожа... У каждого свой норов. Они будто живые. В одном помещении
они звучат божественно, в другом - отвратительно. Если хотите знать, что я на
этот счёт думаю, так, по мне, в этом есть что-то волшебное. Тут нельзя ничего
объяснить на пальцах, тут только уши помогут...
Фриц был настроен скептически, он вполне разделял мнение скрипача Феликса:
барабан и барабан - чего его настраивать? Но Тойфель говорил, тянул, подлаживал,
стучал по коже пальцами, его энергия была заразительна, свежа, в ней было что-то
дикое и первобытное, ему против воли хотелось верить. И вдруг... барабан зазвучал!
Кожа запела от легчайшего удара; звук расцвёл, стал круглым, полным и
действительно живым. Октавия восхищённо ахнула, остальные тоже переглянулись.
Карл-баас покашлял в кулак и поднял брови: ишь ты! Задира Феликс поджал губы. А
Тойфель встал, повесил барабан на плечо, поставил ногу на скамейку, взял на
изготовку палочки, выдохнул так, будто хватил самогонки, подмигнул Октавии и ну
выдавать бои и дроби! Пыль с потолка! Палочки так и мелькали, старая корчма
будто раздалась, стала шире - барабанный грохот раздвигал пространство, в окнах
завибрировали стёкла. Перепуганный хозяин выглянул из кухонного проёма и разинул
рот. Октавия зажала уши, но смотрела на Тойфеля едва ли не с восторгом. Фриц
тоже слегка обалдел.
- Эх, посторонись душа, перешибу! - воскликнул Тойфель, скаля зубы, выдал
напоследок оглушительную сдвоенную дробь, подкинул палочку, поймал, подкинул
барабан и тоже поймал и протянул всё Карлу Барбе. Итальянец, ошеломленно моргая,
уставился на свой инструмент как на какое-то чудовище.
- Слышали, а? - ликовал тем временем дер Тойфель. - Вот так и надо, так и
делайте теперь, как я показал, если хотите, чтобы сердце радовалось! Да держите
же, держите ваш барабан. Ох и гулкий он у вас! У моего кадло побольше, я поэтому
на верхнюю кожу набойку наклеил, а вам не надо - это в доме эхо от него идёт, а
там, снаружи, если площадь или улица, то в самый раз, лучше и не бывает...
Тут повариха кончила возиться со стряпнёй и подала вино, жаркое и тушёную
капусту. Все загомонили и полезли до стола. Корчмарь принёс им фасоль с толстыми
колбасками, хлеб и запотевший кувшинище с пивом и задержался у стола, вытирая
передником мокрые руки.
- Эк вы мне тут прогремели всё! - уважительно сказал он. Говорил Хендрик Ян
медленно, растягивая гласные, что сразу выдавало в нём уроженца Гельдерна. -
Вам, господин, в любом полку цены бы не было, такой вы ловкий барабанщик, -
продолжал он. - И вообще, я вижу, парни вы крепкие. Не туда ли направляетесь вы,
а-а? Небось завербоваться хочете в какой-нибудь рейтарский полк? А что нынче
люди там в цене.
- Пушечное мясо нынче в цене... с оттенком недовольства проворчал дер Тойфель,
однако разговор поддержал. - А что, любезнейший, солдаты часто ли сюда заходят?
- Служивые-то? Ча-асто, согласился корчмарь. - Бывает, что по нескольку раз в
де-ень. И то: с тех пор, как начали осаду, у меня другой-то публики мало, ма-ало
публики другой... А вы не в а-армию, значит. Ага... Ну, тогда вам надо бы направо
двигаться, направо, да. На север. Там же рынки, там зали-ив, каналы, корабли-и.
Вы ж понимаете, о чём я говорю, понимаете, да-а?
Появился Йост - вошёл и присел на уголке скамьи как бедный родственник. Сидевший
рядом Мартин Лютер нацедил ему вина, тот принял кружку с молчаливой
благодарностью, заел сырком и навострил уши.
- Может, понимаем, а может, и нет, - уклончиво ответил Тойфель, который, похоже,
взял переговоры на себя. Корчмарь вполне мог быть шпиком, мог работать на Корону
или на повстанцев, или быть, как это называется, "двойным флорином", то есть
работать на обоих. Остальные гистрионы медленно, но верно насыщались - это был
великолепный повод помолчать, пока дер Тойфель, как настырный крыс-разведчик,
"щупал обстановку". А что вокруг творится, что за слухи ходят?
- Всякие здесь, господин хороший, ходят слухи, всякие. А вы кто будете-то, а?
- А музыканты мы.
- Ах, музыка-анты... - протянул кабатчик. - Музыкантам хорошо-о: с таким занятием
везде-е работу можно подыскать. Ну, чего сказать... разбойников-то нынче нету, а
солдатики-то промышляют. Да и братцы-лесники пошаливают, только эти не за
деньги, а по убеждениям. И если вы - на север, к гавани, то можете езжать когда
хотите: тут я ничего вам посоветовать не могу - туда, если и ездиют, то больше в
одино-очку. Да. А коли вы до города (до войска, стало быть), то завтрева тут
маркитанты ехать мимо собирались, они всегда в конце недели ездят за товаром -
две большие повозки и пара солдат для охраны. С ними безопаснее, да заодно и
сговоритесь, если что... А что вы сами по этому поводу думаете?
- По како-ому?
- Да по поводу войны.
- В кружке пивной великая мудрость заключена, - задумчиво сказал хозяин корчмы,
склонив голову набок и глядя куда-то вдаль, за окно. - Посмотришь на неё - вроде
ничего тако-ого, приглядишься - всякая своеобразна, но суть-то одна-а. Из стекла
ль, из глины, деревянная, вместительностью разные, а всё едино - кружки. Главное
в каждой - наполнение. Наполнишь её пивом - будет один смысл, вином - другой, а
ежели водой - так вовсе третий. Так и человек: всяк ра-азный, а по сути всё
едино. Важно наполнение, только этим занимаются другие, я в эти дела не лезу.
Для меня все люди, как и кружки, всякие важны, я между ними разницы не делаю.
Как угоще-ение? Может, ещё чего принесть?
"Неси, неси! - послышалось со всех сторон. - Вина неси!" "И пива!" "Камбалы!"
"Яичницу и колбасы!" "Гороху!" "Каплуна!"
Пиво лилось потоками, кости трещали на зубах, колбаски лопались, как пузыри на
лужах в летний дождь. Рейно Моргенштерн, бывший у бродячих музыкантов кем-то
вроде казначея, покивал и выбросил из кошелька на стол два золотых. Кабатчик
подхватил их так ловко, словно проделал фокус, и исчез за занавеской.
Гистрионы сгрудились и зашептались.
- Что решаем? Куда двигаем? - осведомился Тойфель.
- Что решать-то, всё давно уж решено, - проворчал Кастус и рыгнул. Вытер
масленые губы. - Двигаем на север, к морю. Ясно же, что не получится иначе. Как
пройти, когда кругом войска?
- На севере тоже становится опасно, - потирая подбородок, возразил на это Рейно
Моргенштерн. - Если взять корабль, куда девать детей? А тащить их с собой -
всякое может случиться. - Предлагаешь бросить их здесь?
- Почему же бросить? - возразил дер Тойфель. - Ладная корчма! Хозяин не простак,
но и не сволочь, ради выгоды не станет всякой дрянью заниматься. Да и в конце
концов, ведь кто-то может и остаться с ними.
- Но не разделяться ж нам! Да и вообще, Йост всю эту кашу заварил, пусть и
расхлёбывает тоже он. Чего с нас взять? Наше дело маленькое. Ведь есть у них
хозяин - этот, с куклами, пусть он и остаётся!
- А если солдаты нагрянут?
- Спрячутся... А вы смотрите в оба, жрите сколько хочется, но пейте в меру,
особенно ты, Тойфель. А то найдёте на дне монету - и плакала свобода - молоти
потом вербовщика...
- Да будет тебе! Не впервой же.
- Именно, что не впервой...
Тут дверь корчмы со стуком распахнулась, и все взоры устремились на неё.
Воцарилась тишина.
На пороге стояли двое - белобрысый парень лет двадцати, по одежде и по виду -
обыкновенный крестьянин, и девушка в каком-то странном платье, будто наспех
сооружённом из подручных тряпок и суровых одеял. Оба выглядели измождёнными, с
ног до головы были выпачканы мелом и дорожной пылью. Они стояли и нерешительно
оглядывались. Девушка была босой, со сбитыми ногами, смотрела вниз; под ветхой
шляпой и намотанным в несколько слоев замызганным платком трудно было понять,
какие у неё голова и шея. Волос видно не было, только лицо.
- День добрый, - наконец поздоровался парень и откашлялся.
- Добрый день. - Кабатчик слегка поклонился.
- Здесь можно снять комнату? - нерешительно спросил парнишка и повторил, словно
боялся, что его не так поймут: - Комнату... можно снять?
- Отчего ж нельзя. Мо-ожно, - протянул хозяин. - А деньги у вас е-есть?
- Деньги... деньги да... есть. - Парень порылся в кармане и протянул тяжёлый,
странной чеканки золотой. - Вот. Кабатчик принял его, покачал на ладони и с
удивлением поднял брови.
- Хм! - сказал он. - На эту монету я могу подать вам гентской колбасы, большую
круглую яичницу, похлёбку с клёцками и ушки, жаренные в масле. А также пива и
вина.
- А комнату?
- И комнату, конечно. Может быть, желаете помыться?
- Да... Хорошо. Да.
Он даже не упомянул про сдачу, хотя следовало бы. Беловолосый парень, казалось,
не может оправиться от какого-то удара, потрясения или другого странного
события. Он говорил прерывисто, словно выталкивал слова, и с подозрением глядел
на каждого сидящего в корчме, но стоило ему встретиться с кем-нибудь взглядом,
парень торопливо опускал глаза.
Он осторожно взял свою спутницу за руку и двинулся вперёд, между столов. Народ в
корчме по-прежнему молчал - уж больно нелепо выглядела эта парочка. Во всяком
случае, вид у них был такой, словно они только что вылезли из-под земли. Женщина
шла неловко, как-то семеня, быть может, потому, что была в тягости (теперь,
вблизи, это стало заметно). Парень старательно избегал чужих взглядов.
Проходя мимо стола, где сидели Фриц, Карл Барба и Октавия (а также гистрионы во
главе с дер Тойфелем и Рейно Моргенштерном), женщина замедлила шаг, подняла
голову, посмотрела на них... и тихо охнула, закрыв ладонью рот. Фриц вдруг тоже
разглядел её вблизи. И тоже вздрогнул.
- Я... - потрясённо выдохнул он и умолк, увидав в её распахнутых глазах не только
изумление, но и мольбу: "Молчи!" В голове сделалось пусто и гулко. Не в силах
придумать ничего путного, он торопливо схватил ложку и, шумно чавкая, принялся
запихивать в рот еду, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не взглянуть на девушку
ещё раз.
Парень тем временем оглянулся, неловко потоптался, потянул девушку опять, и они
двинулись дальше. Октавия вертела головой и дёргала Фрица за рукав.
- Фриц, кто это? Ты её знаешь? Кто это? Ну Фри-иц...
Фриц не отвечал. Радость, ликование - всё это быстро ушло и сгинуло, теперь он
думал совсем о другом. Страх стянул его внутренности ледяным узлом, горох с
капустой застревали в горле и горячими комками проваливались внутрь; вкуса еды
он не ощущал.
- Странная деваха, - выразил общее мнение дер Тойфель, и все закивали. - Где я
мог её видеть?
- И я где-то видел! - подтвердил Рейно Моргенштерн.
"И я!", "И я!" - как стадо ослов, звякали все остальные.
Рейно нахмурился.
- Но где? - спросил он сам себя. - Не помню...
Все - музыканты, выпивохи, странники, кабатчик, кукольник и даже Октавия, - все
неотрывно буравили взглядами белые спины уходящей парочки, и потому никто, кроме
Фрица, не увидел дудочника ван Хорна, который стоял у входа, в дверном проёме.
Он тоже смотрел им вслед со странным выражением в глазах, потом повернул голову
к Фрицу, поймал его взгляд и приложил палец к губам в риторическом жесте
молчания.
И улыбнулся.
- Ты веришь в любовь?
Жуга повернулся на бок, чтобы посмотреть на Зерги. В отблесках костра её лицо
приобрело какие-то не свойственные ей обычно, странные черты. В последнее время
она сильно изменилась - черты её лица истончились, нос заострился, губы стали
тонкими, бескровными. Бесконечные преображения изматывали девушку, как тяжкая
болезнь, она лежала, завернувшись в одеяло и тесно прижавшись к травнику,
смотрела в пересыпанное звёздами светлеющее небо.
Зерги. Белая Стрела. Альбина. Сколько травник её помнил, она всегда была
поджарой, быстрой, энергичной девушкой, упрямой, скорой на дела и на суждения,
способной как на бешеные вспышки гнева, так и на внезапные порывы светлых
чувств. Её скрытность почти равна была по силе её искренности, а её понятия о
справедливости и чести определяла лишь она сама. Казалось, она всё время носит
маску и никому не открывает своего истинного лица. Но если на неё находило
желание поразмышлять, тем паче вслух, это был верный признак тягостных сомнений
и растерянности. В такие минуты следовало держать ухо востро: после них могло
последовать всё, что угодно, - от поцелуя в губы до стрелы в глазницу.
- Почему ты спрашиваешь об этом у меня? - мягко поинтересовался он.
Зерги посмотрела на него и усмехнулась.
- Кого же мне спрашивать? - горько сказала она. - Девчонку? Рутгера? А может,
Андерсона? Нет, Жуга, я знаю тебя много лет, и знаю точно - если ты ответишь, то
уж точно не соврёшь.
- А если не отвечу?
- И тогда не соврёшь.
Жуга смолчал и снова повернулся лицом к небу. Зерги не стала его беспокоить. С
другой стороны костра, укутанная в плащ, посапывала девочка, а чуть поодаль, на
ложе из утоптанной травы, улёгся Рутгер в волчьем облике. Он спал тревожно,
чутко, при каждом шорохе мгновенно просыпался и глядел на травника и Зерги -
пристально, недобро, но без злобы. И то хлеб, если подумать.
Жуга вздохнул. Прошёлся пятернёй по волосам.
- Не знаю, - наконец сказал он. - Я уже давно не думал о любви. По правде
сказать, любовь - это такая штука, которая не спрашивает, веришь ты в неё или не
веришь. От веры здесь вообще ничего не зависит. Когда я был моложе, я думал, что
любовь - это когда ты не можешь жить без другого человека, когда тебе плохо,
если этого человека не ту рядом. Потом, сколько-то лет спустя, мне стало
казаться, что любовь - это когда ты просто хочешь, чтоб любимый человек был
счастлив...
- Счастлив? - перебила его Зерги.
- Ну. Вот счастлив - и всё! Любой ценой. Я как-то даже не задумывался, что такое
счастье в её понимании, а иногда оказывалось, что для её счастья мне как раз
лучше бы уйти. - Жуга помолчал, будто его посетили какие-то воспоминания, потом
помотал головой и продолжил, но уже как то не очень охотно: Позже я думал, будто
любовь - это когда тебя понимают. А сейчас, когда ты спросила... Знаешь, ты,
наверное, будешь смеяться, но сейчас мне кажется, будто любовь это когда ты
просто можешь быть с кем-то вдвоём и не ругаться с ним. Или нет, пожалуй, не
так... Как бы это сказать... Ну, в общем, для меня сейчас это просто возможность
быть с кем-то потому, что хочешь быть рядом, и потому, что можешь. Можно
поворчать вдвоём, поругаться, что-нибудь натворить, набедокурить или что-то
вроде этого... очаг разжечь, обед сварить... поле вспахать, родить ребёнка, дом
построить... да наконец просто - сидеть и молчать вдвоём, и это будет по сердцу
обоим. Я тебя разочаровал?
- С тобой разочаруешься, как же... - проворчала девушка и плотнее завернулась в
одеяло. - У тебя всё время мозги набекрень... Травник хмыкнул:
- Сама виновата. Нечего было спрашивать.
- Да я не о том! - отмахнулась она. Закусила губу. - Странный ты человек, Жуга!
Поговоришь с тобой и удивляешься: чего я сама об этом не подумала? А с другой
стороны, ведь это только слова. Говорить-то ты мастер, айе, говорить многие
умеют. А на деле что? Ни черта на деле не получается. Вот ты, к примеру. У тебя
была такая, чтобы с ней вот так, как ты сказал, в огонь и в воду? А?
Жуга ответил не сразу.
- Была, - наконец сказал он.
- И где она сейчас?
- То в огне, то в воде.
- А ты тогда чего?..
Жуга опять повернулся и взглянул на девушку. Его запавшие, как в лихорадке,
голубые глаза в кругах бессонных синяков смотрели дико и пронзительно; он даже
не моргал.
- А я - и там, и там, - ответил он. - Жду, когда она хоть что-то выберет.
Зерги пробрал холодок.
- И чего я тебя, в самом деле, расспрашиваю... нарочито грубо проворчала она, в
основном, чтобы скрыть смятение. - Ни толку, ни понятия. Одна морока.
Заслышав нотки недовольства в её голосе, белый волк вскинул голову и уставился
на травника. Зерги и Жуга смотрели на него и молчали.
- Любишь его? - вдруг тихо спросил травник.
- Тебе-то какое дело...
- Я всерьёз спрашиваю, не злись. Любишь?
- Да, чёрт побери, люблю, люблю!.. - вдруг выпалила Зерги, будто признаваясь в
чём-то постыдном и ужасном, что немыслимо для человека, для женщины. По щекам её
бежали слёзы. - Что, доволен, да? Доволен? Всё б тебе раскладывать по полочкам,
да мозговать, да разговаривать! А сам-то что? By Gott! Да ты хоть понимаешь,
каково это, когда ненавидишь человека, съесть его готов со всеми потрохами,
дёргаешься, как на иголках, а сама таешь, чуть только он посмотрит на тебя, а
внутри тоже всё дёргается - дышать не можешь, если он рядом! У-у-м, ненавижу,
ненавижу!.. Ну, давай скажи ещё чего-нибудь!
Она умолкла.
- Он понимает нас? - спросил Жуга вместо ответа, всё ещё глядя на Рутгера.
- Что? А... Не знаю. Зерги вытирала слёзы так яростно, словно хотела содрать кожу
с лица. Всхлипнула. - Нет. Наверно, нет. А что?
- Да так, - пожал плечами травник. - Мы тут сидим, орём, а он только молчит и
смотрит. Даже не шевелится.
- Чужая душа - потёмки...
- Кто он такой?
- Рутгер? Обычное дело. Наёмник. Только я, как его увидела, сразу что-то этакое
поняла. Не могу я, Жуга, сил нет! Никогда со мною не было такого. Не любила
никого, айе. Учителя своего, Веридиса, даже его не любила, а так... благодарна
была, что подобрал, не бросил подыхать на улице... учил, воспитывал... арбалет мне
купил...
- А родители?
- А что - родители? Зерги шмыгнула носом, села и обхватила колени руками. - Маму
я почти не помню - мне пять лет было, когда она умерла. Отец - дурак и пьяница,
сперва мать забил, баб водил каких-то беспрестанно, дрался, потом сам утоп... чего
его любить? Ты... ну, это ты. Сам понимаешь... Только не обижайся, ладно? Это
просто... ну, такое чувство было... не любовь. Айе. - Зерги будто смутилась и
отвернулась. - Прости, я не хотела тебе такого говорить... А его я как увидела,
поняла - пропала! Куда он, туда и я. Уйти сил нет. Остаться так вообще кошмар. Я
сама не своя, когда он рядом. Вот ты говоришь, любовь - это когда можешь с кемто
быть и не ругаться. А я только и делаю, что с ним ругаюсь, а иначе страшно:
так хочу, чтобы он БЫЛ. Я такого никогда не чувствовала, это... это какая-то
сладкая мерзость. Когда он смотрит на меня вот так, у меня все мысли
разлетаются: пух! - и нету. Голова как надутый пузырь, только горошина катается
внутри, гремит: хочу, хочу, хочу! Не дай бог, сдамся. А то он скажет: "Прыгни с
крыши!" - прыгну, не задумаюсь. Прикажет: "На колени и лай по-собачьи!" -
грохнусь на четвереньки и загавкаю... Вот как сильно я его хочу! Понимаешь?
Гадство... - Она закусила губу и помотала головой; слезинки на её щеках уже
прокладывали новые дорожки. - Вот же гадство...
Она закрыла лицо ладонями. Травник молчал. Молчала и Зерги.
- День и ночь об этом думаю, - сказала Зерги наконец. - Вернее, ночь. Каждую
ночь. Всю ночь, айе. Днём я не думаю - когда я птица, я вообще не думаю. Там
только чувства, чистые такие, яркие, у людей так не бывает. Там, если охота -
так это ОХОТА, если злость - так настоящая ЗЛОСТЬ! Гадюку позавчера пришибла,
веришь ли - в жизни так азартно не дралась! А наверху - только полёт и ветер,
только небо и я! Каждое перышко плещет, глаза каждую травинку видят, куда хочешь
лети... А всё равно он свистнет - я к нему со всех ног... вернее, со всех крыл.
Сердце бьётся... - Зерги сунула ладони между ног и сжала колени. Опустила глаза.
Помолчала. - Когда обратно в человека превращаюсь, - продолжила она чуть погодя,
то что-то помню, что-то нет, но точно помню, что не знаю слов, не понимаю их,
когда я ястреб. Иногда жалко, иногда, наоборот, хотелось бы остаться такой. Не
всегда хочется думать... Ты не сердишься?
Да нет, пожалуй, не сержусь, - задумчиво сказал травник. - Знаешь, я тебя,
наверное, понимаю. То, о чём ты сейчас говорила, это ведь тоже любовь. Только
вот в чём загвоздка. Я долго думал об этом, пока однажды вдруг не понял, что
любви на самом деле как бы нет. То есть она, конечно, есть, но если ты не хочешь
её видеть и всё время отворачиваешься, злишься на себя, её не будет. Будет
только больно. Иногда, быть может, хорошо, но чаще - больно. Её, как счастье,
надо сперва выдумать, придумать, а потом самому в неё поверить. Я уже так не
могу. Не получается.
- Придумать или поверить?
- И то и другое... А ты уже свою любовь придумала, по-настоящему, а стало быть,
увидела. Поверить только не решаешься. Поверишь - будешь счастлива.
- А если не буду?
- Всё может быть... Жизнь - рисковая штука.
Оба долго молчали. Костёр почти погас. Небо на востоке начало светлеть. Вдруг
Зерги шумно и прерывисто вздохнула и придвинулась к травнику. Наклонилась,
опустила голову ему на грудь и закрыла глаза.
- Обними меня, - тихо попросила она.
- Зерги... - Травник в нерешительности поднял руку, но не прикоснулся к ней. -
Зерги, послушай... Не надо.
- Обними меня, пожалуйста, - упрямо, настойчиво повторила она. Жуга не видел её
лица, только стриженый мальчишеский затылок, но слышал, что девушка еле
сдерживает слёзы. - Ну, я прошу тебя...
Травник попытался отодвинуться, и Зерги развернулась к нему лицом. Стало видно,
как она грызёт костяшки пальцев.
- Ты...
- Жуга, - выдохнула она, подалась вперёд и ухватила его за рубаху. - Жуга, ну
пожалуйста... у меня никого нет ближе тебя. Ни сейчас, ни вообще. Даже Рутгер. Ты,
наверно, прав, но я больше не могу... не могу больше. By Gott, у меня живот
сводит, я вся мокрая. Я должна хоть что-то сделать, а то я голову сейчас об
камень расшибу! Прости меня, я... я не знаю. Когда мы натворили это, у нас не было
другого выхода, а теперь... Когда он человек, я птица. Дура с крыльями. Жру змей и
всяких сусликов, клююсь и гажу на лету. Как ему любить меня... такую? А мне что
делать? Что? Под собаку ложиться? Жуга, я прошу тебя. Один раз. Ну пожалуйста...
Её тонкие, необычно сильные для женщины руки словно жили своей жизнью - хватали
за рубашку, гладили, теребили. Травник не отвечал, не двигался, только молча
глядел на неё - без вопроса, без мольбы, без вожделения... А небо светлело.
Облака, подсвеченные снизу, блестели, словно чешуя макрели. Оглянувшись на
восход, не получив ответа, девушка издала короткий отчаянный стон, приподнялась
и дёрнула завязки на груди. Быстрым движением сбросила куртку, яростно вырвав из
рукава сперва одну руку, потом другую, и потянула через голову рубашку.
Обнажились плоский живот и маленькие груди, между которых на шнурке висел
наконечник от арбалетного болта. Она вся дрожала, и отнюдь не холод был тому
причиной. Не говоря ни слова, травник приподнялся и помог ей высвободиться из
тесных зелёных рейтуз, ещё мгновение потратил, чтобы снять свою рубашку, затем
так же молча обнял её и привлёк к себе.
- Какие у тебя глаза... - тихо выдохнула она. - Боже... какие глаза...
Зерги выгнулась, дышала мелко, быстро; на травника она почти не смотрела - в
разрезе век виднелись лишь полосочки белков. Губы её были жаркими, как огонь.
Жуга не стал сопротивляться и отдался на волю течения. Они слились, но то была,
скорее, не любовь, а сдавленная битва двух измученных людей, отчаянная,
страстная попытка поскорей, любой ценой достичь покоя и небытия, пустая радость,
отголосок смутного желания быть вместе, и не важно, с кем. Это больше походило
на схватку двух зверей - они метались, загребали землю, перекатывались в
зарослях петушьей лапы и куриной слепоты, скулили, были сверху, снизу, кусались,
царапались; спины у обоих были в кровь исполосованы травой. Звёзды побледнели и
успели исчезнуть, когда оба без сил рухнули на землю и замерли, тяжело дыша.
Вокруг была картина разрушения: трава помята, одеяла скомкались, одежда
разбросана, рубашки - чёрная и белоснежная - смешались, словно сброшенная кожа,
и переплелись друг с другом.
- Спасибо... - еле выдохнула Зерги и ощупью потянула к себе одеяло. - Ох какое же
тебе спасибо... Бог мой, как мне было плохо... и как стало хорошо! Ты только прости
меня. Пожалуйста, прости. Я не могла иначе, я, наверное, с ума б сошла, айе. Ты
не поверишь, Жуга, но я... Жуга?
Жуга?
Травник не ответил.
Зерги тихо коснулась его щеки и отдёрнула руку, будто обожглась. Укусила себя за
палец, посмотрела на восток, уже алевший во всю ширь, и снова повернулась к
травнику.
- Прости, лисёнок, - тихо сказала она. - Я хотела помочь, и я тебе помогу. Не
знаю, что ты задумал, но я помогу. Может, и не надо, но я это сделаю. Айе.
Когда через минуту или д
...Закладка в соц.сетях
