Жанр: Социология и антропология
Социальная логика
... моими в
большей степени, чем раньше, а это увеличивает то наслаждение,
которое я уже испытывал, восхищаясь ими; итак, существует взаимо
действие между моим возросшим чувством собственности, делающим
сильнее мое восхищение, и моим более сильным восхищением, которое,
362 Глава седьмая
по-видимому, увеличивает мое чувство обладания и значение моей
личности, другими словами, чем более я присваиваю себе кого-нибудь,
тем более я склонен восхищаться им и чем более я восхищаюсь им,
тем более мне кажется, что я его присваиваю. Мы видим отсюда,
насколько это решение проблемы о гордостях при помощи восхищения,
о котором мы, впрочем, уже говорили в одной из предыдущих глав,
связано с разрешением проблемы о сердцах при помощи симпатии.
Итак, самый смиренный подданный начинает страшно гордиться
своим славным властелином; путем восхищения и симпатии, путем
верности и лояльности он присваивает себе славу своего начальника.
Прямая и непосредственная гордость заменяется, так сказать, "гор
достью по доверенности". Так идут дела не только в продолжение всех
фазисов варварства, но даже и в начале цивилизации, до эпохи,
отмечаемой славой Рамзесов, Александров, Августов, Людовиков XIV,
Екатерин 11. Если даже и нет такого апогея торжества, то все же на
пороге начинающейся или возрождающейся цивилизации, по-видимому,
всегда замечается могущественный подъем гордостей, исходящий сверху,
как, например, в греческих республиках, подобных Афинам времен
Перикла, или в итальянских городах времен первого Возрождения, еще
не сделавшихся монархическими, но уже подчиняющихся влиянию
какого-нибудь главы партии, какого-нибудь Лаврентия Медичи.
В подобные моменты широкое разлитие в обществах высших
гордостей становится столь очевидным, что Буркгардт нашел возможным
считать итальянское Возрождение эрой зарождения и открытия идеи
индивидуальной славы, индивидуальной чести - понимайте славы и
чести одного господствующего индивидуума, воплощающего в себе славу
и честь всех.
Это установление гармонии между самолюбиями всех при помощи
восхищения кем-нибудь одним может длиться неопределенно долго там,
где тот, кем восхищаются, стоит подобно перуанскому инке, китайскому
императору, египетскому фараону, так высоко над своими поклонниками,
что приводит в отчаяние зависть или даже не дает ей появиться, но,
однако, при условии, чтобы индивидуальная гордость этого человека -
о w
тот живой пункт, где встречаются гордости всех остальных люден, сама
Cepase 363
состояла из коллективных гордостей, для которых она была бы только
блестящим синтезом. Это и бывает в тех случаях, когда монарх в
особенности гордится не своими личными достоинствами, а своей расой,
своим положением, своими королевскими обязанностями, своей религией,
своей цивилизацией и, наконец, своим народом, в такой же степени, в
какой его народ гордится им. Но если эти два условия не выполняются,
как это обыкновенно и бывает, то гордость влюбленного в себя монарха
способна служить скорее для возбуждения соперничества, чем для
удовлетворения гордости низших. По его примеру, высокомерные
приемы распространяются, спускаются от одного слоя к другому,
становятся общими всем. Это тем более неизбежно, что развитие циви
лизации ведет к умножению возможных форм восхищения, к созданию
промышленного, финансового, художественного и поэтического величия
и гипертрофирует таким образом все возрастающее число самолюбий,
питающихся все более и более распространяющимися и повторяю
щимися восхвалениями. Вскоре вместо одной исполинской гордости,
вызывающей единодушное восхищение, появляются миллионы меньших
гордостей, взаимно унижающих друг друга.
Что же делать тогда? Монархическая фикция присвоения себе
восхищения отжила свое время и не может больше держаться; ее
заменяют демократической фикцией провозглашенного равенства, не
обращая внимания на те опровержения, которые она встречает во всякое
мгновенье в появляющихся со всех сторон выдающихся людях, слава
которых становится тем выше, чем более расширяется социальное поле,
становится тем ослепительнее для массы так называемых равных между
собою людей. Но в сущности одного - хотя бы даже единодушного -
провозглашения этого обманчивого равенства далеко еще недостаточно
для установления гармонии между несогласными друг с другом само
любиями.
Гораздо действительнее их согласование при помощи тех других
видов коллективной гордости, которые я назвал выше. Прежде всего,
при помощи той гордости, которую я назову лингвистической. Всегда
гордятся своим родным языком, гордятся даже своим местным наречием,
которое становится все дороже нам по мере того, как оно сливается с
364 Глава седьмая
господствующим языком и исчезает. Тем больше восхваляют его
красоты, чем более бывают одинокими в наслаждении ими, как бы в
силу протеста против решения рока, осудившего это наречие на
исчезновение. По противоположной причине тем более тщеславятся
своим языком, чем более он распространен и чем сильнее рас
пространяется с течением времени, чем больше число людей, говорящих
на нем. Это коллективное тщеславие, становясь все более и более
законным, составляет одну из самых приятных связей, соединяющих
людей между собою, и стремится объединять их во все более и более
крупные группы, по мере того, как цивилизация облегчает победы
нескольким избранным языкам, высшим по развитию.
Затем следует вероисповедная гордость. Верующий всегда гордится
своим культом, гордится тем, что он христианин, гордится тем, что он
мусульманин, тем, что он евреи, и когда миллионы люден встречаются
в одном и том же чувстве, в одном и том же суждении относительно
превосходства их религии, то взаимное подтверждение их самолюбия
в этом отношении до такой степени усиливает в каждом из них этот
вид гордости, что самый смиренный раб чувствует себя поднятым до
уровня своего господина. Это одна из самых широких триумфальных
дорог социальной логики, одна из наиболее способных расширяться и
удлиняться почти бесконечно. Вначале группа людей, связанных между
собою этой гордостью, общей им всем, ограничиваясь пределами клана,
позже - пределами общины, а затем, освободившись от границ, все
более и более принимает интернациональный и всемирный характер.
По мере того, как этот вид гордости распространялся, он очищался,
освобождался от своего первоначального сурового презрения к несогласномыслящему
и от этого только усилился.
Мы сказали также, что существует еще гордость профессиональная.
Всякая корпорация приводит в результате к зарождению особого чувства
своего достоинства. "Башмачные подмастерья в Лейпциге в XV веке,
оскорбленные несколькими членами университета, вызвали на поединок
докторов, лиценциатов, учителей и учеников высокого училища, чтобы
поддержать свое право носить оружие и защитить свою профессио
нальную честь". Был найден даже вызов, отправленный одним поваром,
его поваренком и его дочерьми графу Отто-де-Сомису (в 1479 г.)*.
Сердце 365
Этот вид гордости, подобно предыдущим, способен к распростра
нению за пределы кланов, общин, стран и, как и эти предыдущие,
распространяясь, он изменяет свой оттенок и характер. Когда эти
профессии были еще замкнутыми наследственными корпорациями, в
них вступали только после того, как с детства научались уважать их,
а раз попав туда, индивидуум, мало соприкасаясь с другими, чуждыми
ему профессиями, набирался той коллективной гордости, которая была
душою ее жизни. В этой гордости было много негостеприимства, много
узкой исключительности, а в случае высших ремесел, либеральных
профессий, много презрения к другим. Она начинает исчезать, когда
режим замкнутых каст сменяется открытыми для всех, свободно
избираемыми профессиями, но она исчезает только для того, чтобы
снова появиться в преображенном виде, так как нельзя было бы,
конечно, считать прогрессом, если бы люди в силу беспрестанных
перемен своего ремесла, как это делается в Америке, и считая всякую
деятельность только временной, стали ценить в тон деятельности,
w w
которой они занимаются в данный момент, только те удовольствия или
то вознаграждение, которое она дает. Но, к счастью, это не так; если
интенсивность профессиональной гордости уменьшается в верхних слоях,
если все менее и менее гордятся своею профессией чиновника, адвоката,
судьи, врача, то она увеличивается и распространяется в нижних слоях
народа, которые никогда не знали этой гордости в такой же степени и
никогда не осмеливались выражать ее так сильно, что также способст
вует ее увеличению. В силу прогресса цивилизующей ассимиляции, все
более увеличивающей единообразие промышленных продуктов раз
личных стран, каждый ремесленник все больше и больше признает
своими собратьями всех подобных ему ремесленников, живущих в
соседних, а потом и в более отдаленных странах. Он радуется, что
принадлежит к столь многочисленной международной корпорации, все
более разрастающейся. Так как, кроме того, то же самое влияние
цивилизующего поступательного движения умножает случаи сопри
косновения между различными профессиями, то неизбежное чувство
солидарности каждой из них со всеми другими все более и более умеряет
стремление считать себя выше других и относиться к ним с презрением.
366 Глава седьмая
Итак, о профессиональной гордости, как и о гордости вероисповедной
или даже филологической, мы можем сказать, что, распространяясь,
она очищается и в силу этих обоих обстоятельств вместе развивается
ее способность устанавливать гармонию между индивидуальными
самолюбиями, которые зарождаются враждебными и противоречивыми.
Желательно было бы сказать то же и о гордости общинной. Она
также изменилась и распространилась по мере того, как первобытные
маленькие города или поселки увеличились и стали открытыми для всех,
по мере того, как их население, сначала пополнявшееся исключительно
путем наследственности, все больше привлекало чужеземную иммиг
рацию. Но, вообще говоря, она ничего не выиграла при этой перемене;
та задушевность и нежность, которые примешивались к горделивому
чувству гражданства в древности, заменились каким-то довольно-таки
глупым тщеславием, которое прежде всего соразмеряется с числом
жителей того города, в котором обитаешь. Но сколько бы ребяческого
ни заключалось в этой привычке гордиться соразмерно с числом своих
сограждан и, следовательно, чувствовать себя униженным, когда это
число очень мало, она чрезвычайно распространена в наше время и
представляет немалое значение в уменьшении населения деревень и
маленьких городов в пользу увеличения больших. В самом деле, чем
более распространяется этот особенный, чисто арифметический вид
тщеславия, тем более стремится оно заглушить тот совершенно другой
вид гордости - источник стольких случаев героизма в прошлом, в
силу которого жители самого маленького поселка гордились своими
предками в тени своей колокольни, в ограде своих старинных укре
плений, где тесно переплетались извилистые улицы. Такая гордость
мало-помалу сменилась чувством стыда за свою жизнь в "такой дыре".
И с этим стыдом происходит то же самое, что и с порождающим его
коллективным тщеславием: нет ничего заразительнее, ничто не может
расти быстрее его под влиянием многочисленных сношений друг с другом
и, как их следствия, обмена взаимными подтверждениями. Каждый
житель маленького уездного городка читает в глазах своих сограждан,
что они краснеют из-за необходимости жить там, и его смешной стыд
увеличивается от этого. И вот, чтобы избавиться от него, а не из-за
Сердце 367
одного только понятного расчета выгоды, он в один прекрасный день
отправляется в "большие центры". Жительство в большом городе
является для стремящихся туда деревенских жителей, или, по крайней
мере, для большинства из них, чем-то вроде воображаемого облагорожения.
Это тщеславие жить в большом городе не представляет собою чеголибо
нового. Оно было известно в Римской империи. Оно проявляется
даже у первых христиан в постепенно признаваемом превосходстве
епископов метрополий, тех, которые обитали в наиболее важных городах,
и, прежде всего, римского епископа. Последний сделался папой, подобно
тому, как муниципальный совет Парижа стремится стать парламентом,
главным образом в силу того предрассудка, который придает особый
почет пребыванию в столицах. Однако, надо заметить, что в значении
столиц в древности цифра народонаселения играла гораздо более
второстепенную роль, чем в значении современных столиц. Это
изменение происходит оттого, что провозглашаемый всеми принцип
равенства людей кажется важнее их личных качеств. Из этого
предполагаемого равенства логически вытекает превосходство более
многочисленной их массы над массой менее многочисленной.
Патриотическая гордость, хотя и была вначале только увеличенной
общинной или семейной гордостью, быстро отделяется от них по
возрастающей сложности своих элементов и величию своих судеб.
Община, как и семья, не может распространиться за пределы известного
круга, не превратившись в нетто совершенно искусственное, но отечество
может расширяться сколько угодно - оно ничего не теряет в своей
реальности и только еще сильнее подчеркивает ее. Поэтому-то развитие
патриотической гордости представляет собою постепенное приобретение
и обогащение новыми элементами, без равнозначительных потерь.
Являясь вначале расовой гордостью, гордостью историческими
воспоминаниями и общими предками, патриотическая гордость никогда
не теряет этого характера; она, наоборот, усиливает его путем накопления
тех славных фактов, которыми она питается, и, когда отечество
увеличивается и процветает, присоединяет сюда гордость его богатством,
языком, просвещением и цивилизацией, а также гордость его численной
368 Глава седьмая
силой. Я не хочу сказать, что маленьким или уменьшившимся отечеством
дорожат менее, но оно вызывает меньше гордости, по крайней мере, в
такую эпоху, как наша, когда закон создается числом. Гордость
английская, американская, русская, немецкая, французская являются
гигантами патриотической гордости современной эпохи.
Заметим, что, поскольку чисто индивидуальные гордости противо
речивы и непримиримы между собою, постольку же примиряются и
даже подтверждают друг друга различные перечисленные выше виды
коллективной гордости. Но для установления гармонии в своей среде
они должны подчиниться иерархическому порядку. Гордость своею
кровью и своим домом, гордость своим культом, своим ремеслом и своим
отечеством отлично уживаются в одном и том же сердце, но при том
условии, чтобы одна из них давала тон остальным, и, смотря по
характеру этого основного тона, глубоко меняется и гармония целого.
Рост государств и их централизация, по счастью, в результате подчинили
общинную гордость патриотической, за исключением той ее части,
которая относится к столице. Чем более централизовано государство,
тем явственнее это подчинение, с указанным исключением. Житель
Люттиха или Брюгге больше гордится тем, что он обитатель этих
городов, чем тем, что он бельгиец, тогда как житель Бордо или даже
Тулузы менее гордится тем, что он бордосец или Тулузой, чем тем,
что он француз, но я не уверен, что последний парижский уличный
мальчишка больше гордится тем, что он француз, нежели тем, что он
парижанин. Эта гордость столицами со временем будет не уничтожена,
а сокращена и дисциплинирована, подобно тому, как это произошло -
и притом даже, к сожалению, в излишней степени - с гордостью
семейной - необходимой связью для каждого здорового социального
устоя.
Но каким образом окажется возможным одновременное сущест
вование патриотических гордостей различных народов при таком
возрастании и укреплении каждой из них в отдельности? Долгое время
это было невозможно, да и теперь еще это является одной из самых
тревожных проблем истории. Большим препятствием к федерации
различных государств, уже ассимилировавшихся между собою в одной
Сердце 369
общей цивилизации, является патриотическая гордость каждого из них,
та глубокая уверенность, с какой каждое из них считает себя выше
остальных. В конце концов эта трудность воспроизводит, только в
больших размерах, то препятствие, с каким в прошлом каждого
государства сталкивалась ассоциация семейств и различных классов,
их слияние в одну общину, в одну нацию. Мы знаем, что произошло
тогда: соперничали друг с другом два различных решения: одно состояло
в том, чтобы сломить и унизить гордость большей части семей под
давлением восхищения, вызываемого одной из них, и таким образом
сделать возможным их совместное существование, другое заключалось
в том, чтобы сделать взаимным восхищение, вначале одностороннее,
при помощи вежливости, лицемерного и необходимого обмена компли
ментами и знаками уважения. Два аналогичных решения до сих пор
отвечали на проблему, поставленную самолюбиями наций: сначала война
и победа, которая иногда, но не всегда принижает гордость побеж
денного перед гордостью победителя; затем дипломатия - эта
вежливость государств. При помощи дипломатии национальные гордости
привыкают управлять собою или маскировать себя, чтобы установить
внешнее согласие между собою, точно так же как при помощи
вежливости скрываются и льстят друг другу индивидуальные или
семейные гордости.
Но все ли это и не придется ли нам вечно выбирать только между
ужасами сражений и ложью трактатов, между воинственным зверством
и дипломатическим двоедушием? Быть может, не надо отчаиваться,
что увидим самые патриотические гордости преобразившимися так,
чтобы сделалось возможным их мирное, искреннее и добровольное
согласие. Не кажется ли, что, подвигаясь вперед в своем развитии,
они стремятся к тому, чтобы отдать преобладание в себе одному
элементу, в высшей степени способному сделать их общительными, -
я говорю о все возрастающей гордости тон европейской цивилизацией,
которая является общим родовым богатством, если не общим делом,
высших народов? Эта гордость стремится стать даже выше патриотизма,
стремится породить некоторого рода чувство цивилизованной, гумани
тарной соотечественности, которое распространяется среди избранников
370 Глава седьмая
всех стран. Гордость каждого из этих в высшей степени культурных
индивидов представляет собой синтез тех различных видов коллективной
гордости, о которых мы говорили, а разве в этом концерте уже не
преобладает гордость своею культурностью, гордость своею принад
лежностью к цивилизованному и цивилизующему человечеству, своим
умственным общением с миллионами умов, рассеянных по всем великим
странам?
Спросим себя - не суждено ли гордости пойти на убыль, а быть
может, и совсем исчезнуть во время старости и агонии обществ, после
того, как она возрастет, преобразуясь, или преобразуется, для того,
чтобы возрасти? Спросим себя, не износится ли самолюбие, даже
патриотическое, под влиянием постоянного пользования им и постоянных
его проявлений во всех направлениях? Несомненно, что всякая гордость,
коллективная или не коллективная, представляет собою глубокую
иллюзию и что умственный прогресс непрерывно работает над
уничтожением заблуждений во всех возможных формах, даже самых
почтенных и необходимых. Заблуждение, заключающееся в гордости,
заблуждение ничтожного существа, которое верит в свою силу,
соломинки, которая верит в свое важное значение, куклы, которая верит
в свои достоинства и свое высокое положение, - это заблуждение
так же нелепо, как и все уничтоженные наукой мифологические
заблуждения, и притом гораздо менее безобидно, нежели большая часть
последних. Как бы то ни было, несомненно, что повсюду, где мы видим
перед собою здоровое общество, мы замечаем в нем сильную коллек
тивную гордость и что в тот день, когда ультрацивилизованный
индивидуум станет вообще скептически относиться к доброму имени,
славе, репутации, даже чести, и будет дорожить только золотом и
наслаждением, - в тот день социальное разложение будет близко.
Но ничто не доказывает нам, что так должно случиться. Иллюзия,
как субъективная, так и объективная, не стремится к уничтожению;
она стремится только к тому, чтобы непрерывно обновляться, принимать
новые, более связные и более гармонирующие между собою формы.
Как вера и любовь, гордость есть нечто вечное.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Политическая экономия.
Я сказал выше, что здесь я не предполагаю останавливаться на
приложении моих идей к политике и морали. Но, прилагая их к
политической экономии, - впрочем, довольно свободно и не стесняя
себя никаким методическим порядком, - я отчасти заполню этот
пробел. Хотя предмет этой науки составляет собственно часть
человеческой деятельности, относящейся к промышленному труду, но
она давно уже расширила и округлила свою область до такой степени,
что включила туда всякие формы деятельности. Предшественники
социологов - экономисты - старались захватить всю область
последних и недостаточность их изуродованной социологии давала им
чувствовать себя только в силу протеста со стороны социалистов,
которые тоже являются преждевременными и одинаково неполными
социологами. Заблуждение экономистов, скажем тут же, заключалось
в том, что они создали только индивидуальную телеологию, ошибочно
представив ее как телеологию социальную, как совершенно полную
социальную телеологию, и в том, что они считали возможным создать
последнюю, не заботясь о соображениях, извлекаемых из логики.
Последовательные захваты политической экономии очевидны.
Припомните ее главные подразделения: производство, распределение,
потребление богатств, и исследуйте каждое в отдельности. Вы увидите,
что в сущности все три являются узурпациями: первое в области
политической науки, второе в области юридической науки и третье в
области морали. По отношению к производству я знаю, что экономисты
либеральной школы восхваляют невмешательство государства, но
советовать государству ретироваться, когда его присутствие является
нескромностью и вредит его собственным целям, значит тем не менее
говорить с авторитетом государственного человека и указывать правила
разумной политики. Если бы политика, это высшее искусство, возымела
)12 Глаяя восьмая
претензию сделаться в свою очередь наукой, - подобно педагогии,
этому скромному искусству, которое вдруг вздумало раздуться до
размеров верховной науки, - то она должна была бы формулировать
причины, производящие национальное могущество, и элементы,
входящие в его состав. Но в такое время, когда могущество кажется
заключающимся в богатстве, как вид заключается в роде, лучшим
средством достигнуть максимума власти будет, по-видимому, стремление
к максимуму общего богатства. Впрочем, индивидуализм, либерализм
был, кажется, не столько основною чертой, сколько преходящей
случайностью, так сказать, детской болезнью нарождавшейся полити
ческой экономии, введенной в заблуждение лейбницевским оптимизмом
проповедника гармонии Бастиа и слепою верой в Провидение, делавшей
предусмотрительность совершенно ненужной. Вырастая, она раскрывает
свои социальные намерения; она создает политику во всем. В самом
деле, над чем работает во всякое время великий министр, великий король,
великий руководитель народов, как не над тем, чтобы направить
производительные силы нации по пути, наиболее благоприятному для
общественного обогащения? Разве не был Бисмарк самым главным
производителем германского богатства в наше время? Дурная регламентацяя
не должна помешать нам признать полезность и необходимость
хорошей регламентации. Хотят того или нет, но всегда должны кончить
сознательным и систематическим, т. е. в сущности политическим и
правительственным координированием производительных сил. В самом
деле, всякая конкуренция приводит в конце концов к более или менее
замаскированной монополии, как это доказывает постепенное погло
щение мелких промыслов большими компаниями и мелких коммерсантов
большими магазинами. Среди людей, как и в море, киты поглощают
мелкую рыбу, а не наоборот. Правда, в море мелкая рыба все-таки
размножается, тогда как киты исчезают, но в мире людей нет ничего
подобного. Всякая монополия, всякая концентрацяя труда в нескольких
гигантских заводах неизбежно влечет за собою вмешательство госу
дарства и законодательства, если только сам гигант, выполняя
обязанности государства в государстве, не окажется настолько
благоразумным, чтобы регламентировать самого себя в законодательном
Политическая аковомия 373
порядке, подобно тому, как это сделала бы всякая порядочная палата
депутатов. Таким образом, искусство более или менее скромно управлять
производством фатально должно входить в искусство правления.
Что касается распределения богатств, то очевидно, что эта глава
политической экономии есть попросту целая наука об идеальном праве,
интегральная формула правосудия. Здесь экономист объясняет законо
веду то, чему последний должен был бы сам учить, а именно raison
d'Qtk права собственности, его желательные ограничения или рас
ширения, своевременность предоставления неограниченного права
завещания или ограничения права наследования, выгоды или неудобства
права на труд или права на общественную помощь, выбор между
правилом: "каждому по его потребностям" и правилом: "каждому по
его заслугам", и т. д. Самые либеральные экономисты обращаются здесь
к государству, хотя, правду сказать, я не вижу никакого разумного
основания предпочитать государство распределяющее государству
производящему, не вижу, почему бы не возвести в догмат свободу
распределения, точно так же как свободу производства. Наконец, все
что относится к потреблению, - к этой, надо сознаться, очень
сокращенной и несодержательнои главе, - то оно является, очевидно,
только моральной проповедью, вытекающей из пуританства или осто
рожности, призывом к бережливости, воздержанности и умеренности
в желаниях.
Таким образом, экономист вначале является государственным чело
веком и кончает тем, что превращается в законоведа и моралиста. Это
значит, что над экономической наукой, в общем довольно узкой,
находится экономическая точка зрения, приложимая ко всем отраслям
...Закладка в соц.сетях
