Жанр: Социология и антропология
Социальная логика
...человеческой деятельности. Какой отличительный характер этой точки
зрения? Как надо исправить ее? Каковы ее пробелы и необходимые к
ней дополнения? Мы попытаемся ответить на эти вопросы.
Экономическая точка зрения представляет собою один из способов
понимания социальной телеологии - понимания, которое прилагается
ко Всему: к военным операциям и к административным отправлениям,
к произведениям искусства и к делам благотворительности и которое
стремится стать преобладающим в наш век подражания-моды с тем,
374 Глава восьмая
чтобы впоследствии снова стушеваться перед достаточно возмужавшим
пониманием юридическим и моральным, когда возродится дух традиции.
Скажем ли мы, что законовед и моралист занимаются главным образом
подлежащими координированию между собою целями человека, тогда
как экономист отдает предпочтение изучению средств, которые он
называет ценностями? Это различие довольно основательное, но разница
здесь только в степени внимания. Экономист не воздерживается от
предписывания такой-то обязанности, от порицания такого-то мотива
хотения. Мне кажется, что скорее всего характеристикой его точки
зрения будет то, что он рассматривает человеческую деятельность с ее
количественной, измеримой стороны, а не с ее качественных сторон,
не имеющих общей меры, как рассматривают ее законовед и моралист.
Законовед и моралист строго разграничивают как разнородные вещи,
часто несоизмеримые между собою и подчиняющиеся особым законам,
провозглашаемые ими права, бывшие первоначально особыми приви
легиями, формулируемые ими обязанности, являющиеся освящением
отдельных инстинктов и исторических обстоятельств, восхваляемые ими
удовольствия и выгоды, представляющие собою подлинные свойства
способности чувствовать. Своего рода аффективная сторона впечатлений,
хотении, страстен, наслаждении и страдании скрывает от них тож
дественную основу этого многоцветного волнения; отсюда предпочтение
юридическому воззрению на вещи в эпохи господства обычая, в
особенности обычая первобытного, т. е. в эпохи разнородной раз
дробленности. Но экономист незаметно для самого себя утверждает,
что под этим роскошным разнообразием скрывается одна и та же
тождественная основа. Он резюмирует все в идее богатства, на которое
он смотрит как на нечто однородное, способное к беспредельному
возрастанию и подлежащее математическому суммированию. Если такое
воззрение законно, то его распространенность и научное превосходство
понятны. Но законно ли оно? Вот первый вопрос, который надо задать
себе, и политическая экономия сделала ошибку, что обошла этот вопрос,
не заметив его.
Итак, надо доказать то, что утверждают экономисты. Мы можем
сделать это, показав, что богатство представляет собою воплощение
Политяческаязковомия 375
некоторой комбинации желания и верования (где желание играет
главную роль), и напомнив то положение, что, во-первых, все наши
страсти, все наши страдания и наслаждения представляют собою простые
или сложные движения положительных или отрицательных желаний,
подобно тому, как все наши ощущения и идеи представляют собою
извлечения из суждении, из деянии веры, и, во-вторых, что как при
различных состояниях одного и того же индивидуума, так и у различных
индивидов, верование и желание не меняют своего характера и
заключают в себе бесчисленные степени интенсивности, симметрично
противоположные друг другу, и, следовательно, могут законно вычи
таться или складываться. К несчастью, политическая экономия до сих
пор не сознавала, где находится ее настоящая точка опоры.
Все предписания этой науки основываются на суждениях об общей
более или менее значительной пользе; все ее формулы выражают, или
предполагается, что выражают, отношение между особенными, одно
временно возрастающими или уменьшающимися сущностями, которые
рассматриваются ею как действительные количества: труд, кредит,
капитал, ценность и т. д. Конечно, это не настоящие количества, но
тем не менее, в них несомненно есть нечто количественное, и то же
самое я сказал бы обо всем, что в обыденной речи рассматривается
как нечто способное к уменьшению и увеличению, как нечто выше или
ниже чего-нибудь другого. Итак, всякий раз, когда экономист бывает
принужден употребить такие обычные выражения, как сокращение или
расширение кредита, прогресс благосостояния и деятельности, и т. д.,
то или он говорит с тем, чтобы ничего не сказать, или же, не сознавая
того, утверждает, что эти собрания или нагромождения вещей, по
внешности самых разнородных (труд - собрание самых разнообразных
мускульных или умственных усилий, капитал - собрание всякого рода
запасов, кредит - собрание актов веры, и т. п.) представляют собою
в сущности итоги однородных и сравнимых между собою вещей, итоги,
которые надо подвести. В этом-то и заключается трудность. Какие
это вещи? До сих пор на это отвечали: степени страдания или
наслаждения, сопровождающие сгруппированные таким образом
многообразные состояния ума. Таков неполный анализ утилитаристов.
376 /лава восамм
Совершенно не замечая умственного и юридического элемента, который,
однако, прямо бросается в глаза в кредите, и упорно стараясь видеть
в безопасности только выгоду, которую можно свести к удовольствию,
а в усилии - только более или менее сильное и продолжительное
страдание, они думали, что альфа и омега, причина и цель политической
экономии резюмируются в двух словах: страдание и наслаждение.
Идеалом было бы получение максимума наслаждения с минимумом
страдания .
Это представляет сильное искажение истины, которое не только
ничего не объясняет, но все запутывает, так как в страданиях и
наслаждениях, которые все своеобразны, преобладают качественные
черты, не поддающиеся измерению. Но исследуем эти две идеи. Что
наслаждение есть просто только свойство ощущения, поскольку оно
желательно, а страдание - только свойство ощущения, поскольку оно
избегается, - это можно считать очевидным. Продолжим анализ и,
быть может, в страдании, физическом или моральном, и в наслаждении,
также физическом или моральном, увидим постоянное и бессознательное,
только попеременное повышение или понижение нашей веры в самих
себя, в наше достоинство, в наше могущество, в наши физические или
моральные, индивидуальные или социальные способности.
Итак, окончательно, вопрос заключается в том, действительно ли
желание и вера представляют количественный характер. Если да, то
экономическая наука возможна, если же нет, то ее вполне справедливо
называют плохой литературой. Политическая экономия, скажем это
еще раз, неизбежно, не бессознательно постулирует те самые положения,
которые я устанавливаю и развитие которых составляет предмет этого
сочинения.
Пока политическая экономия будет упорно обосновываться на
двусмысленном понятии услуг, удовлетворений, представляющем,
повторяю снова, желание и веру, скомбинированные с несходными
между собою элементами ощущений, разнородность которых особенно
резко выступает в этом понятии, до тех пор эта наука будет радикально
неспособна к философскому развитию. Двусмысленность этой идеи
услуги способствует продолжению спора между теоретической,
Политическая яковомия 377
дедуктивной, обобщающей, унитарной школой экономистов, подобных
Рикардо, Стюарту Миллю и большей части французов, и школой
исторической, индуктивной и партикуляристическои, которая то
усиливается, то ослабевает, но никогда не может уничтожить своих
соперников и не перестает с ними бороться. Почему происходит эта
борьба? Потому что одни, сами того не зная или ясно не замечая,
опираются на то, что обусловливает присутствие чего-то во всяком
случае сравнимого, действительно тождественного, измеримого или в
своей сущности поддающегося приблизительной оценке во всех самых
разнообразных наслаждениях или страданиях: зрения, слуха или всякого
другого чувства, физического или морального, откуда они получают
право группировать в одно целое эти наслаждения и страдания, между
тем как другие не без основания, по-видимому, восстают против этого
и указывают на радикальное различие удовольствий или страданий,
рассматриваемых как ощущения. Последние анализируют, например,
слово "богатство", которое в политической экономии то же, что сила
в механике, - основная вещь, производство, направление и потребление
которой следует изучать. Но что такое богатство? Стада пастушеского
народа, возделанная земля крестьянина, шкатулка скупца, гардероб
женщины и т. д., - сколько предметов, столько и особых наслаждений
без всякого отношения друг к другу, без общей меры, говорят они...
Если они правы, то политическая экономика основывается на flatus
vocis или на основе, чуждой науке, так как науке не подлежит то, что
качественно. Подобным образом, в этом случае надо согласиться с
Курно, что общий знаменатель ценностей, - деньги, как металлические,
так и бумажные, - совершенно фиктивен и условен. Но если,
сообразуясь с нашей точкой зрения, отдать справедливость каждой из
этих двух школ, то поймем, почему первая осталась непобедимой,
несмотря на эрудицию, остроумие и изощренный здравый смысл, какие
проявила вторая. Однако она была бы еще гораздо сильнее, если бы
сознавала свой истинный raison d'Qtte, а именно теоретическую
возможность измерять веру и желание. Я говорю "теоретическую", и
этого достаточно для того, чтобы могла существовать экономическая
наука. Но невозможность практического, удобного измерения верования
378 Глава досыхая
и желания, поддающихся измерению только в массе и с недостаточным
приближением, всегда будет мешать этой науке окончательно устано
виться, сформулироваться в точные и допускающие проверку законы.
Когда экономисты случайно опирались больше на идею желания,
а не на идею услуги, то они делали из этого довольно жалкое употреб
ление. Они, например, принимали за источник производства желание
богатства. Желание богатств в политической экономии то же, что
желание счастья в морали: чистая тавтология. Было бы равнозначно
сказать желание желаемого, так как самый факт индивидуального
желания возвышает состояние какой бы то ни было души до степени
таастья, а самый факт общего желания возводит какой бы то ни было
предмет или услугу на степень богатства. Еще следовало бы различать
желание производить богатство - то, что называют трудом, - от
желания приобретать его или сохранять, чтобы превращать его в личные
удовлетворения, что называют потреблением.
Впрочем, с нашей точки зрения пробелы политической экономии
велики и очевидны, и мы не станем долго останавливаться на разборе
этого. Нам достаточно будет отметить, что она забыла ту роль, какую
играет подражание в занимающих ее фактах. Предположите, что какойнибудь
рынок составлен из весьма самобытных покупателей, у каждого
из которых свои особые вкусы, потребности, своя личная манера
оценивать предметы; например, предположите, что англичанин, китаец,
индус, ирокез, араб, грек времен Перикла, египтянин эпохи Рамзеса и
т. д. собрались вместе для взаимного обмена продуктами. Обмен был
бы еще возможен, но не оценка в экономическом смысле этого слова.
Последняя требует в качестве постулата известного сходства в потреб
ностях и в оценках, что может получиться только при продолжительном
действии подражания. Тот признанный факт, что вообще (но не
всегда) на одном и том же рынке существует только одна цена, можно
объяснить только таким образом; это исходный пункт Рикардо в его
теории ренты, этом превосходном путеводном огне, хотя она узка и
сильно нуждается в разъяснении, как я это только что показал. Почему
Политическая акояемия 379
очень богатый покупатель, живущий в цивилизованной стране, нашел
бы очень дурным, если бы захотели заставить его заплатить за то, что
он получает, пропорционально цифре его дохода в соединении с силою
его желания? Только потому, что он всю свою жизнь сравнивает себя
с другими и берет их за образец, как в покупке, так и в продаже, -
потому, что эта непреодолимая привычка заставляет его смотреть как
на полную справедливость на это очень удобное, конечно, в практической
жизни, но тем не менее, несомненно, несправедливое и нерациональное
уподобление как на самую справедливость.
Знаменитый, столь пустой и неопределенный закон спроса и
предложения ложен вследствие упущения из виду того же основного
соображения. Когда какое-нибудь лицо, желающее купить данный
с" "f
предмет по такси-то цене, узнает, что другой хочет купить тот же
предмет по такой же цене, то его личное желание тотчас же усиливается
настолько, что он согласен был бы приобрести его по более высокой
цене, а это другое лицо, узнав об этом, в свою очередь чувствует, что
его желание возрастает и повышается та максимальная цена, какую он
готов был бы заплатить. В этом возрастающем усилении желания
купить, какое проявляется каждый день в горячности надбавок на
аукционах, а также в преувеличенном желании продать в противо
положном, но аналогичном случае, наблюдается явление взаимного
попеременного и накопляющегося подражания, не объяснимое прин
ципом индивидуальной выгоды, из которой экономисты хотят вывести
все. Это взаимное живое влияние соперничающих вожделений,
несогласное с так называемой экономической аксиомой, и представляет
собою все, что есть верного в сущности закона спроса и предложения.
Кроме того, соперничают между собою не одни только различные
желания купить или различные желания продать; забывают сказать нам,
что первые влияют на вторые, и обратно. Но в каком направлении?
Справедливо ли, что когда тот, кто спрашивает, замечает, что тот, кто
предлагает, сильно хочет продать, то его желание купить уменьшается?
Нисколько; правда, иногда при этом увеличивается его надежда купить
по более низкой цене (его надежда, т. е. степень его верования
относительно этой уступки в цене). Но несомненно, что цена не будет
380 Глава восьмая
понижена, если цены в магазине считаются неизменно установленными,
а этот случай стремится стать всеобщим; желание приобретателя купить
скорее симпатически возрастет, а не уменьшится от проявления желания
продать. Спрос в этом случае, - как это известно всем приказчикам
магазинов, - не только не обратно пропорционален предложению, но
даже до известной степени прямо пропорционален ему. Предупре
дительные манеры продавцов, побуждения к потреблению, наконец
объявления и рекламы, в которых без всяких недомолвок высказывается
жгучее желание продать, редко остаются недействительными. Впрочем,
довольно об этом так называемом законе, к которому не знаешь, с
какого конца приступить, и с которым Курно первый расправился по
справедливости***.
Если политическая экономия постулирует деятельность подражания,
то в силу этого она, прежде всего, постулирует деятельность изо
бретения. Каждое ремесло, т. е. таланты, привычки и желания
производства, каждая из потребностей, т. е. виды, привычки и желания
потребления, общий результат которых она изучает под названием
богатства, все это зародилось под влиянием какого-нибудь древнего
или современного гения. Потребность курить, пить чай или водку, есть
хлеб, ездить верхом или в карете, а также искусство производить табак,
возделывать и обрабатывать чай, перегонять спирт, производить рожь,
квасить тесто и печь его, ремесло шорника и каретника - все это
имеет источником открытие свойств табака, чая, алкоголя, изобретение
плуга и вообще земледелия, идею приручения лошади и столь удиви
тельную идею езды верхом, столь простое и столь плодотворное
изобретение колеса.
Изобретения бывают двух родов. Одни (литературные, худо
жественные, иногда промышленные, например, кулинарные) дают
человечеству новую комбинацяю ощущений или образов, делающихся
вскоре объектом особого желания. Драматурги создали влечение к театру;
w u
каждый драматический писатель создавал влечение к своему личному
жанру. Другие (почти все промышленные: ткацкое ремесло, книго
печатание, фотография и т. д.), понижая цену, по какой они дают
возможность предлагать уже известные предметы, удовлетворяющие
Политическая акожичия 38]
старинные потребности, делают эти предметы доаупными многим людям,
которые в противном случае никогда не стали бы думать об их
приобретении. Следовательно, они порождают у этих людей соот
ветствующие желания, не существовавшие у них раньше. Мы видим,
что тем или другим способом первичной причиной экономического
желания бывает изобретение. Я оставляю в стороне, как слишком
элементарные, некоторые совершенно первобытные желания, подобные
желанию видеть дневной свет или напиться воды из источника. Замечу
еще здесь, что направление этих число физиологических желаний, т. е.
их специфическое проявление во всякий данный момент, обусловливается
социальным влиянием, разрешающимся в изобретениях. Предметы,
какие я желаю видеть, открывая глаза, и которые я в самом деле вижу,
указываются мне всеми учеными или художниками, идеи которых
сформировали мой ум. Даже когда я хочу пить и притом пить чистую
воду, то и тогда мое желание пить из стакана, а не из горсти пред
ставляет собою результат многих изобретений: металлов, стекла, гон
чарного круга и т. д.
Богатство представляет собою не только желание, но и веру**.
В самом деле, полезность предмета или услуги, воплощаемое ими богат
ство, состоит в том, что они или вызывают доверие, гарантируют спо
койствие (таково, например, действие закладной на недвижимое имение
или прививки оспы) или дают сведения, сообщают какую-нибудь истину
(таково действие книги или научной беседы), или же отвечают какомунибудь
желанию. Даже в последнем случае полезность этого предмета
или этой услуги зависит: 1) от интенсивности того верования, с каким
считают его способным удовлетворить потребность, осуществить
хотение; 2) от интенсивности желания, предвидением которого является
та потребность, о которой идет речь, или обдуманным выбором которого
из среды других, признанных более слабыми, является то хотение, о
котором идет речь. Эти два элемента так тесно связаны между собою
в идее полезности, что уменьшение одного из них может компен
сироваться увеличением другого. Два водолечебных курорта могут
обладать равною полезностью, если один из них считается наверно
излечивающим какую-нибудь легкую болезнь вроде горловых болезней,
382 Глава восьмая
а другом считается, хотя и не с полном уверенностью, имеющим
некоторое влияние на более тяжелые болезни вроде хронического
бронхита. Когда говорят, что прибыль предпринимателя является в
некоторой части вознаграждением за риск, которому он подвергался,
то этим признают законность подобной компенсации. Более сильное
желание, возбуждаемое в сердце предпринимателя приманкой прибыли,
значительно превышающей плату его рабочим, утешает его в том, что
он не так уверен в своем успехе, как они в получении своей платы.
Но изобретение является матерью как веры, так и желания.
Открытия, которые заключаются в создании нового доверия или новых
достоверностей, в увеличении социальной суммы веры, бывают по
преимуществу открытиями научными; не забудем, однако, включить
сюда идеи административные, законодательные, военные и судебные.
Открытие причин в астрономии, физике, химии и биологии по
следовательно уничтожало нашу неуверенность в их областях и
порождаемые этим сомнением суеверные ужасы. Наука успокоила нас
таким образом, например, по отношению к затмениям и в то же время
просветила нас новыми познаниями. Прибавим, что постепенное
улучшение методов обучения позволило распространять блага этого
высшего просвещения в среде все более низких и широких слоев
общества. Но это производство только познаний, а не богатства, и
политической экономии нет надобности заниматься прогрессом в этой
области. Несколько более она интересуется прогрессом в следующих
областях. Вековые успехи законодательства, администрации, воору
жения, стратегии можно рассматривать как последовательный ряд
настоящих изобретений, при помощи которых государство, эта великая
компания взаимного всеобщего страхования, или создает новые виды
неизвестных до того гарантий (например, почти полную уверенность в
том, что не будешь убит ворами на больших дорогах, где бодрствует
Св. Германдада; хартии или какие-нибудь договоры, которые гаран
тируют такой-то город или класс, такую-то профессию против произвола
другого города или класса; личные гарантии, придуманные нашими
современными членами законодательных собраний) или переносит и
распространяет на более значительное число граждан некоторые виды
Политическая акояояяя 383
гарантий, уже дарованных их небольшому числу (например, рас
пространение на Италию, а потом и на всю Римскую империю прав
римского гражданства; освобождение крепостных в России; ночь 4-го
августа, которая распространила на всех привилегии, превратившиеся
в условия свободы; преобразование ограниченной подачи голосов в
подачу, называемую всеобщей). Наконец, даже самые успехи про
мышленности являются производителями веры. Громоотвод - про
мышленное приложение научного открытия - представляет собою
обеспечение от молнии - обеспечение, о котором не помышляли до
Франклина. Пароходы, перевозящие хлеб из одного Света в другой,
представляют собою обеспечение от голода. Нет ни одного нового
усовершенствования в какой бы то ни было отрасли производства,
которое не увеличивало бы уверенности в удовлетворении той потреб
ности, какой она соответствует.
Одним словом, оба составных элемента полезности: верование и
желание, одновременно порождаются или увеличиваются гением
изобретательности. Итак, первичной причиной богатства бывает
изобретение.
Если бы экономисты обратили внимание на этот высокий источник
той многоводной реки, географами которой они себя называют, то они
не сделали бы досадной ошибки, включая изобретение в труд, и
избежали бы весьма многих бесполезных недоумений в определении
капитала. Экономисты должны были бы заметить, что труд представляет
собою группу сходных поступков, актов, повторяемых по сознательному
или бессознательному примеру, поданному первым таким актом, который
исходит никак не от самого работника, а от какого-нибудь древнего
или современного, известного или неизвестного изобретателя. Крес
тьянин, обрабатывающий землю, проводя по ней параллельные борозды;
виноградарь, посыпающий серой или сульфатом свой виноградник; ткач,
работающий своим челноком; кочегар на паровозе, бросающий через
равные промежутки одну лопату угля за другой в огненную пасть
очага, - все они при каждом своем усилии только и делают, что
подражают кому-нибудь, а именно изобретателю или изобретателям
плуга, посыпания виноградников серой или сульфатом, ткацкой машины,
паровоза.
ч-юа?
384 Глава военная
Итак, труд представляет собою только одну из отраслей под
ражания. Если бы на то обратили должное внимание, то никогда не
было бы опасности забыть, что необходимым и неизбежным кор.-
релятивом труда является не самый капитал, а изобретение, если только
не считать последнее, - как это и следовало бы, - капиталом по
преимуществу. Экономисты, упустив из виду идею изобретения,
обезглавили свою науку. Иногда они включали эту идею в идею труда,
как вид в род. Странный вид, без которого не мог бы существовать
род! Отсюда такое множество ложных определений, которыми
воспользовался соуиалиэм. Например, под одним и тем же термином
"продукт" разумеют разом продукты, называемые материальными, и
продукты, называемые не материальными, смешивая без разбора
открытия и их распространение, создания искусства и их промышленные
воспроизведения. Таким образом делают необъяснимой и ничем не
оправдываемой художественную и литературную собственностью.
"Труд, - говорят также, - представляет собою источник
всякого богатства и всякой цивилизации". Такова та аксиома, которую
с одобрения экономистов берут за исходную точку социалисты. Никому
не приходит в голову оспаривать это, а раз это допущено, отсюда
логически вытекает законность непомерных требований, предъявляемых
"работниками". Единственный способ опровергнуть их или низвести
до справедливых размеров заключается в том, чтобы выяснить
капитальное значение изобретения в деле получения ценностей и
богатств. Пусть кто-нибудь откроет прядильное вещество лучше хлопка,
и все хлопковые мануфактуры потеряют девять десятых своей ценности.
Пусть кто-нибудь откроет питательное вещество, которое по своим
питательным качествам, по легкости производства и дешевизне было
бы выше хлеба и картофеля, и вся хлебная торговля сведется к нулю,
а относительная ценность земли подвергнется сильному изменению.
Пусть кто-нибудь откроет более экономный способ отопления, и тотчас
же будут обесценены все употребляющиеся теперь способы. Пусть ктонибудь
откроет новую форму красоты в поэзии, в музыке, в живописи,
на сцене, и тотчас же все ее старые виды выйдут из моды и произ
ведениями их адептов перестанут торговать совсем или почти совсем.
Поляпческаявковомш 385
Нет земледельческой, промышленной, эстетической или какой-либо
другой ценности, которая не находилась бы в полной зависимости от
случайного открытия. Но, с другой стороны, от возможного открытия
зависит также придание большой ценности тому, у чего ее совсем нет
в настоящее время. Какую цену приобретает участок бесплодной земли
в тот день, когда на нем случайно открывают залежи каолина!
Таков истинный источник ценности, и вот почему наиболее
изобретательный класс общества, будь он даже самым праздным, имеет
право на широкое участие в социальных благах, особенно если
сообразить, что относительная праздность является необходимым
условием свободы мысли и плодовитости воображения. Вот почему
также капитал - этот другой идол экономистов, поклоняющихся ему,
не понимая его, - никоим образом не представляет собой накопленного
u "f *
труда, по крайней мере по своему существу, но прежде всего является
именно накоплением изобретений. Долго мучились над таким его
определением, которое ясно разграничивало бы его от простых продуктов
труда, как в том чувствовалась потребность. Те, кто были ближ
...Поділитися у соцмережах
