Жанр: Социология и антропология
Социальная логика
...нисколько не мешают тому, чтобы устойчивая и нормальная цена всецело
устанавливалась при помощи психологического соперничества желаний
и верований, а не конкуренцией покупателей. Делается только труднее
распознать это, как сейчас увидим.
Теперь посмотрим, как влияет конкуренция между владельцами,
между продавцами на определение цен? Правда ли, что она стремится
понизить их до крайних пределов, указываемых наименьшею стоимостью
производства сходных между собою предметов, так, что этому пределу
соответствует единственная устойчивая и нормальная цена, единственная
справедливая цена? Нет. Без сомнения, при том предположении, что.
преимущества промышленного или земледельческого положения были
бы уничтожены, что ни для какого продукта количество не было бы
ограничено пределом, за который нельзя перейти, что производство
всех продуктов могло бы расшириться с полнейшей эластичностью, без
всякого относительного увеличения издержек, что таланты пред
принимателей, искусство работников, средства и орудия производства
были бы одинаковы и сходны между собою, что, наконец, все лучшие
приемы производства тотчас разглашались бы и сообщались всем
конкурентам, т. е., что все не только прежние, но и новейшие
изобретения делаются общим достоянием, - при этом химерическом
__ о u __
предположении соперничестао производителен, доведенное до кранноеT,
могло бы заставить цены понизиться почти до указанного предела. Но
зачем предполагать, что столько невозможностей сделались сразу
обыкновенным случаем? В тот момент, когда этот идеал экономистов
кажется немного приблизившимся к нам, посмотрите на наши растущие
большие магазины. Что значит, в конце концов, для покупателя большее
398 Глава васьмая
или меньшее количество труда, усилий, затраченных, сконденсированных
в товаре? Эти усилия были желанием, которого больше нет. Уверенность
в их полезности - источник этих усилий - была верованием, которого
больше нет. Будем говорить о желании настоящем, единственно
реальном, - о желании обладать некоторыми выгодами и о настоящей,
единственно реальной уверенности в способности такой-то вещи
осуществить эти выгоды. Вот источники ценности. В городе старые
дома, выстроить которые стоило дешевле, продаются и отдаются в наем
по такой же цене, как и новые, и даже дороже, если они расположены
в более центральном квартале. Земли, обработка которых очень легка,
продают свои продукты по той же цене, как и земли самые неблаго
дарные.
Разве цена перестает быть справедливой, когда она устанавливается
получившим привилегию изобретателем, который один эксплуатирует
свое изобретение? Несомненно, она может быть устойчивой, хотя и
очень высокой сравнительно с издержками производства. Она стана -
о с"
вится устойчивой, как только делается хоть немного ниже цены
соперников, которые, производя с большими издержками, не могли бы
понизить свою цену без убытка. Разница между издержками фабриканта,
обладающего патентом или привилегией или более ловкого, и издер
жками его конкурентов может быть очень большой. Торжествующий
производитель, раз он освободился от своих противников, располагает
всей этой разницей, чтобы самому установить свою цену, сообразуясь
с законом своей выгоды. На что же он тогда обращает внимание?
Подобно вышеупомянутому монополисту, он сообразуется тогда
единственно с тем, что ему известно относительно богатства и его более
или менее неравного распределения. Если бы все вкусы были совер
шенно сходны и все состояния совершенно одинаковы, то его цена не
менялась бы, как бы обширен ни был его рынок, и как бы велика ни
была цифра его клиентов. Ему достаточно было бы прочитать в какомнибудь
одном сердце относительную величину желаний последнего,
чтобы узнать это во всех сердцах. Но так как состояния неравны, а
вкусы неодинаковы, то его проницательность должна быть много
стороннее и сложнее. Если его производство ограничено, вроде,
Полятяческаявковомш 399
например, производства вина, производства хлопчатобумажных изделий
при недостатке хлопка и т. д., то он рассуждает или должен рассуждать
следующим образом: "У меня есть для продажи тысяча предметов; мой
рынок составляют сто тысяч человек, доход которых колеблется от
тысячи франков до миллиона. Но моя цена должна быть единой,
одинаковой для всех*, как богатых, так и бедных. Вот истинная
несправедливость, несправедливость поразительная, но необходимая,
обусловливаемая привычками и нравами. Почему не могу я отделять
каждого богатого клиента, держать его в полном неведении относительно
цены, по которой покупает тот же предмет его менее богатый или бедный
сосед и установить для него особую цену? Самая высокая цена, какую
он согласится дать, будет та, при которой его желание обладать моим
предметом почти сравнялось бы с различными желаниями, какие он
мог бы удовлетворить суммой, подлежащей израсходованию. В тот
момент, когда он почти с сожалением покупает, в нем возникает борьба
прихотей или потребностей и среди них прихоть или потребность в
моем продукте оказывается немного сильнее всех остальных. К
несчастью, повторяю, моя цена должна быть постоянной и притом
такою, чтобы в тысяче сердец из ста тысяч упомянутая борьба
окончилась в пользу частного желания, удовлетворяемого при помощи
моего товара. Эта борьба будет действительно оживленной только у
беднейших из этой тысячи; что же касается прочих, то чем они богаче,
тем незначительнее будут те желания, в столкновение с которыми придет
это желание, и тем легче будут лишения, - если только таковые
будут, - обусловленные этой издержкой. Для них не существует
затруднения; оценю ли я свой продукт на несколько копеек, на несколько
рублей больше или меньше, они все равно не ускользнут от меня.
Поэтому мне надо заботиться только о самых бедных среди той тысячи,
которая мне нужна. Одержит ли еще у них верх или нет желание,
соответствующее моему продукту, над другими желаниями, которые
они могли бы удовлетворить, если я увеличу цену на эти несколько
рублей или копеек? - вот вопрос".
В том случае, если дело идет о продукте, допускающем неогра
ниченное производство, задача усложняется, так как она будет заключать
400 Глава восыная
в себе два неизвестных, представляющих, впрочем, функции одно от
другого, а именно: какое количество должен я производить и какую
цену доложен принять, чтобы получить наибольшую прибыль? Но
данные остаются те же. Не следует никогда забывать, что желание
купить какой-нибудь предмет есть в некотором роде остаток от
вычитания, т. е. избыток желания обладать предметом над сожалением
лишиться денег, которых он стоит. Здесь есть желание положительное
и желание отрицательное, и второе частью нейтрализирует первое -
по крайней мере в течение некоторого времени, ибо после покупки
издержанные деньги забываются в качестве отсутствующих, а вид
предмета постоянно поддерживает желание обладать им и размеры этого
желания обнаруживаются только теперь.
По отношению к какому-нибудь предмету, цена которого указана,
публика разделяется на две части: люди, у которых склонность к этой
вещи одерживает верх над привязанностью к ее цене, и люди, которые,
наоборот, дорожат больше ее ценою, чем ею. Но понятно, что по ту
и другую сторону от этой идеальной демаркационной линии можно было
бы теоретически отметить бесконечное число переходов в сторону
увеличения или уменьшения. В политической экономии обращают
внимание только на тех, у кого одерживает верх желание приобретения.
Следовало бы по меньшей мере сказать, что в зависимости от того,
насколько преобладает это желание, предмет, о котором идет речь, стоит
больше или меньше того, что за него заплачено. Это было бы новым
значением слова "ценность". Обратно, принимая во внимание тех, кто
не хочет покупать предмет, о котором идет речь, по цене, считаемой
ими чересчур высокой, и кто отталкивает от себя мысль о покупке с
большей или меньшей силой, я охотно прибавил бы, что тут есть
элементы противоценности, допускающей столько же последовательных
степеней, как и соответствующая ценность, и очень удобной для
выяснения путем ее противоположения истинно количественного
характера последней.
Выведем теперь заключение. Луже достаточно говорил, -боюсь
даже, что, быть может, даже слишком много, - чтобы показать, каким
истинным соперничеством должны заниматься экономисты-теоретики:
Политическая аковоняя 401
не соперничеством потребителей и производителей, а соперничеством
различных желаний, а также верований в каждом отдельном потре
бителе. Свести в итоге все экономические проблемы, каковы бы они
ни были, к относительному и силлогическому измерению желаний или
верований - таков, повторяю, наш метод.
Выше я отказался от той, поистине неправдоподобной, хотя и столь
дорогой экономистам гипотезы, что если бы все преимущества поло
жения или какие-либо другие были устранены, то совершенно свобод
ная конкуренция между фабрикантами действовала бы на цены
понижающим образом. Но даже и при такой гипотезе разве не приме
нима изложенная выше теория ценности в своих существенных чертах
и следует ли думать, что в этом случае понижение цены дойдет до
крайнего предела, указываемого стоимостью производства, или около
того? Нет. Во-первых, раз мы уже пустились в предположения, почему
не сделать и такого не менее допустимого предположения, что все
производители, руководимые своими общими интересами, уговорятся
удержаться от этого столь разорительного понижения? Тогда устано
вится нечто вроде коллективной монополии и мы снова вернемся к
вышеупомянутому случаю, когда производитель сам устанавливает цену
своего продукта, сообразуясь с законом наибольшей прибыли для себя.
Вместо одного производителя их будет 10, 100, 1000, обсуждающих
между собой на основании силы наклонностей, до каких пор увеличение
числа покупок, достигнутое путем уменьшения цены продаваемых
предметов, будет производить увеличение чистой прибыли; с общего
согласия, они остановят цену на этом пределе***.
Однако допустим все что угодно; предположим, что такого
соглашения не произошло. До какого предела понизится сама по себе
цена продукта? Она спустится не до размеров стоимости производства,
а до той величины, когда прибыль производителей станет меньше
(другими словами, менее желаемой), чем та прибыль, какую они могли
бы получить, принявшись за какое-нибудь другое производство. Здесь
соперничество желаний - это основание цены - происходит в
сердцах производителей, а не потребителей. Но - за исключением
этого - объяснение остается тем же.
402 Глава восьмая
Но если мое объяснение с совершенною очевидностью приложимо
к вооружению, то разве есть какое-нибудь основание для него быть
по существу менее приложимым к какому угодно другому товару?
Хотя вообще, как мы сказали, цена устанавливается фабрикантом,
но иногда случается, что коммерсант, будучи вынужден продать в
короткий срок и ликвидировать свое состояние, оказывается во власти
публики. Потребитель тогда создает свою цену. Но он создает ее, всегда
сообразуясь с моей точкой зрения, хотя сам того не подозревает. Он
предлагает самую низкую цену, какую коммерсант мог бы предпочесть
тому, чтобы не продавать товар, т. е. такую цену, что при малейшем
ее уменьшении он уже перестал бы желать продажи.
Все это поистине в высшей степени просто и мне почти стыдно,
что приходится излагать столь очевидные идеи. Но они, мне кажется,
представляют ту выгоду, что освещают и упрощают предмет очень
w "j
темный или очень затемненный.
Ло определение устойчивой цены, истинной ценности вощен путем
внутренних и незаметных измерений психологических количеств так
хорошо соответствует природе вещей, что оно было бы необходимо
даже при предположении осуществления наиболее полных социальных
перемен, о каких только мечтают самые пламенные коммунисты.
Возмущаются городскою земельною рентой, огромностью арендной
платы и надеются устранить такое положение вещей при помощи
коммунизма. Но если бы государство было собственником всех домов
в Париже, то, несмотря на самое сильное желание всех понизить вообще
арендные платы и уравнять их в частности, оно не замедлило бы поднять
их снова, чтобы поставить преграду приливу иностранцев и провин
циалов, и сделало бы их снова неравными, чтобы воспрепятствовать
всем парижанам стремиться в наиболее привлекательные кварталы.
Будем ли мы эгоистичны или благожелательны, - все равно, когда
речь идет о малом количестве вещей, желаемых большим числом людей,
то достигнуть равенства в вещах, подлежащих дарению или продаже,
и в кандидатах на подарок или на покупку можно только при помощи
повышения цены или условий, на которых дарят. Предакклут ли и найдут
ли более справедливым, чтобы филантропическое государство по своему
Полятяческаявковонш 403
произволу выбирало своего фаворита в среде тех многочисленных
соискателей, которые стремились бы занять роскошное жилище по очень
дешевой цене? Но как для жадных собственников, так и для бес
корыстного государства тот предел, на каком остановится необходимое
повышение цен или условий, лежит там, где перестает быть достаточным
число кандидатов, считающих выгодным для себя принять их, взвесив
предварительно свои различные желания и свои верования в полезность
соответствующих предметов.
Формы и характер этого внутреннего взвешивания могут изменяться
и давать несогласные результаты, но цены всегда определяются только
этим взвешиванием. У людей с принципами, которых увлекают скорее
их убеждения, а не страсти, желание купить складывается в тот момент,
когда они убеждены в своей обязанности приобрести ту вещь, о которой
идет речь, более, нежели в обязанности приобрести другие вещи той
же цены. Гораздо чаще, когда колеблются в покупке, пускаются в
сравнительную оценку дозы веры и желания, как это было сказано
выше. Я спрашиваю себя, на сторону какой из двух промышленных
акций, находящихся в продаже, следует склониться, когда одна из них
приносит 4,75% дохода и очень солидна или кажется такой, а другая,
солидность которой сомнительна, приносит от 7 до 8%. Тут надо
привести к одной общей мере две разнородные величины, что было
бы невозможно, если бы одна из них - вера - не представляла собою
конец и начало другой, ее причину и ее исполнение.
Все предшествующее относится только к цене, которую я назвал
устойчивой и нормальной, и которую следовало бы, быть может, назвать
естественной и вынужденной. Скажем теперь несколько слов о цене
справедливой. Цена, заработная плата может быть устойчивой, не будучи
справедливой, - все равно, устанавливается ли она продавцом или
работником, покупщиком или хозяином. Когда же она становится
справедливой? Бывает ли она всегда такой, когда определяется
соглашением хотений путем свободного договора? Очень редко
случается, чтобы осуществлялись условия этой совершенной свободы.
Кроме того, если допустить, что они существуют, почему согласие двух
хотений было бы способно сделать справедливою цену, которая без
404 Глава восьмая
этого была бы несправедливой? Итак, мы никогда не были бы вправе
считать справедливой или несправедливой какую бы то ни было цену
до договора, и моральное чувство публики, столь часто и столь энергично
протестующее против несправедливости некоттарых приятных требований,
надо было бы признать химерой и ложью. Если, устранив понятие
свободы, мы станем опираться на понятие равенства для установления
справедливой цены, то, по-видимому, пойдем по более верной дороге,
но впотьмах и ощупью, если только не примем мою точку зрения.
Разумеется, не может быть и речи о цене, равной для всех; в этом
отношении все наши современные цены были бы воплощенной
справедливостью. Но говорят о цене, пропорциональной труду, или
продукту, или потребностям: все величины очень странные, если их не
разложить на составные части. Скажем лучше, что цена считается
справедливой беспристрастным зрителем, когда обе договаривающиеся
стороны находят равные, по его мнению, выгоды в том деле, о котором
идет речь, т. е. когда они находят удовлетворение равных, хотя и
несходных между собою желаний или равную уверенность позднейшего
удовлетворения равных желаний или неравную уверенность удовлет
ворить неравные желания, но таким образом, чтобы б6льшая уверенность
уравновешивалась меньшим желанием, а меньшая уверенность -
бйльшим желанием. Я не утверждаю, чтобы у зрителя, о котором идет
речь, было сознание того психологического расчета, который я ему
приписываю, но он его производит, сам того не подозревая***.
Например, в кузнице работают хозяин и работник, которые,
положим, обладают одинаковым искусством и одинаковым рвением к
работе; наш зритель найдет справедливой заработную плату, даваемую
хозяином работнику, когда, сопоставляя ее с прибылью первого, ему
покажется, что почти полная уверенность второго в возможность
получить по этой цене слабую степень благосостояния уравновешивает
сомнительную надежду первого достигнуть большего достатка. Но если
прибыль хозяина так же обеспечена, как и заработок работника, то он
сочтет несправедливым, чтобы прибыль превышала заработную плату.
Не так уже, разумеется, будет обстоять дело на большой фабрике,
где предприниматель сам часто в такой же степени помогает пронзПолитическая
вковомия 405
водству своею предусмотрительностью и силою своей сообрази
тельности, как и все работники, взятые вместе. Почему же? Потому
что здесь понятие справедливости усложняется, не изменяя, впрочем,
своего характера. Если может казаться справедливым, что покупатель
какого-нибудь продукта или услуги находит в этой покупке выгоду,
равную той, какую производитель или работник находит в ее продаже,
то представляется также справедливым, чтобы проистекающие из
продажи выгоды распределялись между сопроизводителями или
соработниками пропорционально их участию в общем деле. Но разве
это не значит, что страдания или опасения, избегнутые покупателем
продукта, или наслаждения и уверенность, доставленные ему, пред
ставляют собою вещи, допускающие численную оценку, по крайней мере
теоретически? Отрицайте это и требуемая пропорциональность станет
химерической.
Если теперь перейти к распределению прибыли, то нам пред
ставляются два приема: один косвенный, единственно употребительный
до сих пор - салариат, как говорят соцмалисты, и другой, восхваляемый
ими и заключающийся в непосредственном участии в прибылях. Раз
"f u
всяким продукт оплачивается пропорционально тон услуге, какую он
оказывает, а не тому труду, какого он стоил, то, по-видимому, работник,
производитель должен был бы получать вознаграждение, пропор
циональное услуге, какую он оказал в действительности и которая
обнаружится при продаже, а не труду его, будущий результат кото
рого, - в какой бы степени он ни был полезен или бесполезен, -
еще неизвестен. Но забывают, что у рабочего нет времени дожидаться
продажи своего продукта и что участие в прибылях предполагает участие
в убытках. Так как он не может подвергаться этому риску и требует
уверенности в уплате, а не одной только ее вероятности, то он
необходимо должен примириться с неудобствами обеспечения, в котором
он нуждается и выгодами которого он пользуется. Вероятность
возможности прибыли или убытка представляет собою роскошь,
оставляемую для тех, чьи потребности, т. е. почти бесконечные и
абсолютные желания, уже удовлетворены. Только меньшие желания -
желания относительные - могут быть предметом полууверенности,
406 Глава восьмая
предметом относительного и слабого верования. Но желания полно
мерные требуют и полной веры в свое непосредственное или близкое
удовлетворение. Вот почему заработная плата все еще остается
необходимостью и будет оставаться ею до тех пор, пока у большинства
работников не будет денежных ресурсов в количестве, достаточном для
того, чтобы позволить им дожидаться продажи продуктов их труда.
Впрочем, заработная плата косвенно вообще всегда бывает пропорцяональна
или стремится быть пропорциональной прибылям. В областях
виноградников она повышалась до появления филоксеры и понизилась
после этого, хотя работа виноградарей осталась одинаково трудной. В
этом случае, как и повсюду, рабочие участвовали не только в прибылях,
но и в убытках, и так будет всегда, с тем двояким ограничением, что
их участие в убытках не зайдет так далеко, чтобы затронуть мини
мальную заработную плату, неправильно называемую естественной, а
их участие в прибылях не отразится на привилегии предпринимателя,
который должен получать исключительную часть барыша, подвергаясь
большему риску и имея, кроме того, полное право думать, что его труд
самый производительный из всех. Без первого из этих ограничений
никто не захотел бы быть рабочим, а без второго - никто не захотел
бы быть предпринимателем. Это без труда объясняется возмещением
желания верой и обратно, столько примеров которого я уже приводил.
Теперь видно, чем отличается вынужденная фатальная цена от
справедливой и желательной цены. Первая, определяемая при помощи
чистого эгоизма (согласно гипотезе отделенного от всякого бес
корыстного чувства) продавца или покупателя, рабочего или хозяина,
которые могут предписывать свой закон, представляет собою результат
психологического взвешивания, где подлежащими уравновешению
тяжестями бывают количества верования или желания, расходуемые
одним и тем же индивидом. Вторая, определяемая чистым бескорыстием
воображаемого зрителя, получается путем приведения к равновесию
количества веры и желания, присущих нескольким отдельным инди
видам. Это решение задачи гораздо труднее предыдущего, так как здесь
надо сопоставить и измерить не только разные ощущения или группы
ощущений, но еще и испытываемые разными индивидуальностями, надо
Политическая акояоняя 407
разом перешагнуть через двойную пропасть: разность личностей и
разность ощущений. Итак, не следует удивляться, если понятие о
справедливой цене осталось неясным, несмотря на то, что оно было
предметом усиленных исследований. Но было бы еще удивительнее,
если бы, несмотря на эту неясность, оно не соответствовало ничему
реальному. Если она действительно опирается на что-нибудь солидное,
если сознание всего человечества не обманывает нас в этом отношении,
то не может быть более могущественного аргумента в пользу нашей
главной идеи.
Закончим замечанием, что экономический прогресс обществ
беспрестанно увеличивает значение нашей чисто психологической точки
зрения. Крупная промышленность, усовершенствованное производство
должно предвидеть нужды будущего потребления, а не дожидаться
терпеливо прямого заказа со стороны покупателя по привычке мелких
фабрикантов. Итак, промышленный прогресс обязывает предпри
нимателя быть смелым, внимательно соображать мельчайшие степени
своего верования в обширность и силу будущих желаний потребителя.
Он должен тысячу раз подыматься и опускаться по той неизмеримой
лестнице, какая идет от сомнения к положительной или отрицательной
уверенности и у которой мелким фабрикантам известна только последняя
ступень - совершенная уверенность. Если бы современный фабрикант
потребовал полной уверенности, прежде чем решиться на производство,
то его опередили бы его соперники так же легко, как отстал бы от
своих коллег философ или даже ученый наших дней, возымевший такую
же требовательность. Необходимо составлять гипотезы в философии,
рассуждать индуктивно в науке, рисковать в торговле. Человек,
ставящий конечной целью своей деятельности все большую и большую
уверенность, должен во время этой деятельность довольствоваться все
меньшею и меньшею уверенностью***.
Это еще не все. Прогрессивная промышленность отличается тем,
что она не ограничивается удовлетворением и предупреждением общих
потребностей, т. е. желаний, считающихся практически бесконечными,
но работает также с целью отвечать неуверенным требованиям гораздо
меньших желаний, все более и более легковесных, капризных и
408 Глава восьмая
переменчивых. С нравственностью и науками происходит то же, что и
с промышленностью. Прогресс нравственности проявляется в возрас
тающей важности, приписываемой полуобязанностям, а прогресс
науки - в возрастающем значении индуктивного метода. Школьнику
нет надобности прислушиваться и останавливать свое внимание на
степенях своего верования. Ему сообщают только вполне достоверные
или считающиеся таковыми принципы; основанная на догадках часть
человеческого знания, которая делает новые приобретения и расши
ряется, заботливо скрывается от него.
Наименее сильными желаниями бывают те, предвидеть которые
труднее всего. Вследствие этого движение вперед цивилизации
заставляет фабрикантов довольствоваться минимумом доверия к
полезности предметов, какие должны отвечать минимуму желаний***.
Возрастающее распространение бумажных денег, мгновенно
заимствующих всю свою ценность из проявления веры, подтверждает
эти соображения**R. Быть может, уже недалек тот день, когда не только
в разных провинциях, но и в одном государстве за другим крупные
банковые билеты окончательно разорвут последние узы номинальной
подчиненности, связывающие их с драгоценными металлами, от которых
они считаются получающими свою ценность. Тогда станет ясно, что
доверие составляет один из источников ценности. В этом и заключается,
быть может, причина того, почему порча монеты, столь часто произ
водимая по невежеству в прежнее время, в силу того же невежества,
поддерживавшего ту же веру в испорченную монету, не вызывала тогда
с самого начала тех крупных и мгновенных неудобств, какие она вызвала
бы теперь.
Как видим, наша теория ценности представляет собою только
приложение нашей теории силлогизма. В другом сочинении*** я набросал
теорию обязанности, которая тесно связана с последней. Я не буду
возвращаться к этому здесь и позволю себе отослать читателя к тому
сочинению. Там указана тесная связь, а также и разграничения
политической экономии и права. Прибавлю, что существуют степени
обязательности, как и степени ценности, но юридическая обязанность
обладает тем осо
...Закладка в соц.сетях
