Жанр: Социология и антропология
Социальная логика
...ечной благожелательности, личной привязанности.
Зато это относительное охлаждение сердечных чувств вознаграждается
их расширением. К христианскому братству не только присоединилось
гуманное сострадание, но и значительно расширилась область чувства
сотоварищества. Без сомнения, эти частые перемены господ, хозяев,
товарищей и друзей, местопребываний и профессий обнаруживают
меньшую стойкость привязанностей, но, с другой стороны, не доказывает
ли эта легкость и быстрота, с какой завязываются новые дружеские
отношения, что способность любить стала шире и гибче?
После любви, дружба более всех других чувств ощутила на себе
влияние наших социальных преобразований. Она также сильно
изменилась. На смену старинным группам друзей, складывавшимся под
влиянием соседства в деревнях или сотоварищества, порожденного
продолжительным сожительством и семейными традициями, являются
новые непрочные группы, в которых передаваемая по наследству
традиционная дружба не играет уже никакой роли и которые свободно
составляются на несколько дней из людей, случайно встретившихся,
под влиянием товарищества по профессии, политики или просто случая.
Между двумя деревенскими соседями, выросшими и прожившими вместе
всю жизнь, образуются неразрушимые сердечные связи, столь же
глубокие, сколько и тесные. Совершенно другие отношения существуют
между членами одного и того же клуба, между посетителями одного и
того же ресторана или между членами ученого общества. Нет ничего
легче завязать и порвать, нет ничего легковеснее и скоротечнее, нет,
впрочем, и ничего занимательнее и комфортабельнее, чем дружба этого
последнего рода. Дружба в так называемых отсталых сферах соединяет
целые семьи ограниченной пространственно, но крепкой связью; она
представляет собою нечто социальное, местное, наследственное. Дружба
в сферах, называемых передовыми, связывает только индивидов,
отделенных друг от друга очень большими расстояниями, но на очень
короткое время; она представляет собою нечто индивидуальное,
космополитическое, эфемерное. Здесь, как и в других случаях, время
Сердце 351
послужило вознаграждением за пространство и то, что дружба потеряла
в продолжительности, она выиграла в пространственном отношении.
В сущности, обе эти системы дружбы существовали во всякое время,
но первая беспрестанно отступает перед растущим распространением
второй.
Дружба деревенская относится к городской - особенно в больших
городах - так же, как супружеская любовь относится к свободной
любви. Разбросанные среди полей соседи знают, насколько они
нуждаются друг в друге, и в выборе близких людей никогда не позволят
себе руководствоваться только той степенью симпатии, какую они
почувствовали к кому-нибудь при первом взгляде, но принимают в расчет
множество всяких других оснований, вытекающих из приличия и в
особенности из соседства, точно так же как если бы дело шло о
женитьбе; как при выборе жены, так и в этом случае они обращают
внимание не на внешние качества личности, а на ее глубже лежащие
качества и на более важные достоинства, так как они знают, что эти
тесные отношения должны будут продолжаться всегда, что опасно
прерывать их и, следовательно, нужно хорошенько подумать раньше,
чем завязывать их. В большом городе знают, что расстаться можно,
как только захочешь, и очень легко найти кого-нибудь для замены
потерянного друга. Там существует только затруднение от изобилия
для выбора друзей из среды знакомых и выборе знакомых из среды
незнакомцев. Поэтому-то там и стараются сблизиться, как только
откроют друг в друге самую легкую, мимолетную привлекательность,
и сторонятся от людей, часто гораздо более достойных уважения и
привязанности, чем те искусники, которым позволяют завладеть собою,
потому что в первых им не понравился их внешний вид, акцент или
тон. Таким именно образом увлекаются любовницей, на которой никогда
не захотели бы жениться. Итак, под давлением условий деревенской
жизни дружба, в конце концов, должна быть, с одной стороны, менее
добровольной, менее откровенной, быть может, и, наверное, более
холодной в своих проявлениях, потому что в ней участвует вообще
меньше живой и легкой симпатии, но, с другой стороны, она должна
быть серьезнее и глубже, более духовной по своей природе. В деревне
*52 Глава седьмая
друзей заводят не для одного только удовольствия, точно так же как
женятся не только для забавы и не для нее именно. Итак, мы видим,
что пропорциональное возрастание жизни городской на счет деревенской
представляет собою настоящий переворот в человеческом сердце: оно
делает его деятельность одновременно интенсивнее и подвижнее,
увеличивает число расцветающих в нем скоропреходящих цветов и в
то же время иссушает некоторые из его сильных корней. Предположите,
что супружество исчезает и его заменяет свободная любовь: это
эквивалентно тому изменению, какое вносится в дружбу переходом от
деревенской жизни к городской.
Вот очень большой современный город; он по наружности очень
прочен, очень стройно иерархичен, в нем изобилуют всякие дисципли
нированные правления, хорошо управляемые заводы и фабрики;
множество общих интересов связывает всех его жителей. Но пусть
только явится горсть злоумышленников, пожелавшая навязать свое
главенство этому двухмиллионному населению, и никто не противится,
все покоряются. Почему же? Потому что между гражданами существуют
только деловые отношения, между ними нет крепких сердечных связей.
Предположим, что в какой-нибудь великой нации у каждого есть два
друга, только два, но истинных, верных и неизменных. Эта нация,
очевидно, будет сильнее, способнее противостоять всякому внешнему
или внутреннему нападению на нее, чем нация, в которой ни у кого
нет друзей, но где у каждого есть сто или тысяча поверхностных
знакомств. Однако, на первый взгляд, последняя покажется гораздо
общительнее, гораздо богаче первой всевозможными сокровищами
благожелательности и доброты. Сила государства измеряется не числом,
а прочностью личных привязанностей.
Значит ли это, что сконцентрирование обществ в городах дает в
конечном результате дефицит в силе любви? Справедливо, мне кажется,
как раз обратное. Прежде всего неоспоримо, что цивилизация в высшей
степени благоприятствует любви в собственном смысле, и, если она
стремится преобразовать самую любовь, стремится лишить ее нераз
лучной с нею ревности и придать ей характер общительности, то тем
не менее справедливо и то, что цивилизация, дрессируя, так сказать,
Сердце 353
любовь, распространяет ее с женской кокетливостью. С потребностями
сердца происходит то же, что и со всеми другими: они распространяются
и развиваются при виде предметов, пригодных для их удовлетворения.
Цивилизация все сильнее раздувает в горожанине пламя потребностей
в роскоши, доставляя ему возможность видеть различные предметы
роскоши; точно так же, доставляя ему случаи видеть большое число
красивых женщин и множество различных выдающихся людей, среди
которых всегда находятся такие, которые соответствуют его вкусам,
цивилизация сильно возбуждает в горожанине горячность любви и даже
теплоту дружбы. В маленьком городке или в поселке по отношению к
u ч
женской красоте или дружеской симпатии приходится довольствоваться
тем, что находишь налицо; поэтому там редко встречается страстная
любовь или горячая дружба. Вообще следует признать, что в деревнях,
в силу такой бедности сердечных ресурсов, деревенские жители любят
друг друга вне своей семьи, вообще говоря, довольно слабо, -
разумеется, за некоторыми исключениями, и в этом заключается самая
печальная сторона жизни первобытных людей. Самая прискорбная
сторона цивилизованной жизни заключается в том, что она, к несчастью,
прекрасно умеет подделывать дружбу или любовь и распространяет
эти подделки. Но даже и тут она поступает согласно с социальной
логикой. Огромное расстояние отделяет небольшое число любезных
людей или красивых женщин, которые могут внушить любовь или
дружбу, от того неизмеримого числа людей, которые чувствуют потреб
ность в том или в другом. С этой точки зрения любовь является особенно
обильным источником всяких раздоров; она размножает в среде
общества противоположные и противоречивые чувства, сильные
желания, наталкивающиеся на непобедимые сопротивления, чувства
обожания, превращающиеся в чувства презрения. Кокетство с теми
призрачными надеждами, какие оно порождает, кажется как бы нарочно
изобретенным для установления равенства, хотя бы только кажущегося,
между этим предложением и требованием любви, столь горестно
несоизмеримыми друг с другом. Отсюда - его столь быстрый прогресс,
благодаря городской и цивилизованной жизни. Оно является одним из
самых распространенных приемов логического и телеологического
12'
554 Глава седажая
согласования, правда, чисто субъективного, но от этого не менее
реального.
Сама потребность веселиться, которую так непомерно развивает
городская жизнь, является доказательством прогресса симпатии с
течением цивилизации. Всякий раз, когда эта потребность - характео
о u
ристическая черта развитой социальном жизни - достигает известной
степени интенсивности и распространенности, она выражается в
следующих всегда почти одинаковых формах, только с различными,
хотя и характерными вариациями: страсть к зрелищам (цирк, ипподром,
бой быков, трагедия, опера), роскошь стола и большие пиршества, балы,
модные куртизанки и, наконец, утонченное искусство разговора и погоня
за остроумием. Та страсть к салонной жизни, которую Тэн отметил
во Франции при королевском правлении, не является только его
особенностью, и классическая культура XVII века не представляет
собою ни единственную, ни даже главную ее причину. Греция во времена
своего упадка и Рим в период торжества ощущали ту же потребность
в легком, веселом разговоре, но она проявлялась там в других формах,
под открытым небом, а не в комнатах, между мужчинами, и не в дамских
уборных, где тон дают дамы. В Риме составлялись сборники острот,
в особенности приписываемых Цицерону. В Афинах при Филиппе
"шутливое остроумие, - говорит Курциус, - сделалось искусством,
у которого были свои виртуозы, особенно в кругу так называемых
шестидесяти, собиравшихся в Циносарии. Царь Филипп, говорят,
предлагал один талант за протокол их собраний". В отеле Рамбуйэ не
дороже ценили эпиграммы.
Если поискать общий характер у всех этих различных проявлений
потребности в увеселении, то увидим, что все они состоят из колu
u
лективных удовольствии, из наслаждении, главная прелесть которых
для более или менее значительного числа вкушающих их лиц заклю
чается в том, что они пользуются ими сообща. Это справедливо не
только по отношению к пирам, театру и т. п., где это очевидно, но
даже и по отношению к гетеризму, так как привлекательность известной
Cepgqe 355
куртизанки заключается в том, что она в моде, т. е. представляет собою
для всех гостеприимно накрытый стол. Эти "общественные" женщины,
называют ли их флейтистками, как в классической древности, танцов
щицами, как на Востоке, актрисами, как в Европе, обязаны своими
успехами тому, что выставляют напоказ свою красоту и свои таланты
в многочисленных собраниях, на пирах, в ресторанах, на сцене, а то,
что они дают своим любовникам наедине, является или только следст
вием тех зрительных и слуховых наслаждений, которые они доставляют
всем, или же получает свою особенную приятность от воспоминания
об этом. Что же касается проституток низшего сорта, не обладающих
никакими талантами для развлечения публики в совокупности, то они
процветают только там, где актрисы и куртизанки с артистическим
дарованием распространили любовь к женщине, как к развлечению. Они
являются разменной монетой этих последних, их вульгаризацией для
толпы. В самом деле, куртизанку варварских народов не следует
смешивать с теми проститутками, хотя бы даже и самого низкого
разбора, которых мы видим в наших больших городах в ярких туалетах
и с поднятым кверху носом. О первой можно получить довольно верное
представление по той арабской проститутке, какую можно наблюдать
в наше время. Она нисколько не походит на наших "кокеток" - она
совершенно противоположна им. Она не пирует, не пьет, никогда не
смеется и боится шума. Можно было бы подумать, что это жрица,
выполняющая обряд, - так она сосредоточенна и серьезна... Они по
две или по три сидят перед своими дверьми, лениво опустившись на
корточки и куря папироску. Они не разговаривают между собою. Менее
шаловливых, чем эти женщины, нет нигде. По ним можно довольно
точно представить себе тех еврейских куртизанок, которых Библия
рисует нам сидящими на перекрестке дорог с закутанными лицами. И
те и другие отвечают только физиологическим функциям, освященным
религиозными обычаями или, по крайней мере, носящим на себе печать
религиозной печали, печать священной фатальности. У них нет никакого
отношения к потребности в развлечении.
Одна из особенностей цивилизованного человека состоит в том,
что он любит говорить за всяким делом: он говорит при еде, говорит
356 Глава седьмая
работая, говорит, когда любит. От немой любви арабов и евреев так
же далеко до нашей болтливой любви, как от молчаливого насыщения
до шумного пира. Беседа является кругооборотом всемирной симпатии
в наших самых эгоистических удовольствиях; она представляет тот
многоцветный поток, который беспрестанно разнообразит монотонную
сущность еды и любви при помощи отголосков общественных проис
шествий, общественных идей и чувств, эмоций, соответствующих
данному моменту.
Отсюда мы видим, что потребность в увеселении является высоко
социальной формой потребности в наслаждении,*** и мы не удивляемся
тому, что эта форма развивается вместе с цивилизацией на счет другой
соответствующей ей индивидуальной формы. Этой последней, в тех
случаях, когда хотят похвалить ее, вообще дают название потребности
в счастье. Быть счастливым - значит ощущать наслаждения у себя
u w
дома, наедине с своей женой и детьми, за своим тесным и воздержным
семейным столом, имея перед глазами только свои поля и свои стада.
Таким образом понимаемое счастье справедливо противопоставляют
увеселению. Но, несмотря на неблагосклонность, - хотя и справед
ливую во многих отношениях, - с какою моралисты относятся к
последнему, они не должны забывать, что потребность в увеселении и
в роскоши почти неизбежно связана с потребностью в искусстве -
также социальной форме потребности в наслаждениях другого порядка.
Это не значит, что всякая цявилизация приходит необходимо к
общераспространенной страсти к общественным развлечениям. Визан
тийская цивилизация, несмотря на страсть Константинополя к играм
на ристалище, и испанская, несмотря на бой быков, пришли со своими
монархическими церемониальными дворами скорее к обрядовой и
мистической пышности, лишенной всякой веселости. Но повсюду и
всегда люди, цивилизуясь, испытывали все возрастающую страсть к
празднествам, откосительно которой страсть к общественным раз
влечениям является только одной из важных разновидностей. Что же
такое празднества? Это тот властный прием, при помощи которого
социальная логика чувств потопляет и разрешает все их частичные
несогласия, частные враждебности, зависти, презрения, всякого рода
Сердце 357
нравственные противодействия, превращая их в одно огромное созвучие,
получающееся от периодического слияния всех этих второстепенных
чувств в одно господствующее и более сильное чувство, в одну
коллективную ненависть или любовь к какому-нибудь крупному объекту,
которая дает тон всем сердцам и превращает их диссонансы в высшую
гармонию. Таким образом, чем более размножаются в усложняющемся
обществе эти диссонансы, тем более оно нуждается в частых и
великолепных празднествах. Этим господствующим чувством, этой
основной нотой общественного сердца может быть какая-нибудь
национальная ненависть, которая возвеличивается и усиливается путем
своего проявления в подобиях битв, в избиениях пленных, во всех тех
кровавых и жестоких празднествах, которые так нравятся многим
первобытным цивилизациям.
Этим чувством может быть также великая национальная любовь
к 'какому-нибудь богу или человеку - национальное обожание или
восхищение с религиозным, патриотическим или политическим оттенком.
В празднествах египтян проявляется культ мертвых, первенствующая
мистическая забота о погребении, поглощающая этих земледельцевархитекторов,
которые возделывают землю и строят, имея в виду
грядущее воскресение, к которому единодушно направляются все их
желания. В столь многочисленных эллинских празднествах, олим
пийских, истминских и других играх, в панатенеиских процессиях, в
триумфальном возвращении атлета-победителя и т. п., выражается
живое восхищение сплои, ловкостью, красотой и теми героями, в
которых они воплощаются, уважение и любовь к богу или богине города,
благочестие и патриотизм, слитые в одну комбинацию. У Рима есть
свои триумфы полководцев, вступающих в Капитолий, свои апофеозы
императоров, которые, подобно играм в цирке, прославляют любовь
народа к славе, его жажду господства и завоевания. У средних веков
есть свои канонизации святых, свои коронования королей, свои турниры,
свои мощи, несомые в торжественных процессиях, - выражение
рыцарского, феодального или монархического мистицизма этой эпохи.
У нас есть наши патриотические, политические или гуманитарные
празднества, погребение Виктора Гюго, возвращение останков Напо358
Глава седьмая
леона 1, открытия памятников в честь великих писателей, великих
художников, более или менее великих государственных людей. Мы
никогда и нигде не найдем празднеств, которые не обладали бы
способностью на время соединять в одно целое души, сливающиеся в
одном господствующем чувстве, - кроме разве празднеств, уста
новленных по приказу, подобных, например, празднику Высшего
Существа во время французской революции, так как истинными
празднествами были тогда революционные манифестации толпы.
Это единение сердец, производимое празднествами, необходимо
для дополнения той гармонии интересов, над установлением которой
работают ярмарки и рынки. Прогресс социальной жизни не заключается
только в возрастающем усложнении желаний и потребностей, взаимно
обменивающихся путем продажи продуктов, но ослабевающих в каждом
сердце в отдельности по мере того, как они там умножаются; он не
заключается даже в том только, что возрастает сложность идей,
передаваемых от одного ума другому на великом рынке печати и
пользующихся тем меньшею верой в каждом отдельном уме, чем они
многочисленнее там. Он заключается также и прежде всего в воз
растающем интенсивности некоторых желании, некоторых идеи,
разделяемых всеми и чрезвычайно усиливающихся в каждом в отдель
ности под влиянием этого единодушия. Итак, с этой точки зрения
празднества, главным образом религиозные или патриотические,
годовщины, когда размышления всех в совокупности направляются на
одни и те же воспоминания и устанавливается живое общение одина
ковых чувств, - как, например, праздник Рождества или Пасхи у
христиан, праздник Св. Людовика во Франции времен королей или
олимпийские игры в Греции и праздник Минервы в Афинах, - имеют
значение гораздо выше, чем ярмарки и рынки, на которых удовлет
воряются мелкие вожделения, мелкие любопытства, но с которых
крестьянин или рабочий уходит с новыми вожделениями и новыми
любопытствами. Это, конечно, прекрасно при условии, что созданное
таким образом социальное волнение побуждает социальную деятельность
искать новых источников для его успокоения. А где же их можно
открыть, как не в этих общих всем идеях, в этих единодушных чувствах,
общественным выражением которых являются празднества?
Сердце 359
С предметом этой главы можно связать один вопрос, который мы
уже затронули раньше, но который заслуживает более основательного
исследования, - вопрос об индивидуальной или коллективной гордости
и о тех проблемах логики, которые он ставит. Эволюция гордости и
самолюбия довольно тесно связана с эволюцией сердец.
Разъединяет ли людей гордость больше, чем она способствует их
единению? Это зависит не только от ее силы, но и от ее характера.
Гордость индивидуальная, когда она переходит за известную меру,
разъединяет людей, а когда она обладает известным характером
требовательности и предприимчивости, то приводит их к столкновению;
гордость коллективная, даже и чрезмерная, каков бы ни был ее характер,
связывает их в пределах их группы, порождая, правда, между коллек
тивными гордостями различных групп глубокие несогласия, прояв
ляющиеся в войнах или в мирном соревновании - смотря по роду
этих гордостей. Обязанности социальной логики проистекают отсюда.
Она должна была стремиться и действительно всегда работала над тем,
чтобы над гордостями индивидуальными поставить какую-нибудь
коллективную гордость, их согласующую, или чтобы превратить каждую
индивидуальную гордость в комбинацию различного рода коллективных
гордостей; она всегда работала также над тем, чтобы разнообразить
формы коллективной гордости: семейную, гражданскую и патриоти
ческую гордость, религиозную и профессиональную гордость, чтобы
доставить перевес тем из этих форм, которые могут усваиваться более
обширными или более прочными группами, способными к более
широкому распространению во времени или в пространстве.
Итак, бросим беглый взгляд на общую историю гордости. Очень
грубые дикари, которым суждено навсегда остаться на самых низких
ступенях социальной лестницы, относительно очень индифферентны к
тому, что о них говорят или думают; они нисколько не заботятся ни о
славе, ни о чести, занятые единственно поисками пищи и питья. Таковы
же неисправимо ленивые школьники, без чувства соревнования, без
побуждений к деятельности, всегда последние в своем классе. Не
недостаток ли самолюбия мешает главным образом тем и другим
360 Глава седьмая
подняться выше? Это вероятно. Среди дикарей те, у которых есть живая
отзывчивость к общественному мнению и чести, которые предпочитают
физическим наслаждениям удовольствие получать похвалы, которые
составляют себе преувеличенное и, в наших глазах, смешное пред
ставление о своем мировом значении или о значении своей семьи и
своего племени, которые хотят внушить это убеждение и прочим сосед
ним, а потом и более удаленным от них семьям или племенам, хотят
беспрестанно укреплять и в то же время распространять это убежде
ние, - эти дикари быстро переходят от полной дикости к варварству,
подобно тем хорошим ученикам, которые с достаточной степенью
способностей соединяют сильную дозу чувства соревнования.
Варварство, удовлетворяя их самолюбие, в то же время возбуждает
его. Нет никого тщеславнее варвара. Относительно этого согласны
между собою все летописцы нашествий на Римскую империю. В эпоху,
не особенно далекую от нашего времени, и даже еще в настоящее время,
эту черту нравов можно было наблюдать у народов, хотя и хорошо
одаренных, но впавших в полуварварское состояние: у сицилийцев,
корсиканцев, греков, арабов***. Но здесь начинает уже обрисовываться
одно важное изменение. У дикарей самолюбие и гордость различных
семей или различных кланов были приблизительно равносильны и
вообще одинаково поразительно велики, являясь источником бес
конечных войн; у варваров их неравенство все увеличивается под
влиянием насилия, так как переход от дикости к варварству, от состояния
разбросанности к состоянию относительной объединенности потребовал
возникновения организации и иерархии. Следовательно, с этого времени
в значительно увеличившейся социальной группе появляются семьи или
кланы, самолюбия которых бывают сильно принижены в пользу сильно
возросшего самолюбия некоторых других. По мере того, как это
неравенство, вместе с неравенством классов, обозначается все сильнее,
рабы, так же как и ремесленники, принижаются все более, тогда как
воины и жрецы, короли и ленные владельцы возносятся до обогот
ворения после смерти.
В самом деле, чем гуще становится население, тем более возрастает
в нем неравенство гордостей. В деревенской среде, где отдельные семьи
Сердце 36i
живут на некотором расстоянии одна от другой, у каждой из них есть
своя гордость и ни одна из них не отличается от прочих чрезвычайно
раздутым тщеславием, по крайней мере там, где феодальный режим не
оставил своих следов***. Но в городах толпа, несмотря на свои
возмущения, осуждена на относительно унизительное положение;
обыкновенный человек во всякое мгновенье и со всех сторон испытывает
там ощущения своего ничтожества, тогда как то та, то другая
выдающаяся личность, быстро достигающая блестящей известности,
часто совершенно не соответствующей ее заслугам, поощряется к тому,
чтобы безмерно раздувать свою гордость. В этом отношении деревенское
и городское распределение гордости походит на деревенское и городское
распределение богатства и власти.
Это соединение самолюбий, жестоко угнетаемых теми из своей
среды, которые раздулись чрезмерно, представляет собою собрание
противоречивых суждений - состояние, по существу нелогичное и
неустойчивое. Как разрешится этот кризис? Проблема была бы
неразрешима, если бы городская жизнь, создавая или обостряя это
противоречие между индивидуальными самолюбиями, не возбуждала
в то же время и не ставила бы над ними коллективные самолюбия,
подтверждающие друг друга: гордость общинную прежде всего,
заставляющую гордиться своим городом; гордость профессиональную,
заставляющую гордиться своим ремеслом, сноси корпорацией; гордость
вероисповедную, заставляющую гордиться своей религией. Об этом мы
еще поговорим. Но прежде всего в течение долгого исторического
периода лучше всего их согласует другая форма коллективной гордос
ти - восхищение. Последнее приятно, т. е. оно льстит сердцу того,
кто восхищается, каждый раз, когда оно служит средством вызывать
иллюзию присвоения себе того, чем он восхищается. Когда я вос
хищаюсь моим депутатом, моим профессором, моим другом, моим
учеником, даже моим королем, мне кажется, что я делаю их
...Поділитися у соцмережах
