Жанр: Фантастика
Жуга 4. Кукушка
...и, как бы для починки плотин, но
здесь они разделились на маленькие отряды по пять-шесть человек и теперь
пробираются на суда, а те везут их морем к принцу. И так повсюду. Это настоящая
война.
- Так куда идём-то, Яльмар?
Тот помедлил.
- На Зеландию, в Эмден. Потом - на Лейден.
- Но туда же нет канала!
Я знаю, - устало сказал варяг. - Знаю. А теперь - всем спать.
НИКОГДА
Когда ты был мал, ты знал всё, что знал,
И собаки не брали твой след.
Теперь ты открыт, ты отбросил свой щит,
Ты не помнишь, кто прав и кто слеп.
Ты повесил мишени на грудь,
Стоит лишь тетиву натянуть;
Ты ходячая цель,
Ты уверен, что верен твой путь.
БГ. Второе стеклянное чудо
"Что есть жертва богу? Для чего её приносят?
Не было богов, которым бы не приносили жертв. Я мало сведущ в том, что касается
старых религий, но я знаю твёрдо: если отбросить всё, что связано с ритуалами,
жертва есть передача Силы. Но зачем? Неужели бог настолько слаб, что ему
требуется дополнительный источник Силы? Значит, есть какая-то другая сторона.
Быть может, это вопрос, доверия, и, жертвуя своим богам упитанного тельца или
кувшин молока, человек приносит клятву, заручается союзом с богом? Но так ли
это? Ведь в христианской церкви жертвы не приносят, но наоборот - вкушают Его
тело, претворённое в хлебы. Но ведь Иисус и сам был искупительною жертвой... Но
для чего тогда он был послан в этот мир? Не для распятия же, в самом деле! Так
для чего же? Понести на землю слово божье? Но всё (или почти всё), сказанное им,
уже было сказано до него, и даже таинство крещения существовало тоже - у
нинневитян. И люди не принесли его в жертву, а казнили как преступника, хотя
формальный повод был ничтожен - преступления как такового в его деяниях не нашли
даже сведущие в законах римляне. Порою может показаться, что он сам упорно шёл к
этой конечной цели. Нет, на деле всё не так; всему виною роковые обстоятельства,
раскол и римское владычество, но... ведь Иисус не мог не видеть и не понимать, что
происходит! Видел, понимал и - не свернул с пути, хоть знал, куда идёт. Так для
чего? Быть может, для того, чтоб изменить сей мир?
Первичные адепты - маги, чернокнижники, волхвы и ведьмаки, и проч. владеют малой
Силой. Подчиняют её травами, амулетами, заговорами и заклинаниями, составляют
травники и списки, всякие grimoires, и с того живут.
Колдуны высокого полёта оперируют магическими сущностями без посредников,
впрямую общаясь со стихиями, черпают Силу непосредственно в эфире, и тем живы.
Высший маг сам есть эфир. Ему подвластно всё, кроме творения. Иначе он был бы
Всевышним.
Но (знаю по себе) когда магическая Сила переваливает через некий рубеж, поток
становится лавиной. Такая Сила уж не может убывать, способна токмо
увеличиваться, расти - любой её расход (и применение) провоцируют открытие новых
каналов подпитки. Сила более не может оставить мага, забирает его тело и даже не
даёт ему скончаться. Ведьма - даже та не сможет умереть, пока не передаст своё
умение ученице, что же я? Где-то, когда-то я совершил ошибку, и, быть может, не
одну. Я могу расходовать эту Силу, но не могу от неё избавиться. Но я могу её
передать равному по силе магу.
Или - магам.
Мои три мышонка недостаточно сильны. Но даже будь они сильны, они могли бы
справиться с ней, только если между ними было бы согласие.
А согласия нет.
Есть и ещё путь. Верней, я думаю, что он есть. На самом деле я могу только
предполагать - те, кто смог потратить Силу, сделали это не в одиночку. Да и мир
изменился..."
- Что ты пишешь?
Жуга поднял голову и посмотрел на девушку. Та сидела у огня, закутанная в плащ,
смотрела на травника. Отблески костра, как огневушки, танцевали на её лице.
Травник отложил свинцовый грифель.
- Разное, - уклончиво сказал он. - Записываю мысли.
- Для чего?
- Чтоб не забыть.
Пошли вторые сутки с момента, когда господин Андерсон затеял жалить девушку
пчелой, а травник её вызволил. Всё это время они провели в пути, останавливаясь,
только чтоб прикупить еды. Заночевать Жуга предпочёл в лесу. Девушка не стала
спорить: она ещё была слаба, несколько раз ей становилось дурно. До Кортрейка
было примерно тридцать лье - день пешего пути, но Жуга опасался погони и не
решился выйти на дорогу- Девушку он нёс на руках, а когда та смогла идти
самостоятельно, уже стемнело. По счастью, ненастье кончилось, и солнце,
светившее почти по-летнему, подсушило землю. Хоть ночью было холодно, уже вполне
возможно было без опаски для здоровья ночевать под открытым небом. Поблизости
оказался невысокий холм со старыми развалинами. Там и остановились.
- А я думала, ты чародей. И пишешь колдовскую книгу.
Травник чуть заметно улыбнулся.
- По этой книге невозможно колдовать, - сказал он. - Да и не в колдовстве дело.
Костёр Жуга развёл при помощи кресала.
Девочка рассматривала своего спутника практически не скрываясь. Впрочем,
последнего это ничуть не смущало.
Травник осунулся, скулы его заострились, в глазах появилась дремотная дымка. Всё
это время он практически не спал. Держался - и не спал. Возможно, он потому и не
хотел снимать комнату в гостинице, что на природе ему легче было не заснуть.
Когда бы девушка ни просыпалась - среди ночи или на привале днём, травник
неизменно бодрствовал. Для чего он изводил себя, ей было непонятно. Может быть,
он караулил, может быть, молился или размышлял, а может, просто изнурял плоть,
как это делают монахи и отшельники, разные святые столпники и прочие анахореты,
чтоб добиться чистоты сознания. Но скорее всего причина была третья, такая, что
девчонка не могла об этом догадаться.
Путь их лежал на побережье - к Цурбаагену и Лиссбургу, двум городам, в которые
травник стремился с непонятным упорством.
- Что теперь со мной будет? - спросила девушка. Отведу тебя домой, - последовал
ответ. Та помолчала.
- У меня нет дома, - наконец сказала она. - Родни в Локерене у меня не осталось.
- Тогда я отведу тебя обратно в Кортрейк. Девушка потупилась.
- Не надо в Кортрейк, - сказала она.
- Как не надо? Ты же там работала!
- Я работала прислужницей в гостинице. Когда меня... - Она замешкалась. - Когда
меня украли, хозяева наверняка подумали, что я сбежала, и наняли другую. Я не
знаю, но, наверное, это так. Они мне не поверят, просто выгонят на улицу, и
никто больше не возьмёт меня к себе.
Травник смерил девушку пытливым взором, задумчиво взъерошил волосы рукой и
отложил в сторону исписанные листы. Откинулся к дереву и сплёл пальцы в замок на
поднятом колене.
- Это всё отговорки, - сказал он. - Я уверен, ты легко найдёшь себе новую
работу. Ты, кажется, девушка честная, не белоручка, не уродина и не больная. В
чём же дело?
- Всё равно, - упорствовала она. - Посмотри на меня: я маленькая! Меня не берут
ни прачкой, ни молочницей, а для кружевницы у меня слабое здоровье - я всё время
падаю в обморок и кашляю, если сижу скрюченной, как они. Я... не могу вернуться.
- Что же получается, - Жуга развёл руками, - ты не хочешь, чтоб я отвёл тебя
домой, не хочешь возвращаться в город, где работала... Чего же ты хочешь?
Она глубоко вздохнула, словно набираясь смелости, зажмурила глаза и даже,
кажется, сжала кулаки.
- Я хочу с тобой, - выдохнула она.
- Со мной? Что значит - со мной? Послушай, это невозможно...
Девушка подняла взгляд. В её глазах поблёскивали слёзы.
- Ты ведь не бросишь меня? - робко спросила она.
- Брошу? - Травник поднял бровь, потом нахмурился. - Погоди, погоди... О чём ты
говоришь? Мы ведь никогда не были вместе!
- Я... умру без тебя.
- Вздор! - возмутился травник. - Ты нормальная, здоровая девочка. Держись от
пчёл подальше - и всё будет хорошо.
Девица обхватила колени руками и придвинулась к огню.
- "Хорошо" уже не будет, - тихо сказала она, кусая губы и глядя в огонь. - Я без
тебя умру. Ты, наверное, не думал об этом, а я знаю... Я была ещё совсем-совсем
маленькой, когда это поняла. На меня давно все махнули рукой - мама, дядья... Все.
Меня как будто уже заранее похоронили. У меня никогда не было друзей. Никого.
Никогошеньки. Только ты. Из-за этих пчёл, из-за моей болезни все меня боялись.
Мама вся извелась, а потом умерла. Соседские мальчишки дразнили меня кошкой,
потому что у кошки девять жизней. Когда ты приходил, все прятались по углам, а
потом вылезали и ругались. И кидали в меня камнями и навозом. Говорили, что меня
надо сжечь как ведьму. За меня только дядя Бастиан заступался. Ещё когда я была
маленькой, я придумала себе сказку, что однажды ты придёшь и насовсем останешься
со мной или возьмёшь меня с собой и уведёшь далеко-далеко... Но ты не приходил.
Жуга молчал. Ночь выдалась без ветра. Маленький костёр уютно потрескивал. Дрова
уже прогорели, превратились в рубчатые головешки, тлеющие красным, а травник всё
сидел и смотрел на них, обдумывая сказанное девушкой.
- Мне нечего тебе сказать, - наконец ответил он. - Я ведь ко многим приходил.
- Зачем?
- Чтобы исцелить.
- Тогда мне всё равно, что ты к ним приходил! - порывисто сказала девушка. - Их
ты лечил. А меня - оживлял. Я ведь живая, правда? Я живая?
Травник снова не ответил.
- Почему ты молчишь?
- Я не знаю, что сказать, признался он. - И впрямь, наверное, я виноват. Я не
мог излечить тебя совсем, но я хотя бы мог узнать, как ты живёшь... Твоя мама
обещала за тобой присматривать.
- Она умерла, - сухо сказала девочка и отвернулась. - Уже два года, как умерла.
- Я не знал. Прости. Всё бы хорошо, но... Я, может, смог бы тебя куда-нибудь
пристроить, позаботиться, у меня есть много знакомых, мне бы помогли. Кто-то -
за старые долги, другие по дружбе... Но только не сейчас! Сейчас это невозможно.
Я...
- Почему? Почему невозможно? - Слёзы уже не стояли в глазах у девочки, а вовсю
бежали по щекам. Чувствовалось, ещё немного - и она просто разревётся. - Я будто
проклята, от меня все шарахаются, как от прокажённой! Мне четырнадцать, а
выгляжу я, будто мне двенадцать. Сколько я ещё проживу? Ну сколько? Два года,
три? А потом однажды - раз, и всё! Я задохнусь, как висельник. И никто не
придёт, чтобы меня спасти. Даже на похороны никто не придёт. Разве можно... разве
можно так?! Я живу как в стволе у аркебузы: каждую секунду жду - вдруг
выстрелит! Только зимой и сплю спокойно, а летом на улицу выйти боюсь. Муха
пролетит - а у меня кровь стынет! Как-то одна залетела мне в волосы - и я совсем
голову потеряла, ничего не соображала, всю посуду перебила на кухне, кипятком
обварилась... Мне потом хотели волосы обстричь, как больной. Я бы уже раз десять
умерла, если бы... если бы... - Тут она сглотнула и закончила: - Если бы не ты.
Эти эмоции, этот поток наивных детских аргументов, был одновременно и трогателен
и нелеп; любые доводы разума здесь не имели силы. Эта маленькая, хрупкая,
беспомощная девочка в глубине душе уже была женщиной - с железным стержнем
бессознательного, чувственного восприятия мира. Она действительно была живая,
как она сказала, но живая не в том смысле, что дышала и ходила, а в другом,
глубинном чувстве жизни (а стало быть, и смерти), что доступен только женщине -
и больше никому. Она могла почувствовать, но не могла понять. В ней закипала
просыпавшаяся юность, в ней бурлили чувства, которых она хотела и которых
боялась, она выдумывала свою жизнь, но боялась её постичь. Пустяк в её понимании
превращался в трагедию, а трагедия - в пустяк, и в данную минуту мир начинался
ею и ею же заканчивался. Всё остальное было пришлым или выдуманным.
Травник был в совершеннейшем смятении.
- Но, девочка, послушай... Это же не значит, что я вечно должен быть рядом!
- Конечно нет! Только я всё время боюсь, что однажды... ты не придёшь.
- Есть способы, - неуверенно сказал Жуга.- Я бы мог...
Хм...
- У меня никого нет.
- Хочешь, я поговорю с хозяевами?
- Меня тогда вообще возненавидят.
Вновь повисла пауза.
- Дурацкое положение, - пробормотал Жуга и дёрнул себя за волосы.
Девица, конечно, была не права. Травник знал немало людей, которые всё время
жили под угрозой смерти: люди с астмой, люди с язвой, с грудной жабой, с больным
сердцем. Наконец, солдаты (хотя мужчины - это всё-таки не женщины, у них другое
отношение к жизни и к смерти). Но все они жили и ценили каждое мгновение этой
жизни, а при необходимости принимали всё как должное. Или не принимали, но всё
равно - жили! А здесь всё обстояло много лучше. Девушка знала, откуда исходит
опасность, знала, как от неё уберечься. И всё равно боялась. Потому что
маленькая, потому что слабая, потому что одна. Потому, что каждый из нас бывает
небрежен.
Потому, что однажды найдётся подонок, который поймает тебя и ужалит пчелой.
Можно было объяснить ей. Дать совет, помочь, научить, найти заботливых людей,
оставить лекарства. Немножко времени - буквально три-четыре дня, - и всё можно
было поправить.
Но как раз времени-то и не было. Не было времени. Совсем.
"Я столько лет приходил к ней, - подумал травник, - помогал... Но, по сути, было
ли то помощью? Она ждала и верила, что я приду, а я даже имени её не помню".
- Как твоё имя? - спросил он.
Девушка подняла глаза. Опустила.
- Сусанна.
- Ах да... Тебя ещё прозвали - Крошка Су[81 - Су - мелкая французская монетка].
Девчонка надула губки:
- Мне не нравится это прозвище!
- Я не буду тебя дразнить, - успокоил её травник. -
Просто вспомнилось.
- А тебя как зовут?
- Жуга.
- Какое странное имя.
- Да, ты права, - почесав в затылке, признал травник. - Для здешних мест звучит
странновато. Если мы не хотим, чтоб нас нашли, лучше взять какое-нибудь другое.
- Может, Ливен? Или Гильом? Или, может, Иероним?
- Нет, это не подходит.
- Тогда, может, Этьен? Или Тибальт?
Травник с прищуром посмотрел на девушку.
- Не слишком ли рьяно ты за меня взялась? - то ли спросил, то ли укорил он её. -
Поумерь пыл, девочка. Да и в любом случае всё это не годится. Ты слышишь, как я
говорю? У меня нездешний выговор. С местным именем я привлеку внимание, люди
сразу почуют неладное, подумают, что я сыщик или ещё чего-нибудь такое. Проще
взять какое-нибудь латинское имя, пусть думают, что я монах.
При постриге часто дают новые имена.
- А ты монах?
- Нет, это только ряса, сама же видишь: тонзуры нет...
Кстати, это мысль - надо будет забежать к цирюльнику. Жалко, ряса бернардинская,
они почти не выходят в мир, но я что-нибудь придумаю. Яд и пламя, теперь много
чего надо успеть сделать... Ну что ж... - Жуга хлопнул себя по коленям (похоже, он
уже всё решил и теперь просчитывал в уме маршрут их будущего пути). - Раз в
Кортрейк нам не надо, двинемся в Лиссбург - я всё равно собирался туда
заглянуть. Это займёт у нас дней пять, в лучшем случае четыре. Яд и пламя,
многовато... Но ничего не поделаешь - ехать нам всё равно не на чем, так что
пойдём пешком, якобы я и взаправду монах. О! А назовусь-ка я Якобом! Тем паче
скоро день святого Якоба. И насчёт мест врать почти не придётся - скажу, что я
из Трансильвании - в последнее время там многие приняли католичество. Брат Якоб
Трансильванский... Хм... Как тебе это имя?
Девица уже вполне воспряла духом. Настроение у неё менялось, как погода осенью.
Ничего особенного для такого возраста, но травник тем не менее подметил это, и в
его душе тихонько зазвенели колокольчики тревоги. "Тот ещё характер. Ох,
намучаюсь я с ней... - подумал он. - Впрочем, бог даст, не успею. Однако что-то
очень уж везёт мне в последнее время на сумасшедших девок... Не к добру всё это".
- Якоб? - переспросила Сусанна, складывая руки на коленях. - Как будто неплохо!
А я тогда...
- А ты останешься как есть - Сусанна, осадил её травник. - И пожалуйста, не
спорь. Игрушки кончились. Ты даже не знаешь, в какие дела впуталась. Надеюсь, я
успею пристроить тебя понадёжней до того, как обо всём забуду.
- О чем ты забудешь? А в какие дела?
- Любопытство кошку сгубило... Ой, прости. Я не хотел.
Девушка, однако, всё равно надулась. Впрочем, ненадолго.
Пора было поесть и поискать ночлег. Их бегство было столь поспешным, что у них
не оказалось ни денег, ни еды, ни тёплой одежды. Свой плащ Жуга отдал девчонке,
сам остался в рясе. Но удача улыбнулась им, хотя и уголками губ: монах, которого
Жуга ограбил, оказался ушлым малым - вместо грузиков, какие вшивают в одежду для
придания складкам монументальности, в уголках суконного гарнаша он запрятал
мелкие монеты, одна из которых даже оказалась золотой. В придорожной гостинице
травник купил ковригу хлеба, маленький дорожный котелок и наполнил флягу кислым
прошлогодним вином, а сердобольная хозяйка угостила их вкуснейшим пирогом и
подала кусок очень хорошего сыру, испросив взамен благословения. Пришлось
благословить, причём отсутствие у травника тонзуры её нисколько не смутило.
Вечером Жуга насобирал на лопухах улиток, и эти "устрицы бедноты" вкупе с
кореньями, мучной подливой, молодыми побегами папоротников и дикой черемшёй
составили их ужин. Странник и девочка уже совсем собрались устраиваться спать,
как вдруг Жуга насторожился, сел и потянул к себе посох.
- Что случилось? - встревожилась Сусанна.
Травник не ответил, только продолжал пристально всматриваться в ночь.
Пологий склон холма, с той стороны, где громоздились остатки стены, порос
кустарником - чертополохом, бузиной и куманикой, шиповником - колючими,
невысокими зарослями; такими всегда зарастают развалины и пустыри. Спрятаться
вроде было негде.
- Там кто-то есть, наконец сказал Жуга. - Сиди тихо, я схожу посмотрю.
- Ой, не надо!
- Я не уйду. Я только до стены. А то костёр мешает, понимаешь?
Девчушка натянула одеяло до глаз, будто оно могло послужить защитой, и испуганно
кивнула, однако только травник встал, выпростала руку и вцепилась в рукав его
рясы.
- Успокойся. Я быстро, только взгляну и вернусь.
- Не надо смотреть, - сказали вдруг из-за развалин.
Травника будто подбросило - через мгновение он уже стоял в разрушенном дверном
проёме - боком, с посохом на изготовку.
- Кто здесь?
- Я, - сказала Зерги, выходя из темноты. - То есть мы. Из темноты выступил ещё
один силуэт, приземистый, мохнатый. Собака, понял травник. Впрочем, нет,
пожалуй, не собака... Неужели волк?
- Не подходи, Зерги, - угрюмо сказал травник, - стой, где стоишь. Что тебе
нужно?
Одежда девушки была измята, в грязи, на куртке спереди зиял разрез, сама куртка
- в бурых пятнах, о происхождении которых можно было даже не гадать, лицо
осунулось, свалявшиеся волосы связаны сзади в пучок, а чёлка срезана под корень
и разве что не сбрита. От неё за пять шагов разило конским потом и засохшей
кровью.
- Жуга, Жуга, - устало сказала она, - ты всё такой же.
Не доверяешь никому.
- Не подходи: ударю, - ещё раз предупредил её травник. Быстро оглянулся - нет ли
кого сзади - и тотчас повернулся обратно, ибо сзади никого не было.
Арбалетчица осталась неподвижной.
- Можно я присяду? - попросила она.
- Садись.
Зерги кивнула и опустилась на обломки рухнувшей стены. Морщась от боли, стала
стаскивать сапог. Собака неподвижно замерла чуть в стороне, Жуга с трудом гнал
желание рассмотреть её получше - что-то в ней было странное, привлекало
внимание... Но сейчас он опасался потерять из виду основного противника.
- Девчонка с тобой? - безразлично спросила арбалетчица. Зачем ты спрашиваешь?
Ведь знаешь, что со мной.
- Нет, но... она жива? С ней всё в порядке?
- Не надейся закончить своё дело. Второго раза не будет, ты меня знаешь.
Зерги, казалось, не обратила внимания на его слова.
- Тогда бедняжке повезло, - сказала она, стягивая второй сапог. - Слушай, тут
кругом кирпич и камни, ты же не думаешь, что я нападу на тебя босиком? - Она
перевернула обувку, вытряхивая камешки. - Врукопашную против тебя мне не
продержаться и минуты. Может, хоть это заставит тебя меня выслушать.
Странник поколебался.
- Хорошо. Я выслушаю тебя, - наконец сказал он. - Положи оружие и отзови собаку.
Тогда будем говорить...
Проклятие, Сусанна, ляг обратно! У неё арбалет!
Девочка послушно юркнула обратно за камень, под одеяло. Зерги снова покачала
головой.
- Нет у меня арбалета, - понуро сказала она. - И нож я потеряла. И драться не
хочу. И собака не моя. И вообще, это не собака. Хотя тебе всё равно... Мы не
враги, Жуга. Тот, в сером, ведь и нас хотел убить. Так что теперь мы с ним
врозь. Поверь, я не вру. Я тебя никогда не обманывала.
- Всё когда-нибудь случается впервые... - проворчал Жуга. Посоха, однако, не
опустил. - Зачем тогда ты ехала за нами, Белая Стрела?
Арбалетчица в изнеможении откинулась к стене и закрыла глаза. - Я не знаю... Айе,
сама не знаю... Наверно, так надо.
Только не спрашивай, кому и зачем: я страшно устала, страшно, ни черта не
соображаю... Я бы развела костёр здесь, ты не против? Завтра вечером я всё тебе
расскажу.
- Вечером? - нахмурив лоб, переспросил Жуга. - Почему - вечером?
Зерги повернула голову к травнику.
- Потому, что днём я не смогу говорить, - ответила она, открывая глаза. - Жуга,
послушай, я не думала, что всё зайдёт так далеко. Я думала, тот тип просто хочет
убедиться, что ты жив, поговорить и всё такое, а он... Ох, чёрт... - Она потёрла
живот и поморщилась. - Нам нужно было отыскать тебя, Жуга. Позарез. Хотя бы
потому, что Андерсон теперь и мой враг тоже. Мой... и Рутгера.
- Рутгера? Какого Рутгера? А, того беловолосого... Он с тобой?
- Айе. Пообещай, что не тронешь его.
- Я ничего не буду обещать. Пусть он сам за себя попросит, если хочет.
- Ладно, - устало согласилась Зерги, поднимая руки в знак согласия. - Он тебя
попросит... только потом. Сейчас у нас нет выбора. - Она обернулась. - Рутгер...
подойди.
Жуга напрягся, ожидая появления из темноты наёмника, зашарил взглядом по кустам,
но тут вперёд шагнул... белый волк. Приблизился без малейшего звука и всё в той же
абсолютной тишине улёгся у Зерги в ногах. Вытянул передние лапы, положил на них
тяжёлую лобастую голову и замер так, настороженно глядя на травника снизу вверх
из-под насупленных бровей. Глаза у волка были ярко-голубые.
- Что за... начал было травник и умолк.
Повисла тишина.
Какую-то минуту травник медлил, словно взвешивая "за" и "против", потом
решительно перехватил посох в левую руку, сделал шаг и тронул Зерги за плечо. Та
не воспротивилась, не пошевелилась, осталась сидеть как сидела. Жуга наклонился,
заглянул ей в лицо - в один глаз, в другой, потрогал запястье, поводил у неё над
головой раскрытой ладонью, пробежался пальцами вниз по хребту, коснулся живота и
сжал пальцы в горсть, будто собрал невидимые нити. Закрыл глаза и некоторое
время так стоял, каменея лицом. Текли минуты. Ни волк, ни арбалетчица не
шевелились. Девчушка у костра смотрела на всё это чуть ли не с суеверным ужасом.
Наконец травник выдохнул, шумно и прерывисто, будто он перемёрз и у него дрожала
челюсть. На пальцах, сжавших посох, проскакивали искорки.
- Теперь ты мне веришь? - едва ли не с мольбой спросила Зерги. - Веришь? А?
- Яд и пламя... - тихо выругался травник вместо ответа, опускаясь перед девушкой в
зелёном на колени. Сусанна не видела лица травника и потому невольно вздрогнула,
когда он вновь заговорил. И поразилась - столько изумления, растерянности и
неверия было в его голосе. - Что ты сделала с собой? - Он перевёл взгляд на
волка. - Что ж вы оба натворили...
Зерги подалась вперёд, уткнулась травнику в рукав рясы и тихо заплакала.
Десятая кружка пива шла с трудом, можно сказать - в мучениях. Иоахим Шнырь сопел
и отдувался, наконец всё-таки сдался и поставил её на стол. Подпер ладонью
голову, зубами оторвал полоску мяса от копчёного бараньего ребра и принялся
жевать, медленно двигая челюстями. Так он и сидел, уставившись в точку перед
собой невидящим взором.
В корчму, под крышу, Шныря загнал всё тот же дождь, иначе он наверняка протопал
бы мимо. А так - зашёл, обсох, согрелся и решил перекусить и выпить, да сорвался
- начал пить за кружкой кружку, благо, в кошельке ещё звенело. Впрочем, надолго
ли того звона... Шнырь пропил и сегодняшний ночлег, и завтрашний обед, и даже
ужин, но останавливаться не хотел, а может, не мог. Но и у организма были свои
пределы. Иоахим уже четырежды выходил на двор, всякий раз возвращаясь
продолжить, и наконец желудок запросил пощады. Двигаться не хотелось. Есть не
хотелось. Пить, к сожалению, тоже больше не хотелось.
Ничего не хотелось.
Дороги путались в ногах. Шнырь шёл, скорее, не "куда", а "откуда": сперва просто
бежал из Лисса, разругавшись с воровскими главарями, потом - уже в пути -
полаялся с подельниками и расстался с ними, а примерно день назад столкнулся с
несколькими бравыми парнями, которым было велено поймать его и привести назад,
пред светлы очи господина Цигеля, и наверняка не для того, чтоб угоститься
кружечкой вина. Шнырь улизнул каким-то чудом, ему просто повезло: знакомый
хозяин постоялого двора был дядькой тёртым и предупредил его, когда ребята
начали выспрашивать, не пробегал тут, случаем, такой-то и такой-то. Шнырь не
стал ждать, взял ноги в руки и рванул пешком по дороге куда глаза глядят, и шёл
всю ночь, включая утро. Единственным его попутчиком был дождь - мелкий,
надоедливый, какой-то вороватый; он был одновременно и врагом, и союзником. Изза
него преследователи остались ночевать в гостинице. Из-за него Шнырь потерял
всякое терпение и готов был в петлю лезть, когда из серой пелены и мороси перед
ним возникли три ступеньки старого трактира. Терять было нечего, к тому же у
него была ночь форы (даже больше - дождик и не думал прекращаться). Закоченелый,
безразличный ко всему, Шнырь ввалился в тёмное пустое помещение корчмы, без
торга выложил картавому хозяину полуфлорин, заказал похлёбки, жаркого и пива... и
не нашёл в себе сил уйти. Днём громыхнуло. Дождь сменился настоящим ливнем, а
через час утих, и выглянуло солнце. Корчма, однако, не спешила наполняться - зал
оставался пустым, если не считать какого-то усатого типа, что заявился ближе к
полудню, перекинулся с хозяином приветствием и парой слов и теперь сидел возле
камина, дымя трубкой и потягивая красное вино.
Хозяин с полотенцем через
...Закладка в соц.сетях
