Жанр: Фантастика
Жуга 4. Кукушка
...овал, как взгляд его застилает пелена. Такое с ним
случалось и раньше, и не раз - когда накатывала волна пророчеств или высочайшего
экстаза при торжественной мессе, или при видениях, которые его порою посещали.
Но сейчас это было что-то другое, больше похожее на странные воспоминания - свои
и в то же время вроде как чужие. Пред взором его пронеслись нечёткие картины -
некий город, стылая брусчатка, ветер, ночь... поляна или луг возле реки... роса на
травах... холодно ногам. Лица детей... Два тёмных силуэта, оба взрослые. О чём-то
говорят, а он совсем маленький... Звон колокола - здесь, сейчас? Или - тогда? И
главное - глаза, глаза в траве, их много, маленькие бусины... Шум, шорох, звук
свирели... флейты...
Флейты.
Наваждение сгинуло, брат Томас вздрогнул и растерянно заморгал. Девушка попрежнему
смотрела на него, и теперь её лицо, открытое и беззащитное, ставшее
каким-то детским, показалось Томасу неуловимо знакомым, будто он знал её Раньше,
давно-давно, знал, но забыл, а теперь начинал вспоминать. Взгляд её был
неподвижным, устремлённым в никуда - так смотрят кошки осенью. Брат Томас
никогда не видел, чтобы так смотрели люди. Похоже, она ничего не замечала
вокруг.
Все прочие глядели на него с неприкрытым беспокойством:
- Брат Томас... брат Томас?..
Он огляделся. Облизал пересохшие губы. Язык был липкий, непослушный. Привычная
латынь застревала в горле:
- Препроводите её... в комнату... которая... которые... - Он опять запнулся.
И тут, на его счастье, вдруг послышались шаги - это вернулся брат Себастьян.
Томас с облегчением перевёл дух. Старший монах, войдя, сразу смерил взглядом
пленницу и удовлетворённо кивнул.
- Она уже осмотрена? - спросил он.
- Д-да, отче. Вот с-свидетельство. Мы не нашли... то есть я хочу сказать: мастер
Людгер не нашёл у неё н-н... н-н... никаких отметин.
Брат Себастьян развернул пергамент и забегал взглядом по строчкам. Нахмурился.
- А то пятно?.. Впрочем, да, вижу. Одежду проверили?
- Одежду? Н-нет...
- Мой юный Томас! - В голосе священника зазвучали наставительные нотки. Если ты
и дальше будешь так невнимателен, из тебя получится плохой член братства и
никудышный секретарь. Ты ли не присутствовал на девяти процессах? Ведьма иногда
может прятать амулеты, снадобья и прочие бесовские предметы в одежде и в
волосах, для этого её и требуется осмотреть. Аккуратность, прилежание, умение
подмечать детали - вот истинные доблести монаха братства проповедников. Раньше
ты не допускал таких ошибок. Пять "Отче наш" по-гречески сегодня перед сном и
пять вязанок хвороста с утра, после службы - пойдёшь с конверсами. Вы.- Он
повернулся и указал на Иоганна. - Да, вы. Подайте сюда её платье.
Дотошно осмотрев все швы и складки и не найдя в них ничего подозрительного, брат
Себастьян поворошил груду срезанных волос на полу и снова довольно кивнул.
Отведите женщину обратно в её комнату и дайте ей воды, распорядился он. - Ни
хлеба, ни вина, только воды. Не снимайте с неё верёвок, не позволяйте ей
ложиться или сидеть. Лучше вообще вынесите оттуда кровать.
- Уже вынесли, - хрипло объявил Санчес. Взгляд его неотрывно следил за девушкой.
- Похвально, - одобрил брат Себастьян.
- Стараемся.
Если желает, может стоять на коленях и читать молитву. - Священник повернулся к
девушке. - Что ж, дочь моя, у тебя есть ещё немного времени, чтобы подумать. От
того, что ты нам скажешь, впрямую зависит твоя судьба. Смирись с наказанием.
Краткая и преходящая боль избавит тебя от вечных мук. Радуйся, что тебя схватили
и будут судить. Ты избавишься наконец от демонов и не погрязнешь окончательно в
грехах. Будь благодарна судьям: они делают для тебя больше, чем те, кто
стремится тебя выгородить. Мы навестим тебя сегодня после ноны и тогда...
Тут в двери постучали и на пороге объявился брат Жеан с молотком в одной руке и
новыми оковами в другой. Судя по их виду, молодой кузнец не стал возиться с
цепью - это было б слишком сложно, а просто подрубил и уменьшил браслеты.
- Готово, отче.
- A! Mui bueno. Приступайте.
Стражники, уже подхватившие Ялку под руки, чтоб вытолкать в коридор, развернули
её и усадили обратно. Иоганн и брат Жеан придвинули жаровню и принялись
раздувать погасшие угли каминными мехами. Искры полетели во все стороны, дохнуло
чадом.
- Она должна заплатить за заковку, - напомнил Санчес. - Сколько у вас тут берут
за это, брат Жеан?
- Нисколько, - поколебавшись, ответил он. - Я лишь смиренный раб Божий, как и
мои братья. Я... не могу брать деньги
- Полно, брат Жеан, нечего её жалеть - закон есть закон. Пускай заплатит
монастырю.
- У неё всё равно ничего нет.
- Можете забрать её одежду, - разрешил брат Себастьян.
Замерев от ужаса и отвращения, девушка могла только бессильно наблюдать, как ей
на ноги прилаживают железные браслеты. Горячий металл обжигал, ей стало дурно,
она едва сдерживала тошноту. Она, наверное, и вовсе бы упала, если бы всё это
время Золтан не держал её сзади за плечи. Когда забивали последнюю заклёпку,
четырёхпалая рука его, доселе неподвижная, едва заметно дрогнула и сжалась,
словно ободряя девушку: "Держись".
Хагг не мог помочь, но он, по крайней мере, дал понять, что она не одинока. Это
было мало, бесконечно мало, но сейчас Ялка была благодарна и за это.
Карандаш ударил по доске.
- Октавия! Что за негодница... Перестань вертеться! Я сказал, чтоб ты сидела
смирно, так сиди! Немного осталось.
Девочка вздрогнула от окрика, вытянулась в струнку - даже задержала дыхание - и
не мигая уставилась на кукольника. Погрозив пальцем, тот снова вернулся к
рисунку, изредка бросая на неё из-под очков внимательный и быстрый взгляд.
Карандаш в его руке сноровисто скользил и стукал, оставляя чёрный блестящий
след; из путаницы линий и штриховки на бумаге постепенно возникали очертания
детской головки. Некоторое время Октавия и впрямь сидела неподвижно, потом
природная детская непоседливость взяла своё: она опять принялась болтать ногами,
ёрзать, вздыхать и украдкой теребить Пьеро у себя на коленях. Итальянец
нахмурился, но одёргивать её не стал - он уже заканчивал. Фриц за его спиной
видел, что бородач уже доделал фас и теперь вырисовывал профиль. Октавия сидела
уже больше часа - невиданное достижение для десятилетней непоседы, - кукольнику
долго не удавалось перенести на бумагу присущее девочке выражение задумчивости и
упрямого любопытства. На листе уже было три забракованных варианта, но сейчас
Карл-баас выглядел довольным. Ещё пара-тройка штрихов, и он отложил карандаш,
полюбовался рисунком, удовлетворённо кивнул и снял очки.
- Готово, - объявил он, потирая переносицу. Можешь слезать.
Ой, правда? Уже можно смотреть? Октавия спрыгнула на пол и с куклой в охапке
подбежала к рисовальщику. Перегнулась через его руку, приподнялась на цыпочки и
разочарованно надула губки:
- А почему я без волос?
- Потому, что я рисовал не портрет, а эскиз, - терпеливо пояснил ей бородач, -
trompe l'oeil. Волосами займёмся потом, когда наступит их очередь, а пока это не
так важно... Рогса Madonna, почему ты босиком? Обуйся сейчас же! И не убегай
далеко: ты в любую минуту можешь мне снова понадобиться. Фриц, иди сюда. Будешь
мне помогать.
Октавия запрыгала на месте:
- Я тоже, я тоже хочу посмотреть!
- Хорошо, хорошо. Можешь поиграть здесь, только не мешай.
Два музыканта из бродячей труппы заявились прошлым вечером - мордатый здоровяк с
косичкой и бритый наголо верзила, оба в каких-то обносках. Из разговора с ними
Фридрих ничего не понял - во-первых, его вместе с Октавией предусмотрительно
выставили из комнаты, а во-вторых, речь обоих была щедро пересыпана божбой и
уличным жаргоном, которого Фриц не знал. Они ругались, пили пиво, спорили До
хрипоты и ушли очень недовольные. Остаток вечера и ночь Карл-баас и студент Йост
о чём-то размышляли, тихо споря, уговорили две бутылки лувенского и к утру
разродились каким-то хитрым планом. Каким, Фриц не успел узнать - бородач всучил
ему тележку, и они в компании с Йостом отправились в поход по магазинчикам и
лавкам. Чтоб его случайно не узнали, Барба нацепил широкополую шляпину, плащ и
синие очки, а бороду упрятал под кафтан. Октавию оставили дома.
А список покупок был довольно странен. Для начала они завернули в мануфактурную
лавку, где приобрели отрез розового ситца и белой в рубчик саржи на подкладку.
Затем у местного портного заказали для Октавии сразу два одинаковых платья.
Портной оказался знакомым Йоста, фасон тоже выбрали самый простой, поэтому тот
обещал управиться к завтрашнему вечеру. В мастерской художника Карл Барба
закупил рыбьего клея, воску, киновари, сурьмы и белил, в галерее напротив
приобрёл дюжину чулок, две пары маленьких перчаток, целый ворох ленточек и два
одинаковых чепчика на девочку, а у лоточника в проулке - пудры и румян. С
городскими стражниками удалось счастливо разминуться.
Фриц толкал тележку с покупками и терялся в догадках. Явно что-то затевалось.
Если стражники искали бородатого господина, мелкорослого мальчишку и девчонку с
голубыми волосами, может, это была маскировка? Но какая? И зачем два платья? Или
они хотят нарядить его девчонкой и под этим видом вывезти из города? Фриц
передёрнулся от этой мысли, но в следующий момент сообразил, что, даже если
принять во внимание его небольшой рост, до малышки Октавии ему всё равно далеко.
Недоумение его ещё усилилось, когда Йост, уже в одиночку, отправился на верфь и
возвратился с мешком опилок, кусками пробки и обрезками тикового дерева. Что
касается господина Карла, то он сразу по возвращении достал бумагу, карандаш,
посадил Октавию на табурет, приказал ей не двигаться и принялся за рисование. В
отличие от Фрица та не задавала вопросов.
Укрепив рисунок на стене при помощи гвоздей, Карл-баас выбрал из принесённых
Йостом обрезков подходящий чурбачок, нацепил очки и взялся за стамеску.
- Ну-с, а теперь за дело. Вот тебе, Фриц, мерка, вот пила, хватай вон тот брус и
отпили мне от него четыре одинаковых куска. А я пока займусь головой.
- Какой головой? - растерялся Фриц.
- О Dio! Пили, не спрашивай! Время дорого.
Когда Фриц, пыхтя и утирая пот, распрямил спину, его уже ждали новая мерка и
новый брусок, потоньше. Когда он покончил и с этой работой, итальянец уже
обтесал верхнюю часть чурбачка в виде большого неровного шара и теперь стучал
долотом, вырезая нос и глаза. Пол вокруг был усыпан опилками и стружками.
Октавия к этому времени потеряла к процессу всякий интерес и теперь играла с
Пьеро - кормила его с ложечки опилками и выговаривала ему за отсутствие
аппетита. Выражение лица у куклы было самое страдальческое.
Стемнело. Йост принёс им мяса, хлеба и вина, они перекусили, запалили камин и
масляную лампу и опять принялись за работу. Следуя указаниям кукольных дел
мастера, Фриц обтесал все отпиленные им бруски на усечённый конус и при помощи
коловорота проделал в них отверстия. Уже сейчас можно было опознать в них руки и
ноги будущей куклы, и кукла эта обещала быть огромной. Фриц по-прежнему не
понимал смысла всей затеи; он зевал, два раза порезался, итальянец же казался
неутомимым: резал дерево, плавил воск, клеил, разводил краски... Была глухая
полночь, когда он наконец разрешил Фридриху лечь спать - тот уже валился с ног и
пользы от мальчишки всё равно не было. Он доплёлся до кровати, где уже
посапывала Октавия, едва нашёл в себе силы стянуть башмаки и уснул, прежде чем
его голова коснулась подушки.
...Когда солнечный луч на следующее утро тронул его щёку мягким теплом, Фриц
пробудился далеко не сразу и некоторое время лежал, вспоминая вчерашнее. Веки не
хотели открываться, усталые мышцы зудели. В комнате царила тишина. Фриц
заворочался, приоткрыл один глаз, другой и вдруг вытаращился при виде странной
картины.
На столе, среди раскиданных инструментов и стружек, свесив руки, сидела Октавия,
а итальянец с банкой в одной руке и кисточкой в другой нависал над нею, как
диковинная бородатая гора, мурлыкал себе под нос что-то неаполитанское и...
раскрашивал девочке лицо. Работал он сосредоточенно и аккуратно, Октавия тоже
сидела неподвижно. Из угла, где стояла кровать, Фрицу был виден только тонкий
изгиб детской шеи, вздёрнутый подбородок и знакомый профиль на фоне яркого окна,
поэтому он как-то не сразу обратил внимание, что девочка зачем-то наголо обрита
и обнажена.
А потом он сообразил, что рядом с ним в постели по-прежнему лежит и дышит что-то
маленькое и тёплое, обернулся и обнаружил... ещё одну Октавию у себя под боком. Он
вздрогнул и вдруг всё понял. Карл-баас расписывал куклу.
Под караулку испанцам отвели большую комнату на первом этаже в странноприимном
доме. Помещение было немаленькое, но солдаты быстро умудрились загромоздить его
и превратить в казарму, а казарму - в свинарник. Койки там стояли в два ряда, их
было два десятка. Часть их составили друг на дружку, часть прислонили к стене,
из двух соорудили стол, освободившееся место загромоздили доспехи, амуниция,
оружие и пустые бутылки.
Томас переступил через порог и поморщился. Пол был затоптанный и грязный, окна
никогда не открывались, воздух был затхлый и спёртый, пропитанный винной
кислятиной, потом и табаком. Юный монах подобрал полы своей рясы и двинулся к
дальней кровати, где без тюфяка, прямо на верёвочной сетке, храпел Михелькин.
Больше здесь никого не было - кто не стоял в карауле, предпочитали отдых во
дворе, на солнышке. Момент для разговора был выбран удачно.
Михелькин спал тяжко, безобразно, только что не поперёк кровати, укрывшись
вместо одеяла ватной курткой так, что наружу торчала лишь неряшливая копна белых
волос. На полу валялось штук пять или шесть бутылок из-под вина, ещё одна,
наполовину полная, стояла в изголовье кровати, накрытая глиняной кружкой. Томас
остановился возле, некоторое время стоял в нерешительности, потом выпростал руки
из рукавов и потеребил фламандца за плечо.
- Михелькин, - позвал он. - Михелькин Лаш... Проснись.
Спящий заворочался, перевернулся, открыл глаза и бездумно уставился на стоящего
над ним монаха. Узнал.
- Что... кто... фратер Томас? Я... - Он поднялся, отряхнул руки, ухватился за голову и
стал тереть глаза. - Ох! Я... это... Я сейчас...
Фламандец сел, вернее - попытался сесть, но сделал это так резко и порывисто,
что его повело. Он запутался в куртке и завалился на бок. Упёрся ладонями в пол.
Томас нахмурился, но ничего не сказал. От парня разило, он выглядел
невыспавшимся, опух и мало что соображал. Стоило ли ним беседовать? С другой
стороны, "In vino veritas", - напомнил он себе. "Истина в вине". Что у трезвого
на уме, у пьяного на языке.
Наверное, стоило.
- Нужно п-поговорить, - сказал монах.
Михель закивал, кое-как встал, растопырил руки и пошатываясь направился наружу,
где под водостоком стояла бадья. Томас отодвинул засалившуюся куртку с
намерением сесть на кровать, но передумал и остался стоять. Было слышно, как за
углом журчит струя, потом как фламандец плещется и фыркает. Когда Михель
вернулся, выглядел он уже не так ужасно, во всяком случае шёл по прямой. Взгляд
стал осмысленным, и только жилки воспалённые в глазах напоминали о многодневной
пьянке.
- Что случилось? - хмуро осведомился он, но тут же спохватился: - То есть я
хотел сказать: что я должен делать?
Брат Томас ответил не сразу, и некоторое время они просто стояли друг напротив
друга. В раскрытую дверь ползли запахи холода, лета и мокрой земли.
Михелькин чувствовал неловкость перед этим маленьким монахом, в сущности совсем
мальчишкой, у которого ещё не пробились усы и не сломался голос, но это была
странная неловкость - гулкая, пустая, словно барабан, замешанная на страхе и
непонимании. Зачем он пришёл? - этот вопрос только сейчас возник в его голове. С
похмелья Думалось со скрипом, мысли ворочались в голове медленно, как мельничные
жернова.
В последние несколько дней он был сам не свой - то метался, то впадал в
прострацию, то мучился бессонницей, то спал сутки напролёт. Составлял пустые,
по-мальчишески наивные планы побега, которые все никуда не годились. С недавних
пор палач, герр Людгер, добился от инквизитора разрешения на посещение пленницы.
Эти встречи можно было назвать свиданиями, если бы их надо было как-то называть.
Михелькин с грустью начал понимать, что совершенно не знает эту девчонку, с
которой так обошёлся, и ловил себя на мысли, что хотел бы узнать её получше. Но
толку не было. Девушка замыкалась всё сильней. Михелькин приходил к ней в келью,
садился на табурет и говорил - рассказывал какую-нибудь ерунду о себе, какие-то
байки из деревенской жизни, но всякий раз давился и умолкал под взглядом тёмнокарих
глаз. У неё были удивительные глаза, но сейчас в них жили только печаль и
пустота. Он чувствовал себя так, будто вырвал из неё некий стержень, на который,
как мясо на вертел, нижутся людские чувства; вырвал собственной рукой и никогда
уже не сможет водворить его обратно. Это было не под силу ни ему, ни ей, а кому
под силу - он не знал. Может, святому отцу, может, Господу Богу, а может,
никому. Мрачный, раздражённый, Михелькин возвращался в казарму, не разуваясь
валился на кровать, бездумно смотрел в потолок и много пил, так много, что
желудок взбунтовался и теперь отказывался принимать еду. Михель измучился и до
неузнаваемости похудел, но находил в этом какое-то мрачное удовлетворение, будто
эти его телесные муки были сродни тем, что испытывала девушка, нося под сердцем
его ребёнка.
А со вчерашнего дня к ней перестали пускать посетителей.
И Томас тоже думал. Думал о том, что, в сущности, совсем не знает, для чего, по
какой причине к ним прибился этот паренёк. В какой-то мере он был с ними заодно,
хоть и не состоял на службе; испанцы ему доверяли, брат Себастьян тоже относился
благосклонно. Но сейчас Томас не хотел говорить с ним как с подчинённым. Скорее
здесь уместнее была бы исповедь, но она предполагала тайну для одного и добрую
волю для второго. Он снова бросил взгляд на Михеля. Они не слишком различались
по возрасту. Вполне могли бы быть друзьями...
Доверие.
Брат Томас вздохнул. Ему нужно было добиться от него доверия. Очень многое нужно
было узнать от этого белобрысого фламандца, который, как теперь уже понятно
было, подписал своей любимой смертный приговор и не смог смириться - то ли с
тем, что подписал, то ли с тем, что все ещё любил. И поэтому от первого вопроса
зависело многое.
Очень многое.
- Зачем ты столько пьёшь? - тихо спросил Томас. Спросил и сам удивился, с чего
вдруг.
А Михелькин растерялся. И спрятал глаза.
- Все пьют, и я, - сказал он, не глядя на Томаса. - Чего ещё делать-то?
- Молиться.
- Я... я молюсь. Я ни одной мессы не пропустил.
Томас снова вздохнул и покачал головой - когда-то он заметил, что если его
наставник так делает, собеседники слегка теряются, и перенял этот жест. Вот и
сейчас сработало: Михель весь как-то сжался, и Томас понял, что попал в цель,
как ловец жемчуга, удачно вогнавший нож меж приоткрытых створок крупной
раковины. Теперь осталось только надавить и не сломать.
- Я вовсе не это имел в виду, - мягко сказал он. - Тебя что-то г-гнетёт. Очень
сильно гнетёт. Это видно. Месса - это долг. А я говорю о том, чтобы раскрыть ддушу.
В светлых чувствах. Самому. Ты понимаешь, о чём я? (Михель кин кивнул.)
Хорошо. Но я пришёл не за этим.
- Зачем?
Томас огляделся.
- Сядем.
Они сели на кровати друг напротив друга.
- Чтобы понять некоторые вещи, требуется время, - помолчав, сказал брат Томас. -
Эта девушка п-представляет собой загадку. Мой учитель движется своим путём. Он
логик и мыслитель. И это п-п... правильно. Инквизиция суть расследование, поиски
истины. Но есть мысль и есть движение души, есть догадки и есть прозрение... Ты
ведь знаком с этой девушкой?
- А? - встрепенулся Михель. - Да... Да, я был с ней знаком. А что?
- Ты г-говорил - она тебя ударила ножом.
- Я? Ах да... Ударила. Ага. Сюда вот. Это... я её хотел обнять... Ну, обнял. Это... А
она меня ударила. Я ведь говорил уже про всё это отцу Себастьяну, зачем ты меня
снова спрашиваешь?
Фламандец или был дурачком, или удачно притворялся. А может, из него ещё хмель
не выветрился. Так или иначе, Томас продолжил наступление:
- Г-где ты её повстречал?
Михель почесал небритую шею.
- Мы виделись... один раз, - уклончиво ответил он. -
Я её и не знаю почти.
- Она не из твоей деревни?
- Нет, не из моей. Она... ну, просто пришла. Томас заинтересованно подался вперёд:
- Что значит: "Просто п-пришла"? Она ведь шла о-э... откуда-то. Куда-то. И
наверняка не просто так. По поздней осени не ходят п-просто так.
Михель потупился.
- Она сказала, - проговорил он глухо, - что идёт на богомолье.
Брови Томаса полезли вверх.
- На богомолье? А к-куда?
- Не помню. В какое-то аббатство. Врала, что дядя у неё где-то у нас живет.
Деревню называла, только я забыл. Да тоже, наверно, врала.
- С-с... с... совсем не помнишь?
- Да развлекались мы! Пили в кабаке. Она вошла... мокрая вся... холодно было, лило.
Мы пригласили её с нами посидеть. Поставили ей вина, она пила, потом...
- Она тебя в к-кабаке ножом пырнула? Прямо там, п-при всех?
- Что? А, нет, не в кабаке - в хле... гм... на улице.
- П-прямо на улице?
- Ага. На улице. За домом.
Томас сосредоточенно поглядел ему в глаза.
- М-михель, - медленно сказал он, - ты врёшь сейчас, правда? А ведь ты
свидетель. На допросе т-тебя будут спрашивать. И чем больше ты будешь путаться,
т-тем хуже будет для тебя и для неё. Я б-больше ничего не стану спрашивать, я
сейчас уйду. Но ты...
Михелькин вскинул голову так резко, что с мокрых волос полетели брызги. По тому,
как изменилось выражение его лица, было видно, как он взволнован, - как и все
блондины, Михелькин краснел мгновенно, целиком, от подбородка до бровей, и
совершенно не умел скрывать свои чувства. Но колебания его если и были, то
закончились ничем.
Мне больше нечего сказать, - упрямо сказал он и опустил глаза.
Несколько томительных секунд - и вдруг Томас, по какому-то наитию, по странной,
звонкой пустоте за сердцем, так знакомой всем поэтам, музыкантам и пророкам,
вдруг задал ещё один вопрос, такой же неожиданный, как тот, первый, насчёт вина.
- Это т-т... твой ребёнок?
И сразу - по расширенным зрачкам, в которых заметался суеверный страх, по крови,
снова бросившейся Михелю в лицо, без всякого ответа понял: вновь попал.
И почувствовал, как по спине бегут мурашки.
Чтоб успокоиться, Томас прикрыл глаза и дважды прочитал про себя "Pater noster".
Всё это время в кордегардии царила тишина.
- М-может, от тебя зависит, будет она жить или умрёт, - осторожно сказал он. -
Т-ты же знаешь, как положено поступать с ведьмами... и с их детьми. Или не знаешь?
- Нет! - ломким, давящимся голосом вдруг закричал Михель. - Нет, нет! Он не мой!
Он закашлял. Перегнулся пополам.
- Amor tussisque non celantur, - сказал Томас, - "любовь и кашель не скроешь".
Михель ощупью схватил бутылку, скинул на пол кружку и торопливо присосался к
горлышку. Кадык его задвигался.
Томас покачал головой:
- Ты слишком много пьёшь.
Михель не отреагировал. Рот его переполнился вином, две струйки побежали вниз по
белой коже - воск от красной свечки, кровь из перебитых вен... Если он хотел
напиться, чтоб упасть без памяти и более не отвечать, это могло произойти.
Томас, ощутил, как в нём опять просыпаются раздражение и гнев.
Он встал.
- Ты слишком много пьёшь! - с нажимом повторил он, быстрым жестом протянул руку
и коснулся бутылки зудящими пальцами.
Михель замер с раздутыми щеками, выпучив глаза, как лягушка, и вдруг всё
выплюнул враспыл, как это делают гладильщицы, забрызгав монаха с ног до головы.
Тот, к его чести, остался совершенно невозмутим, повернулся и молча вышел вон.
Даже не утёрся.
Михелькин проводил его взглядом, осторожно понюхал горлышко бутылки, вновь
ошеломленно посмотрел монаху вслед и опять покосился на бутыль в своей руке.
Внутри была вода.
Сырым апрельским вечером пустоши вокруг монастыря огласились звуками флейт и
барабанов. Большой отряд - испанский пехотный батальон и валлонская квадрилья
лёгкой кавалерии, общим числом не меньше пары сотен человек, четыре фальконета,
а также обоз и маркитанты - все они расположились лагерем неподалёку от
монастыря. Пару часов спустя в ворота обители стали стучаться фуражиры во главе
с профосом и начальником обоза, намеревающиеся купить монастырского вина.
Привратник Иеремия открыл смотровое окошко и отшатнулся при виде бородатых рож
под четырьмя пехотными саладами, выслушал смиренное требование открыть ворота и
заметался. В самой просьбе не было ничего предосудительного - монастырь славился
своими виноградниками и охотно приторговывал вином. Другое дело, время было
позднее и ворота уже затворили. Цистерцианская обитель неохотно раскрывала свои
двери, устав предписывал в подобном случае позвать кого-нибудь, кто сведущ, -
брата келаря, или его помощника, или кого-нибудь из старших, но сейчас они
выстаивали вечерню - из церкви доносилось нестройное пение Kyrie. Иеремия был
анатолийский грек и плохо говорил по-фламандски, также был он стар, его мучили
соли и подагра, ему одинаково не хотелось как снимать засов, так и бежать за
келарем. Меж тем за воротами ругались и поминутно спрашивали то на испанском, то
на франкском, то на ломаном фламандском, какого чёрта он возится и сколько ещё
им тут торчать.
И тут из караулки, как медведь из берлоги, вылез Санчес, проспавший целый день,
и поинтересовался, что за шум.
- Солдаты, господин стражник, - ответил монах. - Требуют впустить их.
- Солдаты? - переспросил Санчес и задвигал усами. - Что ещё за солдаты?
Мародеры? Дезертиры? Здесь уже стоит один отряд, какого дьявола им надо?
- Это армия, господин стражник. Они хотят купить вина.
- Хм, армия... Откуда? Кто?
- То не ведаю. Валлоны, испанцы... Притопали чуть свет, пока вы спали.
- Испанцы? - Алехандро выпучил глаза. - Быть того не может! Дай я сам посмотрю.
- Господин альгвазил, вы... это... как его...
- Погоди, монах, - Санчес
...Закладка в соц.сетях
