Жанр: Социология и антропология
Социальная логика
..., удваивающееся, когда оно с кем-нибудь разделяется: слушание
музыки или пьесы, вызывающей аплодисменты, чтение знаменитого
поэта, словом, это - эстетическое наслаждение, основанное на сужде
нии вкуса, укрепляющееся в каждом по мере того, как оно повторяется
всеми. Ясно, что существует логическое несогласие в том социальном
состоянии, при котором мораль не доверяет искусству или последнее
держит первую на некотором расстоянии от себя. Несогласие иногда
происходит от того, что одно опережает другое. Возможно, в самом
деле (так ли это в наше время?), что мораль продолжает опираться на
устарелые догматы, в то время как искусство, предупреждая будущее,
инстинктивно обращается к какому-нибудь более широкому или более
глубокому представлению о цели жизни, которое послужит основанием
для морали ближайшего будущего. Но во все действительно логические
эпохи искусство было только переводчиком и пояснителем морали. В
средние века святость была одновременно и высшей красотою и высшей
нравственностью. Не возвратимся ли и мы к какой-нибудь высокой
форме подобного согласования?
Искусство 433
Выше я считал за доказанное, что искусство является средством
достигнуть некоторой цели и что суждение эстетического одобрения, в
сущности, представляет собою суждение о телеологической сооб
разности. Однако, если поверить утонченным эстетикам, нарисовавшим
в общих чертах его метафизику, то надо было бы признать, что у
искусства нет другой цели, кроме самого себя. В этом случае у него,
как и у морали, был бы свой категорический императив: искусство для
искусства, как обязанность для обязанности. Иначе говоря, статуя,
картина, памятник, поскольку они произведения искусства (а не
насколько они - мебель или дом, само собою разумеется), были бы
бесцельны. Если бы это было так, то оценки знатоков или публики
относительно большей или меньшей красоты художественного произ
ведения были бы совершенно произвольными, так как для них нельзя
найти никакого другого основания, кроме степени напряженности и
всеобщности той потребности, какой это произведение отвечает, и
степени силы и правильности этого ответа. В самом деле, если мы
бросим взгляд на искусство различных древних эпох, вместо того чтобы
ограничиться только изучением искусства нашего времени, когда
потребность, какой отвечает искусство, стала столь всеобщей и столь
глубокой, что никто больше ясно не сознает ее, то мы без большого
труда заметим, что у произведений искусства были исторически
истинные цели, лежащие вне его, и цели, изменявшиеся от одной эпохи
к другой. Если не обратить внимания на разграничения этих последо
вательных и различных целей, к которым стремился артист и которые
всегда были плохо разграничены от других современных целей, то мы
не будем иметь ни малейшего понятия о развитии какого-нибудь
искусства и последовательности его фазисов; напрасно было бы искать
решения этой задачи в каком-нибудь так называемом законе художест
венной эволюции. Когда какая-нибудь потребность, развитая исключи
тельно теми самыми обстоятельствами, которые дают ей удовлетворение,
становится очень сильной и очень распространенной в среде какогонибудь
народа или какого-нибудь поколения этого народа, то она
434 /лам девятая
бессознательно овладевает также архитекторами, живописцами, поэтами
и музыкантами. В эпоху теократии или в эпоху еще существенно
религиозную, вследствие того что обилие мифов и легенд развивает в
ней страсть к чудесному, художники и артисты лепят, поют и строят
для поучения правоверных. Позже, когда вера уменьшается, хотя и
остается еще живой, и благодаря смешению существующего порядка с
зачатками свободы отчасти уступает место любви к пропорциональ
ности во всем, когда в силу национальных побед и происшествий,
вызвавших к жизни удивление, преобладающею стала не потребность
молиться, а потребность удивляться и прославлять свою общину и своих
великих люден, тогда-то и начинается тот классический период, когда
отвечающее этому чувству произведение аристократического или
монархического искусства блещет благородством или величием. Таковы
произведения времен Рамзеса, Фидия, Августа, Людовика XIV. Затем,
когда привычки благосостояния и взаимной симпатии, эклектизма и
либерализма, порожденные продолжительным миром, торговлей и
соприкосновением различных цивилизаций, разовьют особенно сильную
жажду наслаждений и эмоцлй, могущих сообщаться от одного к другому,
произведения искусства должны сделаться сладострастными, трога
тельными, забавными; это именно и произошло во Франции в XVII
веке, в Греции во времена Лисиппа и Эврипида или даже уже во времена
Праксителя. Наконец, когда, например, в нашу современную эпоху,
необычайно быстрый рост науки - одной из ветвей социального
о u
дерева - сделал чрезвычайно живою и чрезвычайно распространенною
потребность понимать, познавать и изучать, тогда неизбежно должна
появиться школа искусства, именно реализм или натурализм, являю
щаяся свободным помощником или вольным застрельщиком науки,
заключающаяся в маленьких открытиях мелких фактов, не имеющих
значения, но являющихся тем не менее лакомством для любопытных,
до тех пор пока не последует неизбежная мистическая или идеали
стическая реакция, чтобы ответить на те потребности сердца, которых
наука не удовлетворила.
Почему египетская скульптура, очень реалистическая и, со стороны
исполнения, весьма индивидуалистическая во времена Древнего царства,
Искусство 435
потом, в противность всем громогласно провозглашенным или только
шепотом высказанным формулам эволюции искусства, становится
постепенно идеальной и условной? Было ли это упадком, ослаблением
силы выразительности? Нет, так как фивские колоссы или пышные
историографические барельефы Карнака или Луксора нисколько не хуже
выражают стремления художника этой эпохи, официального прославителя
и рассказчика; прежде всего они передают идею могущества и
величия фараонов, которой был преисполнен этот художник, они
передают не хуже, чем статуи первых некрополей удовлетворяли
суеверные или религиозные желания своих авторов. Это замечание
заслуживало бы обобщения; несомненно, что всякое искусство по
прошествии некоторого времени, в течение которого оно находится в
состоянии обучения, - искусство, созревшее и сформировавшееся,
подобно установившемуся виду животных, всегда представляет собою
средство, в совершенстве приспособленное к своей цели.
Но эта цель, повторяю снова, менялась. По мере того, как, подобно
Нилу после его разлития, понижалась вера египтян в те столь странные
представления, которые составили себе их предки относительно богов
с человеческой голован на теле животного или с голован животного на
теле человека, все более и более уменьшалось могущество Озириса,
ГУ, Амман-Ра как провиденциального источника благодеяний, к
которому направлялись надежды народа, и его место все более и более
замещало собою могущество фараонов; отсюда новое направление
искусства, которое из религиозного становится монархическим. По мере
того, как первобытные, столь грубые верования относительно место
пребывания мертвых и загробной жизни становились слабее, первона
чальная цель искусства - увековечить личность в виде будущей жизни
уступала свое место этой цели, некогда второстепенной, а теперь
сделавшейся главной, - увековечить для живых рассказ, воспоминания
о деяниях умершего, о его подвигах, если дело идет о выдающейся
личности.
Здесь проявляется действие одной совершенно особой причины,
которая должна была заставить скульптуру принять более абстрактный
436 Глава девятая
характер, обратить внимание на типическое, жертвуя индивидуальными
деталями. Это упрощение, согласно Перро, обусловливалось именно
продолжительным, постоянным и притом вполне доказанным влиянием
иероглифического письма на искусство рисования. Привычка пользо
ваться чем-то вроде рисунков как словами повела к взгляду на настоящие
рисунки как на нечто вроде слов, некоторых идеографических знаков
прежде всего, больше говорящих уму, нежели чувству, скорее ясных,
нежели прекрасных, или, лучше сказать, наиболее ценимая красота
которых, кроме гиперболического величия обоготворения, заключалась
в наибольшей степени светозарной ясности. Отсюда те условности, от
которых никогда не был свободен и никогда не старался освободиться
египетский рисунок. Знающего человека нельзя убедить в том, что
художники, достаточно искусные, чтобы нарисовать известные нам
тонкие силуэты, чтобы, когда им захочется, суметь воспроизвести с
неподражаемым совершенством малейшие оттенки в чертах лица, когда
они этого захотят, могли в течение многих тысячелетий не замечать,
что они постоянно поворачивают грудь еп face, тогда как, по нашему
мнению, она должна быть повернута в профиль подобно голове и всему
телу. Если они совершали эту предполагаемую ошибку, то только с
полным знанием дела и потому, что они считали вид спереди более
способным служить к характеристике груди, точно так же как считали
вид в профиль более пригодным дать точное понятие о лице**. Они
знали о перспективе, но пренебрегали ею, потому что, обращая на нее
внимание, они не исполнили бы своей обязанности выставить все на
первый план, на тот единственный план, который является фокусом
ясности, наибольшей всевозможной отчетливости.
По той же причине египетский художник остерегался класть
оттенки; его краски, часто не подражавшие природе**R и всегда
положенные совершенно гладко, предназначались только для выделения
контуров, а также для удовлетворения потребности южных народов в
полихромии или для того, чтобы дополнить вид празднества и торжества.
Рисуя иногда синие или зеленые лица, они очень хорошо знали, что в
природе не существует ничего подобного; им также было известно, что
глаза, нарисованные еп face на лице, изображенном в профиль,
Искусство 437
противоречили природе. Французский художник, которому какойнибудь
государь заказывает картину, изображающую большое сражение,
стремится представить глазу зрителя сразу все отдельные части этого
великого целого и даже, до известной степени, те последовательные
перипетии, из которых оно состояло. Эта свойственная его искусству
условность заставляет его сгруппировать в своей картине то, что в
действительности было разъединено, заставляет его видоизменять
факты, чтобы приспособить их к своему бессознательно принятому
основному плану. Предположите, что различные моменты этого
сражения воспроизведены при помощи известного числа моментальных
фотографических снимков; живопись тогда явится их условно-одновре
менным соединением. Обратно, ассирийский или египетский художник,
которому поручили бы нарисовать битву, разложит ее на столько же
отдельных, следующих одна за другой картин, сколько в ней было не
только последовательных по времени фазисов, но даже и частей,
частичных столкновений, происходивших одновременно. В этом ясно
сказывается, что живопись и ваяние этих древних народов представляли
собою письмо. Каждая из их картин, или, лучше сказать, из их длинных
лент повествовательных рисунков, представляла собою фразу, и
совокупность этих фраз предназначалась для возбуждения в вообра
жении зрителя суммарного интеллектуального, а не зрительного
представления. Таким именно образом Вольтер нарисовал картину века
Людовика XIV. Но все это не доказывает того, чтобы здесь не было
искусства и притом великого искусства.
Китайская живопись также представляет в сущности графический
характер. Рисовать в Китае значит - писать. Замечательно, что
условности этого искусства жителей Небесной империи до странности
напоминают условности египетской скульптуры и барельефов: головы,
нарисованные в профиль с глазами еп face, вертикальное расположение
перспективных плоскостей вместо горизонтального и т. д. Но эти
условности стали там настолько естественными и необходимыми для
народа, что наши европейские портреты и картины, привезенные из
Европы в Срединную империю, вызвали единодушную критику***.
438 Глава девятая
Я, полагаю, имею уже право сделать еще раз то заключение, что
искусство представляет собою важную отрасль социальной телеологии,
является средством для достижения социальной цели и что характер
этой цели во всякий момент истории определяется целью некоторых
преобладающих в этот момент религиозных или иных изобретений,
которые всегда могли бы или совсем не появиться в среде этого народа
или появиться там раньше или позже и, быть может, погибнуть в борьбе
с другими, заслуживающими предпочтения нововведениями. Например,
религиозные идеи древних египтян удивительны по своей фетишистской
грубости для народа, так далеко ушедшего вперед по пути цивилизации.
Ничто не мешает предположить, что уже при первых царях могло бы
и даже должно было бы сложиться менее дикое представление об
условиях загробной жизни. При таком предположении искусство, не
будучи более принужденным ограничиваться точным воспроизведением
своих образцов и не обращаясь по преимуществу к материалам, наиболее
твердым и наиболее сопротивляющимся резцу, несомненно изменило
бы свой характер. Точно так же позволительно думать, что если бы
гений изобретательности этого народа занялся сам разработкой тех
зачатков фонетического письма, какие уже заключались в иероглифах,
то он не преминул бы создать полный алфавит еще задолго до финикиян.
Предположите это, и вы увидите, что так как иероглифическое письмо
должно было бы в таком случае выйти из употребления, то искусство,
избавившись от его влияния, быстро потеряло бы ту идеальную
неуклонность, какою оно отличается*R*.
Но это замечание, которое, впрочем, настолько же приложимо к
социальному определению потребностей всякого рода, как промыш
ленных, так и эстетических, не говорит нам, что является существенным
и характерным в последних. Спросим же себя, почему простые и
непосредственные потребности в крове, одежде и пище делают
недостойными названия предметов искусства те продукты, какие дают
им удовлетворение. Прежде всего, можно сказать с известной степенью
справедливости, что различение страдания и наслаждения служит
основой для различения промышленности и искусства. Продукт
Искусство 439
производства, удовлетворяющий простое желание устранить какоенибудь
страдание или неприятность, представляет собою предмет
промышленности; как только он доставляет наслаждение, он становится
роскошью, что представляет уже собою некоторый вид искусства. Дом,
в котором нет ни малейшей роскоши, ограничивается тем, что защищает
нас от холода и дождя; если же он роскошен, то доставляет нам
наслаждение комфортом или удовлетворением нашего тщеславия.
Подобным же образом, простое и примитивное правительство, которое
довольствовалось бы тем, что защищало бы нас от воров и убийц или
от внешних врагов, представляло бы собою такую же отрасль промыш
ленности, как и всякая другая. Но если оно начинает заботиться о
доставлении нам славы, национальной гордости, игр и празднеств, то
оно становится художественной роскошью и обходится довольно дорого.
Но это объяснение неполно и для того, чтобы сделать его удовлет
ворительным, было бы недостаточно прибавить, что то наслаждение,
потребность в котором эстетична, есть наслаждение симпатическое, а
не эгоистическое - социальное, а не индивидуальное. Выразим нашу
мысль с большей полнотой, сказав, что если промышленный или
правительственный прогресс способствует увеличению безопасности,
уменьшению наших страхов и развязывает таким образом узы наших
желаний, то одно только искусство дает крылья им и беспрестанно
увеличивает сокровище наших гарантий безопасности и наших надежд.
Христианская набожность, которая стремилась бы просто только к тому,
чтобы избегнуть ада, представляла бы собою в некотором роде
промышленный труд, но мистический пыл, ставящий своею целью небо,
неизреченное лицезрение Бога, заключает в себе нечто эстетическое.
Собственно говоря, искусство не освобождает, делает нечто лучшее -
оно восхищает. Оно льстит и питает, оно согревает или воспламеняет
во всякую эпоху и у каждого народа его собственную иллюзию: рай за
гробом, славу, наслаждение. Оно одно дает форму и тело той химере,
какою живет народ, неопределенному и смутному объекту его энтузи
азма. Оно одно точно определяет посмертное блаженство, народных
идолов, богов, полубогов, божественные и царственные легенды. Оно
одно украшает и прикрашивает предмет его любви, и можно было бы
440 Глава девятая
сказать, что оно его увековечивает. Разве без него египтянин составил
бы себе сколько-нибудь ясное представление о своем странном эллизиуме
и о своих божествах? Разве без него христианин мог бы мечтать о
своем рае, о своих избранниках и о своих ангелах, а эллин о своем
Олимпе и даже о своей общине? Разве не искусство запечатлевает эту
общину своею печатью, навсегда закрепляющею ее в сердце гражданина?
Вообразите себе Афины без Парфенона, представьте себе Грецию без
Гомера?
Спенсер где-то связывает искусство с любовью, а любовь с моно
гамией. Но, во-первых, мы не видим, чтобы народы полигамические,
как, например, арабы, эти первые образцы рыцарской вежливости,
восхищались женской красотой меньше их моногамических соседей. Вовторых,
искусство способствовало возвращению, возвышению и
облагорожению любви в гораздо большей мере, чем любовь способст
вовала развитию искусства. Слава великих людей и богов, т. е. нечто
социальное, гораздо больше красоты женщин - нечто природноестественное
- влияла на ранние порывы искусства и поэзии, начиная
с египетских, халдейских и ацтекских храмов и дворцов, до Дель
фийского святилища и Собора Парижской Богоматери, начиная с поэмы
Пентаура и псалмов Давида и кончая Илиадой. Тогда, когда, за
неимением действительно самобытного искусства, являющегося
одновременно предметом любви и творческим началом новой красоты,
какой-нибудь народ эклектически усваивает чуждые ему искусства,
причем их вдохновения от него ускользают или борются между собою,
только тогда общая им всем тенденция сладострастия, хотя и второ
степенная, придаточная для каждого из них, является единственной
понятной ему и единственной им воспринимаемой; в этом-то, быть
может, и заключается отчасти объяснение того чувственного направ
ления, какое приняло гибридное искусство Финикии, а также, пожалуй,
и направление нашей современной литературы. Естественные или все
менее и менее искусственные красоты с течением времени выделяются
из столкновений искусств, приблизительно подобно тому, как из вековых
столкновений философии и религии выделяются естественные, научные
истины. Но все же эти так называемые естественные красоты или
Искусство 441
истины мы видим всегда только через окрашенные стекла очков моды
и обычая, методов и предвзятых теорий. Но остановка искусства в
культе наслаждений, как и остановка мысли в области чистой науки,
всегда бывает только временной.
Притом же даже и здесь сказывается благодетельное, магическое
влияние - белая магия искусства. Любовь, несомненно представ
ляющая собой принцип индивидуальной телеологии, так как, пока она
u о
существует, она сосредоточивает на одной и тон же цели все стремления,
все поступки, все действия индивидуума, - любовь является источ
ником раздоров между людьми, возмущающим обстоятельством,
вносимым в социальное сотрудничество. Искусство же, даже порож
денное любовью, всегда представляет собою причину, устанавливающую
гармонию между людьми. Оно воспевает все, что кажется прекрасным,
все, что возбуждает любовь; но воспевая, оно само возбуждает новую
любовь, создает новую красоту, и, перенося на себя те желания, какие
возбуждаются его объектами, оно властно согласует их между собою.
Все те реально существующие предметы, которые вызывают желание:
прекрасные страны, которых никогда не увидишь и о которых мечтаешь;
красивые женщины, вызывающие сожаление о том, что ими не
обладаешь; прекрасные охоты, дворцы, празднества, заставляющие
вздыхать бедняка; историческое величие, унижающее плебея, - все
это нарисовано, описано, прославлено искусством, и его произведения
так прекрасны, что они не только не кажутся слабым отражением своих
образцов, но, наоборот, кажется, что только эти произведения и
представляют собой единственный raison d*tre изображаемых им
реальностей; за счастливым созерцанием или радостным созданием
предметов искусства следует спокойная безропотность. Простонародная
публика наполняет наши музеи, где она наслаждается зрелищем
монархии или аристократии в их полном расцвете, и выходит оттуда
менее расположенной к возмущению и ненависти. Чистое искусство
заключается в обобщении любви к вещам, которых нельзя приобрести,
и, следовательно, в примирении непримиримых желаний.
Искусство - это культ и развитие социально-прекрасного. Но
что же такое прекрасное? Мы называем прекрасной какую-нибудь
442 Глава девятая
простую и плодотворную формулу, ньютоновский закон притяжения
или равнодействия сил; какое-нибудь открытие, богатое последствиями,
предчувствуемыми и бесконечно накопляемыми истинами, или какоенибудь
изобретение, допускающее приложения, полезность которых
продолжается неопределенно долго, по-видимому, беспредельно*R*. Мы
называем прекрасной какую-нибудь правильную геометрическую форму:
эллипс, шар, даже прямую линию, потому что знание одного из ее
элементов дает нам подразумеваемое знание всех остальных, или же
потому, что она является направлением и дает представление о силе,
которой ничто не препятствует, уверенной в самой себе и в своем
развитии; мы называем прекрасным образ женщины, которая внезапно
пробуждает в нас заснувшую веру в возможность необъятного бла
женства, т. е. безграничного доверия к самому себе, к своим силам и
к своей будущности. Не заключает ли в себе вид любимой женщины
одновременно с глубоким волнением и безграничную перспективу
глубокого, ни с чем не сравнимого спокойствия, внутренней полноты
веры, полного успокоения всех наших вожделений, - перспективу,
которую обещает нам обладание ею? Мы называем прекрасной славу,
которая обеспечивает нам продолжение нашей умноженной в несколько
раз жизни, благодаря которой вместе с внутренним свидетельством о
нашем узком индивидуальном существовании нам дается уверенность
в нашей внешней широкой и все возрастающей деятельности. Мы в
меньшей степени называем прекрасным здоровье, которое, также в
меньшей степени, свидетельствует о прогрессе или о прочности наших
сил. Мы приветствуем названием прекрасного отечество, когда оно
велико и сильно и дает гражданину горделивую уверенность, веру
римлянина в свой вечный город. Одним словом, все, что открывает
перед нашей потребностью доверия и веры неожиданный просвет, все,
что могущественно способствует нашим поискам максимума верова
ния, - все это мы называем прекрасным. Красота - это успо
каивающая, укрепляющая истина. Точнее говоря, красота - это
предчувствие будущей, неопределенной, полной истины или полезности
и, кроме того, если дело идет о красоте в искусстве, то еще и истины
или полезности коллективной.
Искусство 443
Указывали, однако, и не без остроумия, что красота, к которой
стремится искусство, представляла собою в прошлом полезность; можно
было бы так же прибавить: истину, верование. Следует ли заменить
вполне это определение предыдущим? Нет, так как оба они пополняют
друг друга. Прекрасное - это призрак полезного, а также и его
предварительное проявление - оно его альфа и омега. В самом деле,
у искусства не только есть социальная цель, но для ее достижения оно
употребляет и социальные средства, приемы, которым подчиняется самая
свободная художественная фантазия, освященные типы или жанры,
u "я
порождаемые традицией или модой, т. е. подражанием в двух его
формах*R*.
Красота стрельчатого или крестового сводов для того, кто первый
их открыл или первый приветствовал эти остроумные решения
давнишней задачи религиозной архитектуры, заключалась в перспективе
их неизмеримо обширного позднейшего применения*R*. Но настал
впоследствии такой момент, когда, будучи даже бесполезными, как,
например, в постройке укрепленных замков, они считались прекрасными
по привычке, в силу традиционного суждения вкуса, постановления
которого пережили свои преданные забвению причины*R*. Тем не менее
это суждение нисколько не изменило своего характера при этом и как
вначале, так и потом оно постоянно выражало или предполагало веру,
хотя и обманчивую, в настоящую или будущую полезность этих
архитектурных приемов. Когда публика заметила или ей показалось,
что она заметила свое заблуждение, красота стрельчатого свода исчезла
до того дня, когда в нее снова поверили и стали утверждать ее снова
и когда она снова ожила и поразила всех. В каждое мгновение в
обществе необходимо иметь много таких совершенно готовых суждений,
способных превратиться в эстетические понятия, а потом в эстетические
чувства, в предубеждения, очень часто ошибочные, с которыми всегда
должен считаться художник-творец, так как если бы он попытался,
рискуя потерпеть поражение, идти им навстречу или даже если бы он
пренебрег их примирением с теми новыми суждениями вкуса, которые
он предполагает высказать, и внесением их в качестве элементов в ту
444 Глава девятая
новую красоту, которую он приносит миру, то он не выполнил бы своей
социальной миссии, заключающейся в том, чтобы обогащать, а не
уменьшать, укреплять, а не ослаблять совокупность народной веры -
общая цель социальной логики и эстетики и знак их родственности.
Повторяю, это значит, что традиционные типы и виды искусства
представляют собою тот необходимый - необходимый логически -
язык искусства, те слова, которыми оно не может не пользоваться, а
известно, что самая новая мысль может только выиграть, пользуясь,
поскольку возможно, наиболее старыми словами языка, наиболее
звучными и ясными из всех остальных. Самобытность художника имеет
право и возможность проявляться только при посредстве этих типов,
передаваемых путем длинного ряда подражаний, подобно тому как
индивидуальность живого с
...Закладка в соц.сетях
