Жанр: Социология и антропология
Социальная логика
...освещения, а также - осмеливаюсь сказать - еще новых и новых
иллюзий. Доказанная бесполезность хотеть большего может только
удвоить выгоду веры и знания.
Богатство стремится к тому, чтобы заставить смотреть на себя
главным образом со стороны верования и с этой-то стороны оно и будет
продолжать свое развитие, когда побледнеет его сторона желания. Это
движение уже заметно. Почему жажда золота постоянно растет в наших
обществах, все более и более освобождающихся от религиозных
верований? Потому что у уверенности, доставляемой золотом его
владельцу, есть два различных характера, которые заставляют его играть
Полятвческаяаковонш 421
экономически роль этих верований. В неопределенности таинственного
содержания тех будущих наслаждений, какие обещают деньги, заклю
чается некоторая кажущаяся бесконечность, неограниченная перспек
тива, без которой человек не может обойтись. Кроме того, деньги
воплощают в себе общее и всем присущее верование - вещь,
необходимая для общества. Чем однообразнее курс денег и чем легче
перевозить их с места на место, тем больше распространяется внушаемое
ими доверие и тем они становятся способнее заменить собою в известной
степени и с точки зрения труда религиозные надежды в том их виде,
какими они являются нам, например, в первые века нашей эры.
Представим себе миссионера, проповедующего христианство в среде
какого-нибудь ирландского или саксонского воинственного и праздного
племени. В эти непредусмотрительные, не заботящиеся о будущем умы
он вносит веру в посмертную жизнь и убеждение в том, что при помощи
известных трудов, известных лишений или обрядов можно приобрести
уверенность в удовлетворении неизвестных желаний во все продолжение
этой загробной жизни. Приобрести уверенность или хоть вероятность
в спасении души, достигнуть вечного спокойствия - такова была цель
этих людей, не имевших раньше и понятия о спокойной безопасности.
Отсюда постройка ими монастырей, церквей, больниц, отсюда -
уменьшение числа войн и умножение мирного труда. Итак, для этих
варваров надежда попасть на небо - это бесконечное и общее всем
верование - явилась настоящим капиталом (в общеупотребительном
смысле слова), капиталом, столь же плодотворным, каким было бы
открытие золотоносной жилы их начальником, обещавшим раздать им
превращенные в монету слитки в награду за их хорошее поведение.
Вера в золото может оказаться столь же обманчивой, как и всякая
другая вера, и удовлетворения, каких ждут от него, могут ускользнуть.
Но в ожидании этого спокойная уверенность, какую оно нам сулит,
является продуктивной сплои sine qua noil, несмотря на то, окажется
ли она оправданной или обманчивой. Вот почему все увеличивается
жажда к золоту. Когда говорят, не задумываясь, повторяют, как эхо,
один экономист за другим, что обязанность государства ограничивается
доставлением гражданам безопасности, то, по-видимому, никто не
422 Глава восаная
подозревает о тон подавляющей тяжести, какую возлагают на него.
Равносильно было бы сказать, что ему достаточно обогатить нас всех.
Итак, хотя жажда золота представляет собою желание, но ее
возрастание указывает главным образом на возрастание доверия и веры.
Впрочем, этот вид веры, связанный с деньгами, как и со всяким
богатством представляет собою веру ограниченную и условную,
подчиненную желанию, так как ее объектом является возможность
будущего удовлетворения этого желания. Вера, предполагающая какоенибудь
право или какой-нибудь вид чести, уже несколько свободнее:
объектом у нее бывает возможность суждений другого лица, т. е.
верований, но верований, ограничивающихся некоторыми объектами
чисто субъективного значения: ваши личные достоинства, одобрение,
какого заслуживают ваши поступки в границах того, что называют вашим
правом. Вера эмансипируется в действительности только путем научной
культуры. У веры в какую-нибудь теорему объектом бывает возмож
ность всех тех объективных уверенностей, какие эта теорема вызвала
или будет вызывать в моем уме или в уме других людей.
Обладать деньгами значит быть уверенным, что при случае вам
будут служить другие люди, что найдутся лица, сообразующиеся с
вашими желаниями. Пользоваться уважением, соединенным с той
законной гордостью, какую оно доставляет, значит быть уверенным,
что при случае о вас будут хорошо судить другие люди, что найдутся
лица, по крайне мере отчасти сходящиеся с вашим суждением о самом
себе. Платить почестями, уважением, почтением значит платить
мнениями, а не услугами. Но хотя такая плата отражается на финансах
государства бесконечно меньше всякой другой, это не значит, чтобы
она была неистощима. Раз источник уважения истощился, то найти
его снова труднее, чем что-либо другое. Судя по живучести почетных
учреждений, общества, кажется, чувствуют эту истину. Почетный
Легион - единственное из всех созданий первой империи, которое
никогда не испьггало серьезного нападения, - более всего противоречит
стремлению к равенству во Франции, по крайней мере по внешности.
Что осталось там от старого режима? Французская Академия. Правда,
когда свойственный временам господства обычая .источник почета
Пашпческаяаковоняя 423
проявляет признаки выхода из моды, под влиянием демократического
нивелирования и уничтожения, то в силу тех же причин: развития
сношений и прогресса ассимиляции, со всех сторон прибывают и
выступают из берегов новые источники известности и почета. Итак,
если стало меньше почета для распределения, то имеется бесконечно
больше славы или тщеславия для распределения между всеми често
любцами, оспаривающими другу друга эту новую монету, в конце концов
более благородную, чем золото.
Но обилие этого духовного минерала, гораздо быстрее изнашива
ющегося и ржавеющего, не может возмещать во всех отношениях
большую редкость прежнего металла, несомненно более неизменного и
более прочного. Большое число социальных услуг, и притом самых
"f w
существенных, начиная с услуг родителей, воспитания детей, воз
награждается только уважением и в устойчивом обществе большая часть
должностей должна быть привлекательна главным образом только в
силу связанного с ними почета. Самые промышленные государства не
составляют исключения. Посмотрите на Англию: сколько там чисто
почетных должностей, не говоря уж о звании пэра и полномочии члена
парламента! Возьмите какого угодно англичанина, отца семейства: если
вы будете думать только об его отношениях к другим народам, к его
иноземным покупателям на великом мировом рынке, то вы скажете,
что он погружен единственно только в заботу о кредите и дебете; но
подумайте о его отношениях к другим англичанам, т. е., во-первых, к
его многочисленным детям, для которых он делает столько издержек
без малейшей надежды на уплату, затем к его бедным, к многочисленным
несчастным, получающим помощь от благотворительных обществ,
членом которых он состоит, и вы признаете, что он лишает себя своего
имущества на дары и благодеяния чаще, чем путем продажи и
спекуляции. Итак, плата деньгами - повторяю снова - представляет
собою только одну из форм вознаграждения, и притом не самую лучшую.
Отец достаточно вознагражден за свои пожертвования почтительною
благодарностью детей, подобно тому как настоящий ученый или
чиновник достаточно вознаграждается за свои труды уважением
сограждан. Но они нуждаются в этом вознаграждении. Итак, если (как
424 Глава восьмая
это часто случается в те эпохи, когда восхищенное подражание
современникам одерживает верх над подражанием предкам) сыновняя
непочтительность заметно возрастает, то при всех прочих равных
условиях народонаселение будет стремиться к уменьшению, и это не
последняя из сторон данного статистического вопроса по своей важности
и заметности. Притом же зло будет еще больше, чем покажут цифры,
потому что каждое общество живет самопожертвованием, а последнее,
как и всякая другая сила, нуждается в упражнении для своего развития,
__ u u
и многочисленная семья, какою надо управлять, является великан школен
самоотречения, местом ежедневного изучения того, как жертвовать
собою в государстве. Ничто не может так широко раскрыть сердце, а
раз оно раскрыто по отношению к детям, то ему легче стать таким и
по отношению к другим. Когда сердце остается закрытым даже у
домашнего очага, то как могло бы оно раскрыться вне его? Можно
констатировать, что страны, где отеческие чувства развиты широко,
бывают также и странами широкой филантропии и пылкого патриотизма.
Я знаю, что отец, ученый или должностное лицо, о которых я
говорил, поскольку они являются собственниками виноградников или
возделываемых земель, требует от тех, кому они отдают свое вино или
хлеб, кое-чего другого, кроме одного уважения. Но разве это их поло
жение, как собственников, является господствующей стороной их
личности с социальной точки зрения? Конечно, нет. Было бы, конечно,
желательно, чтобы все могло оплачиваться чувством симпатии и
уважения, и надо стремиться к этому идеалу, а не к противоположному.
При его свете видно, прогрессирует ли общество или приходит в упадок
сообразно тому, приближается ли оно или удаляется от этого конечного
пункта.
Итак, экономическая точка зрения исключительна и недостаточна;
ее следует дополнить этической или эстетической точкой зрения, на
которую мы только что стали, и - прибавим также - юридической
точкой зрения, которая от них едва отличается. Что такое право и отчего
даже нарушенное, даже лишенное санкции и силы право не представляет
собою flatus vocis? Богатство представляет собою власть над действиями
и желаниями другого лица даже тогда, когда его действия не соглаПолитяческаяакоаоявя
425
суются с его суждениями одобрения или порицания. Богатство
представляет собою гарантию законных или незаконных наслаждений,
а право является гарантией действительного или недействительного
одобрения. Если бы верования не были в большой степени независимы
от желаний, если бы высказываемые или не высказываемые убеждения
общества не были часто противоположны его выгодам, если бы всегда
можно было верить так, как желал бы верить, то это различие между
правом и силой, между правом и богатством не существовало бы и
было бы непостижимо. В этом заключается его основа и причина его
возникновения. Так как верование стоит выше желания, так как ум
выше хотения и продолжает укрепляться еще долго после того, как
хотение начало приходить в упадок, так как, сверх того, знание, опыт
и наука являются конечным пределом деятельности, верховным и
конечным приобретением жизни, то следует приписывать больше
значения убеждению, чем факту, праву и чести больше, чем силе и
деньгам; следует в особенности ценить обогащение из-за возвышения
тех новых прав и новых почетных должностей, какие оно дает, а не
наоборот, - ценить доступ к почетным должностям и завоевание новых
прав из-за возможности более легкого обогащения.
Благодаря юридической точке зрения телеологические вопросы
превращаются в логические проблемы, споры - в обсуждения и
примирение интересов сводится к умозаключениям из принципов.
Полезности преобразуются в истины. При этом выигрывают и ясность,
и глубина. Законовед стремится к максимуму безопасности и справед
ливости, т. е. к порядку, который удовлетворял бы наш разум и
предполагал бы если не максимум богатства, о котором мечтает
экономист, то максимум счастья, принимаемый за цель моралистом.
Все это, однако, ничто по сравнению с полною эмансипацией
социальной логики, освобождающейся от всякой телеологии, благодаря
теоретическому просвещению общества, поглощенного догматами или
занимающегося науками, которые в свою очередь устанавливают
догматы. Наиболее обширное воспроизведение и наилучшее распреде
ление познаний - я имею в виду познания высшие, предназначенные
в настоящее время для кучки избранников, которая завтра превратится
426 Глава восьная
в легион избранных, - составит для будущего гораздо более сильную
заботу, чем забота о воспроизведении и распределении богатств, даже
рассматриваемых с их обеспечивающей, почтенной и законной стороны.
Будем надеяться, что после теперешней неистовой погони за богатством
настанет время стремления к истине, которое будет тогда преобладать,
потому что еще долго спустя после того, как в воздухе перестанут
появляться огненные столпы новых могущественных идеалов, способных
очаровывать волю людей, в умственном небе все еще будут открывать,
благодаря усовершенствованию умственного телескопа, новые полярные
звезды, способные помочь ориентированию умов.
Все ли это? Нет. Византийский мир кончил поглощением телео
логии социальной логикой, полезности - социальной истиной в ее
религиозной форме, но хотя он стоит гораздо выше своей славы и даже
своей судьбы, он все-таки далеко не выполнил исторического завета,
и это потому, тго и индивидуальная, и социальная логика или телеология,
разум или целесообразность подчинены чему-то такому, с чем они, повидимому,
борются, но чему на самом деле помогают, - чему-то, что
не представляет собою ни верования, ни желания, но что предполагает
всякое верование и всякое желание, что всякое проявление суждения и
воли совершенствует, развивает, разнообразит: чисто чувственному
элементу, единому и неуловимому оттенку, называемому внутренним
впечатлением или историческим характером, который, подобно бес
полезному цветку, вырастает в среде полезностей и принципов,
трудолюбиво оплодотворяющих друг друга, и который, тем не менее,
является их конечным объяснением. В самом деле, если Вселенная
построена из повторений и сходств, то для чего нужны ее монотонности
и гармонии, как не для этой неисчерпаемой роскоши различии, которые
возникают повсюду и всегда и без которых бесплодная правильность
была бы только старческим переливанием из пустого в порожнее? Куда
годилось бы это монотонное движение смены поколений без индивиду
альных вариаций живых существ, эта монотонная деятельность
воздушных или эфирных волнений, молекулярных или звездных
колебаний, без всякого рода разнообразия метеорологического,
астрономического, географического, химического, эта монотонная
Политическая аковомия 427
деятельность подражания даже в самых благородных и рациональных
цивилизациях и без художественной самобытности, без исторических
новшеств каждого часа в каждой точке земли? Мои органы, мои
отправления, мой специфический тип, изъятый из миллиардов экзем
пляров до меня, существуют для меня, для того, чтобы я мог появиться,
а не я существую для того, чтобы воплотить их в себе; точно так же
и мое правительство, мои законы, моя цивилизация представляют собою
вещи, которые я как существо социальное присваиваю себе, чтобы
социально развернуть свою природную индивидуальность, единую и
своеобразную, и которые не имеют права подчинять меня себе дальше
того предела, за которым они перестают служить мне таким образом.
Отсюда вытекает основание думать, что, несмотря на подготовляющийся
потоп социализма, индивидуалистический либерализм не погибнет и
возродится в конце концов в более высоких формах. Количества
существуют для качества, гармония - для различия, вечное - для
мгновенного, а не обратно. Действительность - это то, что существует
только один раз и одно мгновение. Вот почему у искусства - скажем
это наконец - есть совершенно особое место в жизни обществ, по
крайней мере, при его окончательном расцвете.
Искусство.
Существуют изящные искусства, а также искусства не изящные,
как, например, политика, по крайней мере в том виде, как ее понимает
большинство политиков. Это значит, что у слова "искусство" есть два
смысла. В своем широком значении оно охватывает все проявления
человеческого воображения и находчивости, т. е. изобретение в тысяче
его форм. В самом деле, в этом смысле все является искусством:
грамматики и словари, догматы и обряды, даже научные теории и
методы, так же как юридические обряды и приемы судопроизводства,
приемы управления или промышленности. Нет ни одного промыш
ленного продукта, орудия, машины, которые вначале не были бы
425 Глава девятая
произведением искусства. Но среди всех этих продуктов искусства есть
такие, которые квалифицируются художественными в другом смысле
слова, который надо прежде всего точно установить. Подобно тому,
как сформированное общество для удовлетворения своих обыденных
потребностей, т. е. вытекающих почти всецело из естественного
источника, обладает теми средствами деятельности, которые называются
его промышленностью, в собственном смысле слова, так и для
удовлетворения так называемых эстетических потребностей социального
происхождения, если таковые есть, оно владеет теми в высшей степени
социальными средствами наслаждения, которые называются особыми
типами драгоценных украшений, чеканного оружия, памятников,
музыкальных инструментов, поэзии. Что же характеризует эти высшие
потребности?
Если бы мы приняли во внимание только искусство передовых эпох,
то мы сказали бы, быть может, что оно служит для удовлетворения
потребности в изобретательном или в выразительном изобретении. В
самом деле, оно кажется в это время прежде всего выразительным или
изобретательным, или тем и другим вместе, и из этих двух его
особенностей наиболее существенной представляется вторая. Арабское
искусство, в силу религиозных сомнений отказавшееся от живых
изображений, невыразительно; оно только подражательно по отношению
к самому себе, но в то же время оно изобретательно, пользуясь этими
комбинированными подражаниями, и этого достаточно. Музыка,
выражающая смутно, хотя и с силой, но изобретающая много, стоит
выше скульптуры, которая, мало изобретая, выражает точно и мощно,
поэзия, соединяющая эти оба качества, представляет собою верховное
искусство. Однако даже в те времена, когда накопление всякого рода
изобретений развило свыше меры новую потребность - потребность
изобретать для самого процесса изобретения, и когда многочисленные
открытия вызвали другую потребность - потребность открывать для
самого процесса открывания, даже и тогда произведению искусства,
чтобы быть признанным прекрасным, недостаточно было отвечать этим
двум наклонностям и быть фантастическим и оригинальным или
документальным и поучительным. Что же касается до более древних
Искусство 429
эпох, то какая-нибудь статуя или поэтическое произведение ценились
тогда, несомненно, не по сноси новизне, ни даже не по сноси истонности,
т. е. не по выражающейся в них находчивости или псевдонаучности.
Сколько народов знали в области искусства только эпопею и архитегауру
и в течение многих веков без устали повторяли одни и те же традици
онные песни, одни и те же формы храмов, дворцов или могильных
памятников, производящих сильное впечатление, хотя и невыра
зительных, и считавшихся прекрасными именно потому, что они не
представляли ничего удивительного? Пять или шесть тысяч лет Египет
строил и перестраивал с неисчерпаемой любовью свою пирамиду, свой
массивный храм, свой обелиск. Халдея была не менее верна своей
ступенчатой башне, своим декоративным темам, своим поставленным
друг против друга львам, или Китай своим высоким, похожим на палатку
крышам, в которых, быть может, сказывается пастушеское происхож
дение этого народа. Даже Греция, несмотря на свою любовь к
нововведениям, отличающим ее от всех других исчезнувших наций, разве
и она не копировала себя сотни раз с едва заметными вариациями?
Разве не прошло пятьсот лет от той отдаленной эпохи (приблизительно
XIII столетие до нашего летосчисления), когда проник в Грецию свет
восточного искусства, и до VII столетия, когда пробудился ее
собственный гений, - пятьсот лет, которые она провела в повторении
задов за Востоком?
Вот что можно сказать относительно изобретения. Но, спрашива
ется, было ли выражение предметом искания? Да, часто, но все-таки
никогда не для самого себя. Был ли выразителен египетский скульптор
или живописец? Нет, он был скорее повествователен. Когда он в
длинной процессии выстроенных в одну линию профилей вдоль своих
барельефов, являвшихся продолжением и дополнением к его иероглифам,
представлял легенды о богах или победы царей, то он задавался целью
не столько выразить, заставить понять изваянное или нарисованное лицо,
сколько заставить при помощи этого лица понять самого себя: прежде
всего надо было запечатлеть в душе зрителя удивление перед царем
или обожание по отношению к богу, укрепить это в свое время
социальное и в высшей степени моральное чувство, этот принцип
430 /лам девятая
национального единения и силы. Правда, статуи Древнего царства
жизненны, как портреты; но разве это значит, что скульптор был
реалистом? Никоим образом. Его внешний реализм обусловливался той
глубоко религиозной и, стало быть, социальной целью, какую он
преследовал. Для совершенного успокоения египтянина недостаточно
было одного бальзамировщика, превращавшего мертвецов в мумии с
целью сделать их способными воскреснуть в будущем; его набальзамированный
труп мог быть уничтожен; для предупреждения этой-то
роковой случайности скульптор и обязывался приготовить некоторое
неразрушимое факсимиле, некоторый эквивалент тела, сделанный из
самого твердого диорита или гранита, и в то же время, насколько
возможно, схожий с ним.
Отсюда проистекает этот индивидуальный отпечаток именно на
самых древних остатках искусства, поражающий современных худож
ников; но для них было бы ошибочно искать здесь сходства с собою,
даже хотя бы для того, чтобы увидеть в этом доказательство, что талант
индивидуализации не является конечным пределом прогресса. Выразить
индивидуальность не для наслаждения, восхищаться этим выражением,.
которое должно было вечно оставаться скрытым в глубине могилы, а
для того, чтобы дать человеку гарантию против страха посмертного
уничтожения, чтобы вполне успокоить его сердце, дав ему уверенность
в достижении сверхъестественного блаженства, которое было общей
заветной мечтой всех сынов Нила, взаимно сходившихся в этом общем
стремлении в области воображаемого, - такова была высокая миссия
древнего скульптора, населившего столько некрополей. Хотя на первый
взгляд и скромнее миссии того, кто высекал царственные или божест
венные барельефы, она была, однако, не менее благородной; та и другая
одинаково способствовали величественной гармонии этого народа,
устойчивого и счастливого, как его колоссы. Никто также не станет
отрицэть той банальной истины, что в Греции, в эпоху ее процветания,
и на Западе, в средние века, искусство служило принципом социального
согласования. Представьте себе греков, собравшихся слушать трагедию
Софокла или какую-нибудь песню Гомера, французов XII века,
собравшихся в готическом соборе, который на, короткое время
Искусство 431
божественной службы успокаивает и восхищает всех своим церковным
пением, своими расписными окнами, своим очарованием, своими
надеждами на райское блаженство, проявляющимися в пении, скульп
туре, эмалиевых и живописных украшениях. Все, кончая афинским
скульптором, сделавшим статую атлета - победителя в кулачном бою,
и тем лирическим поэтом, который стремился увековечить имя этого
триумфатора низшего порядка, работали в пользу патриотического дела,
укрепляя национальную любовь к традиционной гимнастике, под
держивавшей здоровье и жизнерадостность, силу и военную дисциплину
этой удивительной расы и удерживавшей ее от азиатский изнеженности.
Итак, во всех этих примерах, заимствованных от обществ, у которых
было свое собственное искусство, последнее является перед нами
содействующим обязанностям и направляющимся к одному и тому же
самому полюсу, или даже лучше сказать, в этих примерах этика
проявляется только как высшая эстетика, как искусство хорошего и
похвального поведения. Особенность искусства, а также и морали,
заключается в том, чтобы искать и думать, что оно открыло некоторую
божественную цель жизни, великую цель, достойную того, чтобы
индивидуум приносился ей в жертву. Когда искусство является
отделенным от морали, когда оно оказывается деятелем социального
разложения, а не социальной гармонии, то это служит признаком того,
что оно внесено извне, как это было в Риме времен Сципионов, как
это было в Тире, Сидоне и во всех финикийских городах, как это, в
сущности говоря, бывает у большей части народов, пассивно прини
мающих в себя посев продуктов чуждого искусства, не заставляя их
выродиться в новое искусство; или же это служит признаком возрож
дения мертвой цивилизации, как то было во Франции в эпоху
Возрождения. Тогда искусство бывает не морально и действует
разлагающим образом, потому что оно приносит с собою свою цель,
свое особое, коллективное и патриотическое - в месте его зарож
дения - стремление, которому оно сознательно или бессознательно
отвечает и которое, сделавшись индивидуальной аномалией в своей навои
среде, оказывается в противоречии с обычным и традиционным
сердечным стремлением этой среды, совращаемой им с настоящего пути.
4*2 Глава девятая
Какова была цель жизни гуманистов XV и XVI веков, оставав
шихся христианами под их заимствованным паганизмом? Они и сами
не знали ничего достоверного об этом**; сегодня они мечтали только
о том, чтобы заслужить небесное блаженство, завтра - только о том,
чтобы достигнуть поэтической славы, и доступ в рай или триумфальный
въезд в Капитолий поочередно казались им верхом счастья. Что же
происходит обыкновенно при таких столкновениях между стремлениями?
Искусство, само потерявшее направление, ограничивается тем, что
старается нравиться и стремление к наслаждению становится его
единственною целью; но даже и здесь сказывается его умиротворяющая
способность, и организатор грядущего порядка, более широкого и более
могущественного, чувствуется даже в возмутителе уже установленного
порядка. В самом деле, то наслаждение, желание которого оно распро
страняет и усиливает, представляет собою наслаждение любви и
симпатии - наслаждение непрерывным расширением круга своей
симпатии и своей любви, это - наслаждение в высшей степени соци
альное
...Закладка в соц.сетях
