Жанр: Социология и антропология
Социальная логика
...е к
истине, говорили: это - часть продуктов, предназначаемая для их
воспроизведения. Вызывать воспроизведение - такова, в самом деле,
вымещая способность капитала, должным образом понимаемого. Но чему
присуща эта способность? Продуктам или определенному виду
продуктов? Нет, счастливым инициативам, память о которых сохра
нилась. Капитал - это традиция, социальная память, которая бывает
для обществ тем же, чем является для живых существ наслед
ственность - жизненная память, загадочная по самой природе своей.
Что же касается продуктов, сберегаемых и отлагаемых в запас для
облегчения получения новых экземпляров, сходных с образцами, какие
были выработаны изобретателями, то они относятся к самым образ
цам - этим истинным социальным зародышам - так же, как
семянодоли - эти простые запасы питательных веществ растительного
посева - относятся к зародышу. Тем, которые стали бы держаться
еще догмата постоянства прогресса, я заметил бы, что мое определение
позволяет устранить самое опасное из возражений, на какое натал
кивается их тезис: за великолепием Римской империи следуют средние
и
386 Гладя восьмая
века. Весь накопленный за время империи труд: дороги, мосты, цирки,
бани, водопроводы, библиотеки, - был уничтожен в эту эпоху, и если
капитал представляет собою только труд, то несомненно, что чело
вечество потеряло тогда свои воспроизводительные силы, - очевидное
движение назад. Но это не представляет никакого значения, если капитал
есть прежде всего, - если мне позволят так выразиться, - пакет
зерен, без заметного ущерба сохранившийся в тиши нескольких
монастырей в ожидании новых лучших дней и даже увеличившийся в
ч" t"
течение этой долгой зимы на несколько драгоценных семян, из которых
вырос новь* мир.
Генри Джордж прав, указывая вместе с Стюартом Миллем, что
богатство не может накапливаться в значительных размерах, что в
действительности, когда мы думаем, что оно накопляется, оно только
возобновляется, а потому опустошения, произведенные войной или
землетрясением, исправляются с удивительной быстротой. Но если это
справедливо, то не менее справедливо, что изобретения - эти
родоначальники богатства - способны к безграничному накоплению.
Итак, они не представляют собою продукта, подобно богатству.
Прибавьте еще, что если они могут накопляться, то они могут также
заменять и уничтожать друг друга. Всякий переворот в обычаях, идеях
и нравах производит в результате огромное уничтожение гениальных
идей, ставших бесполезными, внезапно обесценившихся и заменяемых
иногда приливом иноземных изобретений, которые нельзя считать
прогрессом по отношению к первым. Это такая сторона вопроса, на
которую не обращают внимания ни экономисты, ни социалисты.
Стремление к полезному дополняется изгнанием бесполезного, так легко
превращающегося в помеху и даже в преступление: таковы две стороны
социального утилитаризма, этой медали, на которую вообще смотрят
только с одной стороны.
Экономисты, делающие труд, т. е. одну из отраслей подражания,
единственным деятелем социального прогресса, повторяют в социологии
точку зрения Дарвина на биологию, считающего обыкновенную
преемственность поколений единственным фактором жизненного
прогресса. Подобно тому, как экономисты, как это легко можно было
Полятическаявковомш 387
видеть, не сознают здесь важной роли изобретения - этого пере
межающегося, многообразного источника непрерывного труда, так и
Дарвин, по нашему мнению, неправ, упуская из виду преобладающее
влияние чего-то неизвестного, которое находится, так сказать, в
бесконечно малой тесной связи с живым элементом и относится или
кажется относящимся к обыкновенным жизненным фактам так же, как
какое-нибудь открытие относится к идеям, полученным от других, как
проявление гения относится к рабочему дню. Другими словами, Дарвин
хотел произвести нововведения жизни из самого накопления био
су о
логических повторении, тогда как в пашен среде, в наших социальных
организмах мы ясно видим, что повторения рождаются из нововведений,
что промышленный труд рождается из научных теории, а подража
ния - из изобретений. Его заблуждение аналогично заблуждению
экономистов. Но очень важно точно различать то, что они смешивают.
Хотя несомненно, что изобретатель почти всегда много работает
и что иногда работник сам что-нибудь открывает, но все-таки
изобретатель отличается от работника характеристическими особен
ностями. Изобретатель - великое удовольствие, а работать всегда
тягостно. Когда гениальный человек говорит ev'pti*a, все его пред
шествующее утомление превращается в ничто; в самом деле, сильно
оно или слабо, продолжительно или кратковременно, оно не пред
ставляет никакого значения для ценности его открытия; для того
денежного вознаграждения, которое он за него получит. Ему заплатят
за его удовольствие, а не за страдания. Если бы он умер за минуту до
этого счастливого чувства открытия, все страдания его исследований
не имели бы никакой ценности. И цена его творения скорее про
порциональна силе его наслаждения, а не напряженности его труда.
Не видеть в этом вине, которое я пью, в этом вагоне, в который я
вхожу, в этой книге о происхождении видов, которую я перечитываю,
не видеть во всем, что я потребляю, ничего, кроме плода человеческого
труда, производимого в поте лица, - труда виноградаря, заводчика,
типографа, - это значит стоять как на ложной, так и на безотрадной
точке зрения; было бы точнее и вместе с тем отраднее видеть в этом
воплощение восторженного энтузиазма Ноя или кого-либо другого,
388 /лава восмая
Уатта, Стефенсона или Дарвина. Может показаться странным, что один
человек так вознаграждается за свое счастье. Но счастье изобретателя
несправедливо приблизительно в такой же мере, в какой красота
бесполезна. Всякая отрасль труда, т. е. всякий вид справедливости,
истекает из этой несправедливости, как всякая полезность связана с
этой высшей бесполезностью.
Во-оторых, изобретать значит, заведомо или нет, жертвовать собою;
работать значит, сознательно или бессознательно, преследовать свои
выгоды. Изобретатель становится вещью, принадлежащей его неот
ступной идее, - она подчиняет его себе. Он преследует ее не потому,
что раньше, чем пожелать ее, увидел в ней свое высшее благо, но,
наоборот, она становится его высшим благом потому, что он стремится
к ней. Напротив, работник, прежде чем начать работу, знает, к каким
благам он стремится, и принимается за свою работу только как за
средство их приобретения. Он пользуется идеей изобретателя, который
сам находился у нее в подчинении. Но, скажут мне, разве личный
интерес не бывает всегда побудительной причиной наших действий?
Нет, если только не свести эту банальную аксиому к простой таетологии,
как это чаще всего и делается. Если под этим подразумевают, что
желаемый предмет всегда представляется приятным, то я замечу, что
данный предмет кажется приятным именно потому, что его желают, а
это удивительное положение сводится к тому, что в сущности желают
всегда того, чего желают. Но почему желают этого, а не другого? Всегда
ли в силу личной выгоды? Никоим образом, так как личная выгода,
если только хотят придать этому выражению верное значение,
предполагает, что мы уже испытали много желаний, стремились ко
многим вещам без малейшей заботы об этэй выгоде. Можно сознательно
или бессознательно стремиться к своим благам только после того, как
мы облечем их в форму. Существует возраст, когда мы впервые
раскидываем наши желания, как стрелы, по окружающему нас обшир
ному миру; это тот возраст, когда мы начинаем ставить себе цели или
облекаем в форму наши блага; затем наступает следующий возраст,
когда, покончив с их созданием, мы начинаем преследовать их. Но
изобретатель никогда не переходит за пределы первого из этих
Поляпческая аковонш 389
возрастов. Это его отличительная черта. Работник быстро переходит
во отарой возраст, но изобретатель, - повторяю снова, - подчиняет
свой постоянно возрастающий и остающийся неполным эгоизм и не
может не подчинять его своему первоначальному бескорыстию. Для
всех его расчетов данными служат его убеждения или его страсти,
которые, будут ли они скопированы или зародились самопроиз
вольно, - живут им, а не для него*R.
Словом, первичными данными политической экономии являются
промышленные изобретения, уже пущенные в ход. Ими произведено
все то богатство, каким занимается эта наука; поэтому-то и так как
подаваемые ею советы относятся к работникам, а не к изобретателям,
так как ее утверждения почерпнуты в деятельности первых, а не во
вдохновении вторых, можно сказать, что ее действительным предметом
является не производство, а именно воспроизводство богатств. Другими
словами, она попросту, сама того не подозревая, изучает только законы
подражания с своей особой точки зрения. В самом деле, ничего нельзя
объяснить экономически, не принимая в расчет подражательного
распространения примеров - примеров воспроизводительных актов
или потребляющих потребностей - в геометрической прогрессии,
сверху вниз, в силу обычая или моды и т. д. Такого рода соображения
должны были бы наполнить собою первую часть политической
экономии, но она ограничивается только тем, что должно было бы
составить ее вторую часть, - я хочу сказать, изучением ценности.
Приступим к этому трудному исследованию, войдем в этот темный
лабиринт, где путеводною нитью послужат нам принципы логики в том
виде, в каком мы ее понимаем. Мы увидим, что экономисты сделали
здесь ошибку, смешали то, что относится к индивидуальной телеологии,
с тем, что касается телеологии социальной*, и недостаточно отличали
телеологический поединок желаний, противодействующих друг другу,
от телеологического сочетания желаний, помогающих одно другому.
Слово "богатство" было выше принято как синоним полезности.
Полезен тот предмет или полезна та услуга, которые отвечают какому390
Глам аасьяая
нибудь желанию, всегда создаваемому или точно определяемому, как
мы знаем, каким-нибудь изобретением. Притом же, борется ли это
желание с каким-нибудь другим желанием или нет, противодействует
ли изобретению - родоначальнику этого желания какое-нибудь другое
изобретение или нет, - это не касается понятия полезнойи. Когда
то желание, которому отвечает какой-нибудь предмет или услуга,
удовлетворяется только при условии пожертвования другим желанием,
то его полезность получается не даром - она имеет стоимость; этот
предмет или эта услуга стоят столько, во сколько они обошлись. Итак,
я утверждаю, что в этом смысле ценность имеет значение телеоло
гической дуэли, что я и докажу сейчас. Но я утверждаю также, что
этот смысл не единственный, что существует еще другой, указываемый
обыденным языком и оставленный без внимания экономистами. Если
есть желания, мешающие друг другу, то есть и такие желания, которые
взаимно помогают одно другому, а когда удовлетворение одного желания
дает возможность лучше удовлетворить другое, то полезность предмета,
отвечающего первому, не только нам ничего не стоит, но даже, напротив,
имеет для нас ценность в силу увеличения полезности другого предмета,
способного удовлетворить второе желание. В этом новом смысле,
противоположном и дополнительном по отношению к первому, ценность
означает телеологический союз. Будем тщательно различать ценностьборьбу
и ценность-помощь, иначе говоря, цену вещей и силу их действия,
уменьшение их полезности путем вычета других полезностей, прино
симых им в жертву, и увеличение их полезности путем прибавления
других, доставляемых ими полезностей.
Весь экономический прогресс состоит в постепенном замещении
первого смысла вторым. Значит ли то, что цивилизация уменьшает
столкновения желаний? Нисколько; она их размножает, умножая
богатства, заставляющие сталкиваться в сердцах людей столько
соперничающих вожделений, но она постоянно смягчает эти столк
новения путем промышленных улучшений и понижения цен, а в то же
время еще быстрее, чем столкновения, она умножает союзы между
желаниями, увеличивая число видов деятельности и открывая новые
рынки, заставляя непрестанно прогрессировать обмен, организацию
Политическая акопожия 391
труда, сознательную или бессознательную ассоциацию. Но мы еще
вернемся к этому впоследствии.
Теория венвости
Заметим прежде всего, что ценность, рассматриваемую как
столкновение или как взаимопомощь полезностей, можно понимать в
двояком значении: в психологическом и экономическом. Займемся
прежде ценностью-борьбой - ценностью в собственном смысле слова.
Робинзон, колеблющийся между двумя доступными ему благами,
которых он, однако* не может получить разом, например, между поимкой
крупной рыбы и большого зайца, за приобретение одного из них должен
заплатить отказом от другого. Если он колеблется между привле
кательностью какого-нибудь блага и страхом перед каким-нибудь злом,
например, между удовольствием убить тигра и страхом быть им
растерзанным, то благо имеет для него ценность опасности зла. Итак,
ценность обозначает результат столкновения между двумя или несколь
кими, сознательными или бессознательными, телеологическими сил
логизмами, в каждом из которых большою посылкой служит испы
тываемая потребность, малой - суждение относительно средства ее
удовлетворения, а заключением - обязанность приобрести или
сохранить это средство. Речь идет о том, чтобы пожертвовать одной
из этих обязанностей для другой. Чтобы от этого вполне индивиду
ального значения ценности (ценности-борьбы) перейти к обыкновенному
ее значению, к какому приучил нас обмен, достаточно допустить, что
те блага или то благо и то зло, между которыми колеблются, принад
лежат двум различным личностям, членам одного и того же общества
или одного и того же народа***. В этом случае стремление к благу,
принадлежащему другому, вообще говоря, может удовлетвориться
только путем обмена или, что сводится к тому же, путем покупки.
Заметим, впрочем, что обмену предшествовал грабеж, обоюдной формой
которого является обмен. Еще до появления какой бы то ни было
ценности обмена, стада скота представляли ценность грабежа, когда
эта добыча захватывалась у врага ценою ран и риска погибнуть. Итак,
идея эквивалентности существовала еще до обмена, единственная заслуга
392 Глава восмая
которого заключается в том, что он выяснил эту идею. В конце концов
обмен представляет собою только коммерческое выражение разделения
труда, - понимайте, - организацяи труда, т. е. подразумеваемой или
очевидной, незамечаемой или очевидной ассоциации; он - только
остроумный прием реального распределения богатств согласно желаниям
u u
членов ассоциации, прием очень древний и очень распространенный и,
u u
наверное, в настоящее время самый лучший, но совсем не единственно
возможный. Есть и другой способ, как, например, раздача записок на
получение хлеба, мяса, сахара и т. д., который, заменяя собою обмен
в коммунистическом государстве, в этом конечном возврате к перво
бытному государству-семье, заставил бы потерять всякое значение
вопрос о том, равноценны ли два таких-то продукта, и поставил бы на
первое место вопрос о том, способствуют ли они достижению общей
цели, сходятся ли они в своем стремлении к общему результату, к какому
стремятся различные работники. Подобным образом в рядах армии,
этого военного фаланстера, вопрос для каждого солдата или для каждого
офицера заключается не в том, чтобы получать от других услуги в
точности равные тем, какие он им оказывает, а в том, чтобы по
возможности лучше способствовать, хотя бы и не в одинаковой мере,
общей победе. Для идеального чиновника главной заботой должно быть
не то, чтобы работать столько же, сколько и его коллеги, но чтобы
выполнить порученное ему дело. Однако, сделавшись менее употре
бительной, идея эквивалентности отнюдь не перестала бы существовать
в глубине умов (точно так же, как раньше, при господстве менового
режима, проглядывала идея некоторой общности направления, сметного
одновременного приспособления всех деятельностей к некоторому
коллективному идеалу, хотя и игравшая менее важную роль); доказа
тельством этому служит то, что коммунизм, если станем судить о нем
по его первым соцмалистическим ступеням, проявился в необыкновенном
развитии статистики, в цифровой, все более и более точной и общей
оценке всех продуктов и всех услуг в инвентаре нацяонального богатстаа.
Оценивать таким образом всякую вещь значит приписывать им ценность
распределения или даже ценность обмена, это значит предполагать,
что у них есть общая единица меры, что они способны быть эквиваПолитическая
акавомия 393
лентными, равными друг другу по ценности, а это значит, - повто
ряю, - что верования и желания, связанные со всеми этими вещами,
представляют собою количества.
В теориях ценности, какие были составлены до сих пор, есть один
важный класс ценностен, которыми занимались меньше всего на свете,
хотя они играли и играют еще очень важную роль на войне и в деле
наказания. Я говорю об эквивалентносто ущербов знакомой умам, увы! -
не менее эквивалентности услуг. Ценность грабежа предполагает в войне
или в воре, оценивающем во тго может ему обойтись добыча, внутреннее
сопоставление искомой выгоды с риском, которому он подвергается.
С другой стороны, когда воины сражаются между собою и когда
общество честных людей воздает преступнику часть того зла, какое он
причинил ему, то даже в этом последнем случае мы видим, что сквозь
самые сложные идеи справедливости и общественной пользы проби
вается понятие об эквивалентности ущербов, без которого нельзя было
бы объяснить ни военные репрессии, ни вендетту, ни уголовный кодекс
какого бы то ни было народа. Пусть попробуют, если могут, оправдать
эту ценность при помощи закона спроса и предложения или при помощи
редкости в соединении с полезностью.
Вообще мы утверждаем, что все проблемы, относящиеся к
ценности, сводятся к тому, чтобы привести к равновесию желания и
верования, входящие в противопоставляемые друг другу телеологические
силлогизмы. В коммунистическом обществе это было бы очевидно:
почему такой-то билет на концерт считался бы стоящим ровно столько
же или вдвое, втрое, вчетверо больше, чем такой-то билет на проезд
по государственной железнодорожной линии, если не потому, что
желание иметь тот или другой из них* бывает в среднем равным или
вдвое, втрое, вчетверо большим в сердцах тех, кто испытывает оба
эти желания разом? Поэтому достаточно было бы приезда известной
певицы или недавнего несчастного случая на той железнодорожной
линии, о которой идет речь, чтобы быстро повысить или понизить
котировку каждого из этих предметов. Ясность рассуждения зависит
здесь просто от того, что, согласно гипотезе, богатство всех людей
было бы одинаково, т. е. оно было бы равно нулю или около того, и
394 Глава восьмая
от того, что - также согласно гипотезе - социальные сношения
между индивидами стерли бы с них всякую оригинальность до такой
степени, что сделали бы приблизительно одинаковой относительную
интенсивность различных желании у всех люден, испытывающих их
одновременно. Если бы эти два условия были также хорошо выполнены
в нашем меновом обществе, то наша точка зрения применялась бы к
нему без малейшего затруднения. Но, как известно, доходы у нас очень
неодинаковы и отнюдь не меньше неодинаковость прихотей и вожде
лений. Отсюда проистекает двойная причина осложнений, объясняющая
кажущуюся неясность предмета. Попытаемся разъяснить этот пункт.
Предположим, что на одном из наших современных рынков у всех
личностей, желающих приобрести некоторый продукт, состояния
одинаковы и что желание приобрести этот продукт в каждом из них
оказывается одинаковой относительной силы по сравнению с сплои всех
других их желаний. Отсюда следует, что каждый из них будет
расположен для удовлетворения своего каприза заплатить, если это будет
нужно, одну и ту же максимальную часть своего полного дохода,
например, самое большое, 1000 франков. Почему же? Потому что
желание, удовлетворяемое тем продуктом, о котором идет речь, все
еще является наиболее сильным, но ненамного, среди всех различных
желаний, удовлетворения которых возможно было бы достигнуть при
помощи этой суммы и которыми приходится пожертвовать для одного
из них при расходовании этих 1000 франков. Но если бы цена была
выше, например 1100 франков, то выступили бы вперед более сильные
желания и одержали бы верх над этим желанием. Итак, эта цена
устанавливается путем внутренней борьбы, происходящей в сердце
каждого, намеревающегося сделать покупку. Какое же значение
представляет после этого, с точки зрения установления цены, число
лиц, конкурирующих между собою (по крайней мере, если каждый из
них сообразуется только со своими выгодами и не подвергается никакому
заразительному нерациональному влиянию чужого желания)? Сотня ли
их или миллион, но фабрикант, которого мы предположим пользую
щимся монополией для простоты вопроса, будет знать заранее, если
ему известны эти обстоятельства, что он должен оценить свой продукт
Политическая яковомия 395
в 1000 франков, - не больше, не меньше. Он будет производить
больше или меньше, смотря по предполагаемому числу покупателей,
но цена не будет меняться.
Итак, в этом случае соперничество между покупателями не играло
бы никакой роли. В самом деле, само по себе оно нисколько не действует
на цены, несмотря на противоположный предрассудок. Число тех, кто
желает иметь какой-нибудь предмет, только косвенно влияет на его
цену, увеличивая расстояние между наиболее высокими и наиболее
низкими степенями богатства, между наиболее сильными и наиболее
слабыми желаниями, оспаривающими этот предмет друг у друга, а также
возбуждая дух соперничества и соревнования. Как бы ни было мало
какое-нибудь государство, но если неравенство состояний в нем очень
велико, то редкие предметы будут в нем цениться чрезвычайно высоко;
с другой стороны, как бы обширна ни была какая-нибудь империя, но
если условия жизни в иен подходят под один уровень, то чрезвычайная
высота исключительных цен понижается в ней. Эта высота могла бы
довольно точно служить мерою успехов общего нивелирования. Если
старинные переплеты стоят 2000, 3000 или 4000 франков, то это
указывает не на то, что существует целая толпа библиоманов, оспари
вающих их друг у друга, но только на то, что есть несколько в высшей
степени богатых библиоманов (быть может, только два), которые были
бы поставлены в затруднение, если бы им не представилось случая
издержать таким путем эту сумму на удовлетворение прихоти, столь
же дорогой их сердцу или даже более, чем эта, при всей ее бесцельности
и бессодержательности. Прежде чем решиться, любитель, дающий наи
большую цену, заставляет быстро проходить перед его глазами образы
различных его прихотей, требующих удовлетворения; бессознательно
он взвешивает их на чувствительных и невидимых весах своего сознания
и находит, что все еще перетягивает стремление обладать этой очень
малохудожественной редкостью***.
Если, как это хочет доказать Поль Леруа-Белье, наша социальная
w о
эволюция стремится к поли полному уравнению положении и состоянии,
если, кроме того, исчезновение отличительных расовых и местных черт,
регулированное однообразие занятий и умножение путешествий должны
396 Глава восьмая
привести в конце концов к полному сходству стремлений, вкусов, даже
прихотей, если, наконец, победа разума над страстями охладит или
потушит пыл соревнования, жар конкуренции в покупках, то гипотеза,
на которой я только что остановился, должна была бы осуществиться
в будущем. Итак, влияние соперничества покупателей, хотя бы даже
косвенное, было бы одною из тех причин, склоняющихся к упадку,
которые должны быть в конце концов уничтожены прогрессом, и когданибудь
настанет время, когда ясно проявится та, уже теперь достоверная
истина, что ценность вещей определяется внутренним взвешиванием как
желаний, так и верований, объекты которых притом совершенно
разнородны.
Правда, сказать мимоходом, не следовало бы, быть может, особенно
полагаться на эти прекрасные надежды. Легко доказать, что все великие
обыденные экономические явления - понижение дохода с земли и
вообще дохода от всех преимуществ промышленного или земле
дельческого положения в силу прогресса путей сообщения, понижение
процента прибыли в силу меньшей производительности капитала,
возвышение заработной платы и т. д. - стремятся к демократическому
нивелированию условий состояния подобно тому, как легко доказать,
что все обыкновенные геологические явления - размывание и
подтачивание гор водою, возвышение долин и морского дна -
способствуют выравниванию поверхности земли. Но и здесь и там не
принимаются в расчет перемежающиеся толчки, которые внезапно
подымают новую гору или порождают какого-нибудь цезаря, основателя
династии, опирающейся на устои быстро созданной аристократии.
Между тем следует заметить, что горы, поднявшиеся позже других,
бывают самые высокие. В конце концов то чувство, какое является
душой и опорой всех аристократий, культ успеха, по-видимому, много
не уменьшилось и неизвестно, что еще можно будет увидеть при первом
взрыве славы и гордости. Затем примем в расчет, что характерною
чертою прогрессирующей цивилизации является возрастающая легкость,
с какою она позволяет одерживать быструю и полную победу каждому
индивидуальному намерению, входящему в моду.
Возвращаясь к более низменным соображениям, укажем на то, что
если процент прибыли понижается вследствие истощения прежних
Палятяческаявковомш 397
изобретений, то ведь могут появиться новые великие открытия и
привести нас снова к высокому проценту прежнего времени.
Итак, уравнение положений и состояний вероятно менее всего; что
же касается уравнения желаний вследствие слияния рас и классов, то
это уравнение может быть только заменой нескольких резких цветов
без промежуточных оттенков бесконечным разнообразием инди
видуальных оттенков без резко разграниченных цветов. Впрочем, как
бы то ни было, неравенство состояний и неодинаковость людей
...Закладка в соц.сетях
