Жанр: Фантастика
Жуга 4. Кукушка
...арий, и мне очень не хотелось бы прибегать к его услугам. Но если вы
решитесь мне довериться, найти во мне поддержку, раскрыть мне свою душу, дайте
знать об этом мне через него, и я сделаю всё, чтобы помочь вам и облегчить вашу
участь. Через два дня вас отведут на допрос в присутствии аббата, свидетелей и
прочих добрых людей. Подумайте, что вы там скажете. С тем мы оставляем вас
сегодня. Да вразумит вас Господь.
С этими словами он развернулся, сделал знак писцу и стражнику следовать за ним,
и вышел из комнаты. Палач с помощником подхватил свой страшный груз, так и
оставшийся нетронутым, и тоже удалился, а последним вышел Мануэль, бросив перед
тем на девушку взгляд, исполненный странного выражения. Дверь за ними закрылась.
Ноги девушки подломились, Ялка опустилась на кровать и долгое время сидела
неподвижно, сложив ладони на коленях. Было холодно. Слёзы сдавливали горло и
душили грудь. Она повернулась к окну, часто смаргивая, и сидела так, глядя на
проплывающие облака, пока от мыслей не осталось только эхо, а от чувств - почти
что прежняя пустыня равнодушия. Бледные губы шевельнулись.
- Летела кукушка, да мимо гнезда...- проговорила она,- Летела кукушка, не зная
куда...
Она раскачивалась и шептала. Так прошло часа два или три. Она сидела,
прислушиваясь к своим ощущениям и стараясь ни о чём не думать. Иногда
получалось. Хотелось забыться, лечь и уснуть, но останавливала мысль, что в этом
случае потом придётся пролежать без сна полночи-ночь, а это было выше ее сил.
Как начало смеркаться, вновь послышались шаги - должно быть, ей несли поесть.
Дверь скрипнула и стукнула, Ялка вздохнула, внутренне готовясь к разговору с
Михелем, вытерла вспотевшие ладони, но, когда повернулась посмотреть, это
оказался вовсе не Михель.
Это был её палач.
В первое мгновение она решила, что её время истекло и он вернулся, чтобы
приступить к своим обязанностям, и сердце обдал холодок. Но в руках у него были
только блюдо с чечевицей, краюха хлеба и кувшин с водой, разбавленной кислым
вином. Страшный сундук остался внизу; девушка невольно перевела дух. Это было
что-то новенькое, если палачи заделались тюремными прислужниками... Или все
испанцы были чем-то заняты?
Палач тем временем поставил еду на стол, но уходить не торопился, почему-то
медлил, даже дверь прикрыл. "Присматривается", - подумала девушка и против воли
снова поглядела на него. Раньше она как-то не обратила внимания на его
внешность, лишь отметила, что он худ, высок и не бросает слов на ветер, а чтоб
понять его короткие реплики, надо было напрягаться, словно он был иностранцем. И
вообще, она тогда больше смотрела на сундук, на руки, на меч травника, который
отобрал себе испанец, на монахов... Теперь же, заглянув ему в лицо (а капюшон он
снял), она испытала странное чувство, будто они уже когда-то встречались. Что-то
ей казалось в его облике знакомым. Было противно, но ползли минуты, а они
смотрели друг на друга, и она все больше убеждалась, что определённо где-то
видела это лицо - горбатый нос, шрам на губе, другой - под левым глазом, два
пенька на месте двух зубов...
А человек тем временем взял и нарушил молчание.
- Что ты знаешь о нём, девочка? - спросил он тихо, но при этом - без всякого
акцента. - Что знаешь ты об этом человеке?
Ялка вздрогнула. Память пробуждалась медленно и отдавала нажитое неохотно.
Разумом девушка ещё не поняла, где она слышала эти слова, но в том, что она их
слышала раньше, сомнений не было. Лицо пришедшего двоилось у нее перед глазами,
а лучше разглядеть мешали слёзы; она заморгала.
- У меня тогда было белое лицо, - опять сказал палач, - и длинные волосы
хвостиком. А ты ещё плеснула в нас водой из таза. Помнишь?
Воспоминание пробилось, словно лопнул пузырь. Ялка против воли ахнула и вскинула
ко рту сжатые кулачки, мельком поразившись, как меняет человека полное
отсутствие волос. Это был тот, приходивший к травнику длинноволосый незнакомец,
про которого Жуга сказал: "Он друг".
- Вы... - тихо сказала девушка и уронила руки. - Так вот вы, оказывается, кто... -
равнодушно проговорила она. - Вот почему нас тогда... нашли.
Взгляд её потух.
Человек в чёрном оглянулся на дверь, убедился, что она закрыта, и придвинулся на
шаг, чтоб было лучше слышно.
- Послушай, Кукушка, - тихим голосом сказал он, взяв девушку за плечо (та едва
заметно вздрогнула и на мгновение подняла на него заплаканные глаза). - Всё не
так, как ты думаешь. Я здесь, чтоб помочь. Это Лис просил, чтоб я тебя разыскал,
если что-нибудь случится.
Ялка помолчала. Повела плечами - ей вдруг стало холодно.
- Вы врёте, - сказала она. - Это вы нарочно так мне говорите, чтобы у меня
появилась надежда, чтобы потом мне сделалось больнее... Я вам не верю.
Мне плевать, веришь ты или не веришь. Мне некогда спорить, так что постарайся
всё запомнить с первого раза.
- Что вы хотите?
- Вытащить тебя. Спасти и увезти прочь отсюда, в безопасное место. Я пока не
знаю как, но мы над этим думаем. У нас есть время, около недели. Послезавтра
тебя поведут на допрос. Там тебя будут спрашивать про Лиса и про остальных. Ты
им расскажешь...
Она сглотнула резко, так же резко отвернулась:
- Мне всё равно...
- Не перебивай меня! - раздражённо встряхнул её палач. - Я не для того наделал
дел на три костра, чтоб тут с тобой препираться... Да ты слушаешь меня или нет?! -
Он снова её встряхнул и заставил заглянуть себе в глаза. - От тебя потребуют
признания в колдовстве и в твоей связи с Лисом. Ты скажешь всё, что говорила
сегодня. Но и только. Можешь пару раз упомянуть про травника и про его лесную
нечисть. Этого им покажется мало: у них слишком много свидетелей. Тогда тебе
наверняка назначат пытки и допрос с пристрастием.
Ялка еле разлепила одеревеневшие губы:
- Зачем это всё? Я не хочу допроса с пытками... Пусть уж лучше сразу... Почему вы
так в этом уверены?
- Допрос - поганая штука.- Хагг говорил теперь очень быстро, наклоняясь как
можно ближе, так, что Ялка чувствовала исходящий от него запах пота и чеснока. -
Ты даже не подозреваешь, КАК ловко они умеют допрашивать! Чем меньше ты им
скажешь на первом допросе, тем меньше у них будет шансов тебя запутать и сразу
обвинить. Им понадобится пытка. А по закону перед пыткой полагается несколько
дней держать подозреваемого в одиночке, на воде и хлебе, чтобы сломить его волю.
Если всё так и случится, мы выиграем дня три, а может быть, неделю, а это много.
Мы к тому времени успеем что-нибудь придумать.
- А если не успеете?
- Тогда тебе придётся терпеть. Терпеть в любом случае! Иначе - костёр. Поняла?
Костёр или вода. Или меч. Или верёвка. Что для тебя одно и то же.
Повисла ужасающая тишина. Даже за окном все звуки будто замерли. Мысли путались,
цеплялись друг за дружку, словно ноги у плохого бегуна, ни одна не поспевала
вовремя, и каждая была не к месту. Кулаки сцепило судорогой. Опять возникло
ощущение бездны за спиной - вращающейся пропасти, откуда в душу веет сквозняком,
и почему-то несильно, но резко заболела грудь.
- Это вы... будете меня пытать?
Золтан вздохнул и поднял взгляд к потолку.
- Я молю Бога, чтобы этого не случилось, - искренне сказал он.- Но коль
придётся, то заранее меня прости. А можешь не прощать, но всё равно терпи! Иначе
нельзя: мне приходилось этим заниматься и я знаю, что слукавить будет трудно.
Будет больно. Может, даже очень больно. Но я постараюсь сделать всё, чтоб не
навредить тебе и твоему ребёнку. Поняла? Ты поняла или нет? Ты не должна
сдаваться, ни при мне, ни без меня. Ты сейчас - лягушка в крынке со сметаной.
("Лягушка-кукушка", - ни к селу ни к городу подумалось Ялке.) Двигай лапками. Ты
должна это выдержать, девочка, потому что у тебя есть хоть какая-то надежда, а у
других её нет... У тебя здоровое сердце?
Вопрос застал девушку врасплох.
- Сердце? - неуверенно произнесла она. - Не знаю... Кажется, да. Но у меня мама
умерла от сердца.
Золтан покивал:
- Хорошо, что сказала. Я учту. Она подняла голову.
- Как... - начала она, но спазм сдавил ей горло. Ялка умолкла, но потом переборола
себя и всё-таки договорила до конца; - Как это будет?
- Не сейчас - Золтан распрямился и шагнул к двери.- Тебе расскажут. И покажут.
Это тоже часть... процедуры,
Мне же и придётся рассказывать. А пока постарайся не думать об этом.
- О чём мне тогда думать?
Вопрос догнал его уже на пороге. Золтан обернулся, помедлил и указал рукой на ее
округло выпирающий живот.
- Думай о нём,- сказал он,- Ешь свою чечевицу и думай. Теперь у него, может,
есть будущее.
И он захлопнул за собой дверь.
Выйдя из лечебницы во двор, на свежий воздух, Золтан фазу ощутил, как
закружилась голова, и ухватился за дверной косяк. Прикрыл глаза и некоторое
время так стоял, гулко сглатывая и пережидая дурноту. "Старею, - вновь
подумалось ему. - А может, не старею, а просто - весна. От весеннего воздуха
всегда голова кружится..."
Он облизал сухие губы и украдкой огляделся - не видел ли кто его приступа. Вроде
никто не видел. На душе сделалось муторно и мерзко. Разговор с девушкой напряг
его больше, чем ожидалось. Он так и не понял, удалось ли ему растопить в её душе
ледок недоверия. Впрочем, это было ничто по сравнению с тем, что он раскрыл своё
инкогнито, хотя бы даже перед ней: он был лазутчик, а вокруг был стан врагов (во
всяком случае уж точно - не друзей). Пока их тайна была ведома ему и Иоганну,
который Шольц, в душе был относительный покой. За Шварца тоже можно было особо
не беспокоиться - тот слишком хорошо знал Хагга, чтобы проболтаться. Но теперь в
тонкости расклада была посвящена девочка, которая пребывала в отчаянии и никому
не верила, и кто мог знать, как повернётся судьба. Правильно он поступил,
неправильно - теперь уж не было иной возможности проверить, кроме как дождаться,
когда все раскроют карты. А пока оставалось только увеличивать ставку.
Небо темнело. Если не считать цвирканья ласточек, царила тишина. Жгли
прошлогодние листья. Сиреневый дым щекотал ноздри. Раздался звон колокола -
монахов скликали к вечерне. Пропускать молитву было негоже, и Золтан сделал шаг
с крыльца по направлению к церкви.
И тут его схватили за рукав.
Подавив первый и естественный позыв вырваться и надавать нахалу по морде, Золтан
придал лицу выражение брезгливого недоумения, обернулся и нос к носу столкнулся
с сумасшедшим Смитте. Как этот здоровяк ухитрился незаметно к нему подобраться,
оставалось лишь гадать. Скорее всего он просто стоял за дверью, дожидаясь, пока
кто-нибудь выйдет.
- Кар-кар, - вместо приветствия сказал толстяк, дурацки улыбаясь. - Кар-кар!
Ведь ты тоже ворон?
- А, это ты... - Хагг разжал его пальцы и высвободил рукав. - Чего тебе надо?
- Тебя,- последовал ответ.- Он говорит: "Искал". Искал!
- Кто искал?
- Он! Он - Смитте часто задышал, придвинулся ближе и снова вцепился в его рукав.
Ладони его дёргались, челюсть отвисла, лицо, и так лишённое всяческого
выражения, сделалось и вовсе тестяное. - Ты знал его? Ты знал... Он возвращается,
он скоро будет здесь. Или... не здесь. Но здесь он тоже будет! Да. Потом они:
четыре лошади, четыре всадника, четыре возгласа трубы, конь блед, конь рыж и два
других коня... Отряд... отряд... Дашь подудеть, когда наступит время, первый ангел?
Дашь или не дашь?..
Смитте был умалишённым безобидным, за таким не замечалось буйства и припадков,
он мог обихаживать себя самостоятельно, и ему дозволялось гулять по монастырю
где вздумается, разве только за ворота не пускали. Но сейчас явно происходило
что-то неладное. Золтан с некоторым беспокойством увидел, что глаза толстяка
закатились, лоб сморщился, а изо рта свисает ниточка слюны. Напряжение росло,
Хагг заопасался, что сейчас тот рухнет в обморок или ещё, чего доброго, облюёт
его. Он огляделся вправо, влево и, к немалому облегчению, увидел, как по дорожке
движется Бертольд. Тот шёл с работ, нёс на плече лучковую пилу и очень
торопился, даже не глядел по сторонам, а может быть, нарочно напускал на себя
подобный вид в надежде проскользнуть. "Удача!* - подумал Золтан и тотчас
рявкнул:
- Бертольд!
Монах аж присел и стал оглядываться, усердно притворяясь, что не замечает их
обоих. Хагг замахал рукой: Шварц! Подойди сюда.
Брат Бертольд приблизился, опасливо косясь по сторонам. Руки его нервно теребили
рясу.
- Я, господин Золтан... меня... это... настоятель... А что случилось?
По-прежнему поддерживая Смитте под руку, Хагг поманил монаха пальцем, а когда
тот наклонился, жёстко взял его за воротник и притянул к себе.
- Я тебе не Золтан! - прошипел он сквозь зубы. - Меня звать "мастер Людгер", или
забыл? - Шварц глотнул и быстро закивал.- То-то же,- смягчился Хагг,- Ну-ка,
помоги мне его поддержать.
- А что с ним... э-э... мастер Людгер?
- Да не знаю... Плохо.
Толстяка шатало, как сосну под ветром. Он мычал, тряс головой, клонился набок;
лицо его сделалось белым, в уголках рта показалась пена; один глаз закрылся,
второе веко дёргал тик, колени дрожали. Золтан взял его за руку; тот выдернул
её. Золтан взялся за другую. Шварц отложил пилу, зашёл перехватить с другого
бока, и оба уже собрались под руки вести его в лечебницу, как вдруг толстые;
похожие на сосиски пальцы Смитте сомкнулись на запястье Хагга, и толстяк
отчётливо и громко произнёс:
- Не надо, Хагг... Не надо. Я... сам.
Тупая боль пронзила сердце и ушла. Золтан весь похолодел, будто под ногами
внезапно открылся колодец, обернулся и наткнулся на прямой, совершенно
осмысленный взгляд, который никак не мог принадлежать сумасшедшему. Черты лица
оформились и отвердели, это по-прежнему было лицо Смитте, но теперь оно
приобрело другое, не его, какое-то чужое выражение, будто от него осталась -
даже нет, не кожа - податливая маска, сквозь которую проступили истинные формы.
Это было до того нелепо, неправдоподобно, что Золтан застыл соляным столпом, не
в силах ни понять, ни осознать, что происходит, и чувствуя только ужас и
дурноту.
- Святые угодники...- Шварц выпустил рукав и закрестился. Все наставления вылетели
у него из головы: - Господин Золтан, что это с ним? Господин Золтан... что... это...
Изменилось, впрочем, не только выражение лица - толстяк стоял уверенно, без
колебаний и шатаний, хватка пальцев сделалась тверда. А в следующее мгновение он
вдруг усмехнулся кривой и какой-то очень знакомой ухмылкой и... провёл рукой по
лысой голове,
- Здравствуй, Золтан,- сказал он, глядя ему в глаза. - Наконец-то я тебя нашёл,-
Он перевёл взгляд на монаха: - А, Шварц! Ты тоже здесь...
- Т-ты? - только и смог выдохнуть Хагг, боясь произнести любое имя. - Это... ты?
- Не я,- ответили ему,- Пока не я, но это... тоже способ. Я узнал его... когда
сражался с ветром. - С этими словами "Смитте" огляделся. - Где... Кукушка? Ты...
нашёл её?
В горле его хрипело и булькало, толстяк не говорил слова - выталкивал их, как
больной - харкоту. Голос и манеру было не узнать, но что-то... что-то...
Хагг сглотнул.
- Нашёл,- сказал он.- Я её нашёл. Она здесь, вот в этом доме... А где ты?
Круглое, одутловатое лицо перекосила судорога.
- Хорошо... - сказал толстяк вместо ответа. - Это хорошо. Мне... трудно его держать,
но теперь я знаю... Ах...
- Никак не вырваться, никак. - Тут он замер и умолк, уставившись куда-то за
спину обоим. Золтан проследил за его взглядом, но увидел только монастырский
двор и виноградник, весь облитый красным заревом заката. Листья на лозах толькотолько
распустились. Пейзаж являл собой картину мирную и самую обыденную. Не
обращая внимания на вцепившихся в него людей, толстяк подался вперёд и сделал
несколько шагов. Движения навевали жуть, хотелось закричать, такие они были:
одержимый двигался рывками, конвульсивно, с остановками и иноходью - вынося
вперёд одновременно ногу и плечо. Остановился.
- Так вот... какие они... - проговорил он тихо и едва ли не с благоговением. - Да...
Ради этого стоило... умереть...
- Кто "они"? - тупо спросил Золтан, тряхнул его за рукав, так как ответа не
последовало, и ещё раз повторил: - Кто "они"?
- Цвета, - ответил он.
Хагг вздрогнул. Обоим показалось - голос Смитте снова сел. А через миг лицо его
задёргалось, он снова начал биться так, что Золтану и Шварцу пришлось повиснуть
у толстяка на руках, потом внезапно замер.
- Я... ещё вернусь...- сказал он непослушными губами, и тотчас - словно лопнули
невидимые нити - огонёк в его глазах потух, пухлое тело обмякло, лицо обрело
прежнее овечье выражение. Перед ними вновь стоял, пуская слюни, полоумный Смитте
- оболочка человека с мелкими, купированными мыслями, доставшимися ей в
наследство от былого вора и налётчика. И только.
- Улитка-улитка,- тихо и просительно позвал он, глядя Золтану в глаза, - высуни
рога...
И положил в рот палец.
- Господи Иисусе...- выдохнул Бертольд и дикими глазами посмотрел на Золтана.
Душила жуть. В глазах у Хагга потемнело, небо пошло колесом; он выпустил
замурзанный рукав, рванул завязки ворота и медленно осел на каменные ступени.
К счастью, этого никто не видел, кроме Шварца.
А Шварц был не в счёт.
- Эй, на пристани! Хёг тебя задери... Ты что, спишь, что ли? Эй! Принимай конец!
Старик Корнелис приоткрыл один глаз, приоткрыл второй и в следующий миг едва не
сверзился с мостков: к причалу подходил корабль.
У трактира при плотине этаких ладей не видели уже лет десять. Было непонятно,
как он пробрался в глубь страны по мелководью, где ходили только баржиплоскодонки;
развалистый, широкий, не похожий та обычные суда, он еле
втискивался в узкое пространство старого канала, гнал волну, но шёл красиво,
ходко, как лосось на нерест. Нос и корма, устроенные одинаково, позволяли в
случае необходимости не разворачиваться, а спокойно двигаться обратным ходом.
Парус был спущен, мачта - убрана; работали только вёсла. Над бортами мерно
колыхались головы гребцов, а на носу, одной ногою опираясь на планширь, стоял
детина в волосатой куртке, голубом плаще и ухмылялся во весь рот. У него были
густые рыжеватые брови, толстая шея и крепкие плечи, рост он имел исполинский.
Длинные, светлые, ничем не покрытые волосы плескались на ветру, борода
топорщилась, в синих глазах прыгали чёртики, в руках была канатная петля.
- Пресвятая Матерь Божья... - выдохнул мостовщик и протёр глаза. - Уж не викинги
ли?!
Смятение и замешательство его вполне можно было понять. Еще свежа была память,
как соседние датчане, свей и другие скандинавы разоряли и держали в страхе всю
Европу своими опустошительными набегами. Ещё звучали до сих пор в церквах
молитвы: "A furore Normannorum libera nos, o Domine! - Что правда, то правда -
викинги воспринимались как кара Господня, наряду с ураганами, мором и саранчой;
северных людей боялись, даже если те ходили с миром и торговлей, и никто не в
состоянии был изгнать их или хотя бы остановить грабежи. Непоседливый народ
щедрой рукой разбрасывал по свету своих буйных сыновей. Мира с ними добивались
дорогой ценой, если добивались вообще. И даже после того, как власть на
скандинавских островах перешла в руки христианских королей, ратная доблесть,
удаль и бесстрашие ценились ими много выше, чем рачительность и обывательство, а
решимость - паче осторожности. Соблюдая в обществе мирские и церковные уставы,
что предписывала христианская вера, большинство из них в душе оставались
скрытыми язычниками и не боялись ни бога, ни чёрта, ни инквизиции, хотя и
предпочитали лишний раз не наступать на грабли.
Северяне раздражались легко при малейшей обиде, притом они меньше всего могли
сносить несправедливость и не любили подчиняться отношениям, не
соответствовавшим их гордому и независимому духу, оттого-то некоторые по
удовольствию, другие - по принуждению, как нарушители общественной тишины, не
ожидая безопасности и мира на родине, покидали её навсегда и искали убежища в
других местах; многие, особенно такие, у которых не было ни дворов, ни какойлибо
недвижимости, из страсти к путешествиям охотно уходили и другие страны -
посмотреть, подраться и для поселения. В основном пришельцы были викинги, но
были среди них и "ландманы" - переселенцы.
А этот вроде был торговец. Говоря иначе - "заключивший договор". Варяг.
"Держи!" - тем временем ещё раз крикнул бородатый мореход, и верёвка, развивая
кольца, шлёпнулась на дерево причала, аккурат к ногам старого лодочника. С
перепугу сунув трубку в рот чашечкой книзу, Корнелис подскочил, схватил канат и
заметался по причалу, топоча башмаками. Впрочем, торопиться было некуда: кнорр
двигался против течения, а трактир стоял на левом берегу, и причаливать пришлось
со стороны штирборта: был риск поломать рулевое весло. Кормчий дал команду
сбавить ход и подводил корабль медленно и осторожно; даже такой старик, как
Корнелис, десять раз успел бы завести петлю на старое причальное бревно. Пока он
отдувался, вытирал платком вспотевший лоб и стряхивал с груди просыпанный пепел,
на корабле уже бросили вёсла и начали подтягиваться. Ещё мгновение - и
предводитель спрыгнул на мостки, не дожидаясь окончания швартовки.
- Здорово, шляпа! - прогудел он, нагибаясь и заглядывая под широкие поля этой
самой шляпы. - Ба! Корнелис, ты, что ли? Чего молчишь-то? Или не узнаёшь меня?
Дед прищурился, заглядывая мореходу в лицо, и наконец произнес с сомнением и
недоверием:
- Господин Олав? Никак вы?
- Ах ты, старая ты брюква! - рассмеялся тот. - Узнал! А шесть лет не виделись.
- Да уж... - признал Корнелис. Видно было, что он не в своей тарелке. - А
говорили, будто вас того... - он сделал жест пальцами, - сожгли. Или повесили.
- Ха! - усмехнулся варяг. - Сожгли? Меня? Помру, тогда сожгут, а нынче пусть и
не пытаются. Как вы тут живёте? Корчма, я смотрю, совсем развалилась... Ладно,
хорош трепаться. Алоиза дома? Как она?
- Алоиза... видите ли... мнэ-э... - замялся Корнелис, кусая дёснами мундштук.
- Только не говори мне, что она не дождалась меня и вышла замуж! - Норвег
покачал пальцем с показной суровостью, хотя улыбка оставалась прежней. - Я её
характер знаю и всё равно не поверю. Ну? Чего стоишь столбом? Я подарки привёз,
сейчас мои ребята выгрузят, покажи, куда складывать.
Сказав так, гость хлопнул старикана по плечу и зашагал через плотину к дому.
- Алоиза! - крикнул он. Октавия! Я приехал! Алоиза?..
Корнелис остался стоять, глядя ему вслед и шевеля беззубым ртом.
Некоторое время царила тишина, потом началось. Предводитель викингов мелькал то
в одном окне, то в другом, домочадцы бегали и голосили, что-то разбивалось,
двери хлопали. С чёрного хода выскочил младший сын хозяина пристани -
взъерошенный, ушастый, в одном башмаке, выскочил и хромым галопом припустил в
деревню - не иначе, за подмогой (хотя какал тут могла быть подмога). Наконец всё
более-менее утихло, дверь распахнулась и повисла на одной петле, варяг вышел,
дикими глазами обозрел окрестности, увидел Корнелиса и двинулся к нему.
Корабль к этому моменту уже ошвартовался, часть команды спрыгнула на пирс,
потопала-поприседала, разминая ноги, начала сгружать тюки и ящики, но увидала
ярла и прекратила работу. Разговоры смолкли, воцарилась тишина, только чайки
кричали, скользя над землёй и водой. Корнелис попятился, но чья-то рука легла
ему на плечо и удержала на месте; он обернулся и встретился взглядом с
высоченным рыжим мореходом. Его лицо со шрамом всплыло в памяти мгновенно - этот
молчаливый тип всегда сопровождал ярла Олава в походах. Даже имя вспомнилось -
Сигурд.
- Стой, старик, - проговорил он тоном, не допускавшим возражении. - Стой. Наш
ярл не сделает вреда. Если ты невиновен, тебе нечего бояться. А если виновен -
тем более стой.
Корнелис послушался.
Тем временем варяг подошёл к нему вплотную и остановился, глядя на него глаза в
глаза.
- Как это случилось? - отрывисто бросил он, выделяя каждое слово.
Я...- Корнелис снял и скомкал шляпу.- Я хотел сказать... Не виноватые мы, господин
Олав... ни они не виноватые, ни я.
- Как это случилось, я тебя спрашиваю?! - повысил голос Олав. - Отвечай как на
духу, иначе я тобой сейчас всю палубу вымою и на мачте повешу просушиться!
Клянусь кровью белого Христа, вымою и повешу! Нарочно мачту прикажу поставить!
Как случилось, что она умерла?
- Я хотел вам сказать, - проговорил Корнелис, опуская взгляд, - но я боялся. Вы
не слушали... Три года как уж... в феврале... Холодно было в тот год, господин Олав,
очень холодно. Цыгане не гасили костры, так торопились на юг. Осень стылая,
зима... Рожь вздорожала, уголь вздорожал... Вода в канале в сентябре замёрзла, баржи
не ходили... лёд волов держал. Выручки не было. Мы многих не уберегли, у меня у
самого племянник умер... и кузина... и у мельника племянница... и у старого Жана Дааса
внук... и сам Жан Даас тоже умер... Мы бедняки, а у бедняков нет выбора, господин
Олав, сами знаете - зимой все хотят быть поближе друг к другу. Она много ходила,
помогала, но простыла... слегла...
- А девочка? Где девочка? Старик не ответил.
- Ты что, не слышишь меня? - Варяг ещё приблизился. - Где моя дочь?
Корнелис отвернул лицо.
Олав медленно, со вкусом сгрёб смотрителя причала за грудки мозолистой лапищей и
притянул к себе так, что того приподняло на цыпочки. На доски посыпались
пуговицы, сукно затрещало и пошло прорехами.
- Я убью тебя, лодочник, если ты мне не скажешь всего, что знаешь! - пригрозил
варяг. - Мне сказали, что она пропала. Убежала. Потерялась. И недавно - меньше
месяца назад. Это так? Ты это видел? Отвечай, я по глазам вижу, что ты что-то
знаешь! Ну?! Это так?
- Так, - наконец признал старик. - Не соврали они: убежала. Они её в приют
отдать хотели, а она сбежала. Только я не знаю куда. Был тут господин с
мальчишкой, сундуки куда-то вёз, очкастый, с бородой. Она в один сундук и
забралась, такая егоза. Я не знал, а то бы не позволил: вы ж знаете, как я её
любил. Мне канальщики, когда обратно шли, рассказали. Пустите рубаху - больно!
Яльмар разжал пальцы. Старик сразу схватился за горло и зашёлся судорожным
кашлем. Пошатнулся, уцепился за перила. Вытер рот.
Заморский гость молчал.
- Прости, старик,- сказал он наконец,- П
...Закладка в соц.сетях
