Жанр: Социология и антропология
Социальная логика
...торых в сторону увеличения и
уменьшения, положительные или отрицательные, по своей сущности
измеримы, если не практически, то или в их индивидуальных прояв
лениях или - лучше и с гораздо большей легкостью - в их прояв
лениях социальных. В самом деле, не только при различных состояниях
одного и того же индивидуума, но даже у разных индивидов они
is Глава первая __
остаются по существу сходными между собою и, следовательно, вполне
законно могут быть слагаемы при помощи различных приемов, например,
психофизических в первом случае, статистических во втором. Заметим,
наконец, что желание иметь всегда своим объектом какое-либо верование
и не может явиться отдельно от него, тогда как последнее может быть
рассматриваемо независимо от первого.
Хорошо знаю, что далеко не все согласятся со мною во всем
предыдущем, но не могу теперь исследовать это разногласие по
существу, полагаясь более на последовательное развитие этих данных,
нежели на их прямое доказательство для того, чтобы привести читателя
к признанию их истинности. Однако с самого начала я должен устранить
некоторые неблагоприятные предубеждения, противопоставляемые мне
по этому предмету мыслителями экспериментальной школы. Им редко
приходилось изучать верование и желание, хотя бы только мимоходом,
и когда они говорят об этих явлениях, они делают это довольно
презрительно. Для них это простые свойства ощущений и образов и
притом точно такие же свойства, как и все остальные. Это и понятно:
они делают психологию чисто физиологической, чисто индивидуальной;
они изолируют индивидуума, и так как для того, чтобы хорошо понять,
необходимо сначала хорошо проанализировать, то их юная наука считает
возможным действительное движение психологии вперед только по мере
того, как она различает в изолированном "я" новые оттенки чувства и
воспоминания. Точно так же, как химик, анализируя одно тело отдельно
от всех остальных, определяя его цвет, вкус, температуру и т. д., мог
бы прийти к тому, чтобы считать его вес и подвижность такими же
свойствами, как и все другие его свойства. Таким образом, ощущения
и образы - прибавьте к этому еще сходства и смежности между
ними - вот и все, по мнению наших психологов, и надо в самом деле
удивляться богатству их научных модуляций на эту тему. Ощущения
и образы представляют собой дифференциальную сторону ума, словарь
его языка, а изучение словаря всегда должно несколько предшествовать
изучению грамматики.*
Ивдивидуалавая логика W
Что составляет ту связь между образами, при помощи которой
строится всякое познание, как не утвердительная или отрицательная
уверенность и определенная степень этой уверенности, всегда по
существу одной и той же, - результат предварительно составленного
суждения. Ассоциация представлений - вот, например, слово поистине
смутное, почти столько же смутное, как и слово "эволюция", если его
не объяснить; но что же получится, если даже его объяснить? Будут
ли то только сходства и смежности? Что касается сходства, о нем у
меня будет случай поговорить позже, но всякая смежность, когда она
сопровождается связностью, предполагает действие силы притяжения.
Может также случиться, что два смежных предмета отталкиваются,
но их смежности также недостаточно для того, чтобы объяснить это
действие. Психологи вообще, по-видимому, убеждены, что, когда
являются два связанных друг с другом образа, эта связь всегда
утвердительная (я употребляю не их способ выражения, но на своем
языке передаю их мысль). Но ведь не трудно показать, сколько
отрицательных элементов заключает в себе самое простое восприятие.
Если, как утверждают Бэн и Спенсер, распознавание есть первый акт
ума - отрицание есть начало умственной жизни. Когда я воспринимаю
перпендикулярность стены, образ ее падения направо и образ ее падения
налево в связи с ее видом, соединенные в два суждения (пред
шествующих), отрицдамцих принадлежность этих образов к зрительному
впечатлению стены, образуют это восприятие. Когда воспоминание о
вчерашнем возникает посреди впечатлений, образующих мое настоящее
состояние, оно смежно с этими впечатлениями, оно даже сходно с
некоторыми из них, но именно поэтому, для того чтобы оно не
смешалось с ними, а соединилось бы с прочими, относящимися к тому
же времени воспоминаниями, необходимо, чтобы его связь с тепереш
ними впечатлениями отрицалась, а отсюда следует, что его связь с
остальными воспоминаниями о вчерашнем должна быть утверждена, а
это значит, что слова: связь, соединение, ассоцмацдя - представляют
собой фонарь, в котором слова: утверждение и отрицание, т. е. слово
"верование" являются источником света*.
Мы наблюдаем иногда постепенный переход от утвердительной
связи между двумя образами или между образом и ощущением, которых
20 Глава первая
ум все время не теряет из виду, к связи отрицательной или обратно.
Проезжая через незнакомую страну, я просыпаюсь на заре в вагоне и
замечаю над горизонтом белую зубчатую полосу на синем небе; я узнаю
цепь гор. Это значит, что я утверждаю принадлежность к этому
зрительному впечатлению тех различных смутных образов, - зрительных,
осязательных, мускульных, - которые остались у меня после моих горных
экскурсий. Но затем мне кажется, что я заметил небольшое изменение
в очертаниях этого силуэта, и у меня появляется мысль, что это, может
быть, облако: другое суждение о принадлежности, постепенно растущее
рядом с первым, которому оно противоречит. Попеременно я обращаюсь
то к одному, то к другому; я колеблюсь между ними, но второе продолжает
расти, а первое в конце концов лишается заключавшегося в нем
утвердительного верования и затем наполняется все растущим верованием
отрицательным и наконец отрицается совершенно. Однако в течение всей
этой внутренней эволюции зрительное впечатление белой зубчатой полосы
оставалось ассоциированным в моем уме с другими образами, о которых
я говорил, и последние не ослаблялись и не усиливались*, в то время
как их связь сначала ослаблялась, а затем, переменив знак плюс на минус,
снова усиливалась. Их смежность оставалась все время одна и та же, не
исключая и момента равновесия, когда ум, еще не отрицая и уже не
утверждая, не устанавливал, собственно говоря, никакой связи между
смежными положениями.
Из фактов более возвышенной умственной сферы я напомню, что
общее убеждение ученых относительно реальности гипнотических (если
не телепатических) явлений за довольно короткое время перешло от
самого решительного отрицания к самому энергичному утверждению.
Я прибавлю еще, что большая часть тех, кто сегодня уверен положи
тельно, после того, как вчера они были уверены отрицательно, не оченьто
много увеличили свои познания по этому предмету; они представляют
себе все то же, что и раньше, когда думают о нем; их теперешняя
положительная вера во внушение была внушена им авторитетом точно
так же, как была им внушена их отрицательная вера, и это, мимоходом
сказать, прекрасный пример социального внушения в состоянии
бодрствования*.
* Иядияидуальиая логика Д
Утверждение и отрицание, присвоение и отчуждение - таковы
те состояния, меу-уу которыми постоянно колеблется ум, и они настолько
же противоположны, как только могут быть противоположны два
полюса магнита или электрической батареи. Но всякая достаточно ясно
выраженная противоположность предполагает основное тождество силы,
два противоположных проявления которой она представляет. Два полюса
магнита предполагают один и тот же магнетизм. Но что именно
тождественное можно найти в глубине утверждения и отрицания, как
не верование?* Точно так же наслаждение и страдание или, лучше
сказать, приятная сторона ощущений и их неприятная сторона как
таковые представляют собой другую основную ритмическую, душевную
противоположность; а что же тождественное находится в глубине
наслаждения и страдания, как не желание? В чувствованиях, как в
представлениях и понятиях, которым они соответствуют (потому что
чувствования суть в некотором роде моральные представления или
понятия, а представления и понятия - интеллектуальные чувствования),
мы всегда замечаем положительную или отрицательную полярность,
т. е. радостный или печальный характер, который разделяет их на два
больших отдела, смотря по тому, что одержало верх при их возник
новении: привлекательные стороны над отталкивающими, любовь над
ненавистью, или наоборот.
Верование и желание проявляют по отношению к ощущениям и
образам независимость, которая может простираться почти до полного
отделения. Я вижу эту колокольню, воспринимаю ее высоту, понимаю
ее древность. Правда ли, что это восприятие или это понятие состоит
по существу из образов, связанных между собой или с моим зрительным
впечатлением? Это так мало справедливо, что, несмотря на то, что мое
восприятие вышины или мое сознание древности очень ярко, я
все-таки нисколько не думаю ни о мускульных, ни о других ощущениях,
из которых считается построенной идея вышины, ни об исторических
воспоминаниях, синтез которых, как говорят, представляет собою идея
древности. Неужели же должно поверить психологам, что призрак
представлений, из которых получило начало понятие, проносится
перед умом в тот момент, когда это понятие возникает в нем? Каким
22 Глава первая
образом могут они получить право видеть в этом явлении, бесконечно
слабом и почти всегда бессознательном, активный элемент того часто
настолько могущественного состояния, которое они называют вос
приятием или сознаванием. Заметили ли они когда-нибудь, чтобы
интенсивность восприятия плотности, продолжительности, расстояния
сообразовалась с ясностью образов, которые, по их словам, вызываются
имеющимся налицо ощущением?R Признать противоположное этому
было бы точнее, потому что, когда путем психологического анализа точно
определяем, что именно называем плотностью тела, находящегося перед
нами, наше восприятие его плотности ослабляется, растворившись в
идеалистическом сомнении. Однако ясно, что, когда мы воспринимаем
знакомый нам предмет, в нашем уме, кроме настоящего ощущения, есть
что-то еще. Что же это такое? Это именно то, что Льюису и Бинэ
угодно называть положением моего "я", но что на обыденном языке
называется убеждением, уверенностью, пережившей породившие ее
причины. Подобным образом нам часто приходится наблюдать, что
мы испытываем определенное впечатление, горестное или радостное,
мотивы которого мы совершенно забыли, - впечатление любви или
ненависти к человеку, о котором мы вовсе теперь не думаем, а иногда,
останавливаясь внимательно на характерном оттенке этого ощущения,
мы отыскиваем его причину, сначала причину родовую, так как легко
отличить, вызвано ли неприятное чувство, о котором идет речь, дурным
отзывом или столкновением денежных интересов, а затем и специальную
причину данного случая. Тогда вдруг истинный мотив, образ предмета,
вызывающего огорчение или удовольствие, человека, которого любишь
или ненавидишь, ярко вырисовывается и чувство становится цельным.
Часто мы находим в себе определенные, очень сильные и настолько
слепые убеждения, специальный оттенок которых помогает нам вновь
отыскать то суждение, неизгладимый след которого они представляют.
Я вижу проходящего человека и чувствую себя уверенным в том, что
я его уже видел, но не могу сказать, где и когда. Я допускаю без труда,
что это впечатление уже виденного порождается тем, что настоящее
ощущение накладывается на физиологический, уже несознаваемый след
предыдущего ощущения, но как бы то ни было, то впечатление есть
Иядивидуальяая логика 2*
некоторое убеждение и, следовательно, неправда, что убеждение
представляет собой простое сближение двух образов или образа и
ощущения, потому что здесь в сознании нет образа; он появляется только
тогда, когда, обдумав форму моей уверенности, легкое чувство
некоторого рода досады или удовольствия, которым окрашено мое
верование*, я говорю себе, что, должно быть, я видел этого человека
во время скучного визита или на веселом пиру, искомое воспоминание,
определенное сначала по своему роду, не замедлит появиться со всеми
условиями времени и места. Но мое верование не станет другим, не
станет даже сильнее оттого, что я точно определил его объект.
Мы очень редко принимаемся за подобного рода анализ впечатлений
печали и радости, беспокойства или довольства, из которых слагается
наше настроение, мы редко восходим к их источникам. Счастливый
человек редко думает о своем здоровье, о своей молодости, о своих
доходах, но он постоянно наслаждается надеждой и уверенностью,
которую все это дает ему, и его удовлетворенные желания покоятся,
не вызывая даже мысли о том, что их удовлетворяло или будет
удовлетворять. Все улыбается ему даже тогда, когда ничто в особенности
не рисует ему никакого смеющегося образа. А тут же, рядом с ним,
несчастный может совсем не думать о своих несчастьях, но он всетаки
непрерывно страдает от них. Подобным же образом мы очень
редко обращаем внимание на впечатление уже виденного. Вообще говоря,
это впечатление проходит незамеченным, несмотря на то, что оно
составляет основу нашей обыденной жизни; я говорю не только о
правильно-однообразной жизни большинства, но и о жизни людей
беспорядочных, о туристах, которым на одну замеченную ими новость
приходится видеть тысячу вещей, близко сходных между собою. Таким
образом, мы видим много и не смотрим вовсе, а в особенности по мере
того, как наша жизнь становится правильнее или увеличивается наш
возраст, мы все легче, так сказать, скользим через мир, почти всюду
представляющий нашим взорам хорошо знакомый образ. Среди звуков,
зрелищ и существ, совершенно схожих между собою, мы никогда не
спрашиваем себя: где, когда видел я это или то? Но из этих множест
венных ощущений, проходящих в нас одно за другим, замечаемых лишь
24 Глава первая
уголком глаза, вырастает уверенность, так сказать, массивная и глубокая,
успокаивающая и укрепляющая, заключающая в себе прелесть сущест
вования и основания мышления. Когда мы лишаемся этого общего
впечатления - в первые моменты изгнания, в начале совершенно
обыкновенной жизни, - мы чувствуем себя лишенными нашего самого
драгоценного достояния, потому что каждый наш взгляд становится
вопросом, на который нет ответа, вместо того, чтобы быть ответом на
забытый вопрос, и наша умственная жизнь из постоянного credo
превращается в допрос**. Нет ничего более вызывающего уверенность,
ничего более успокаивающего, нежели привычка; отсюда-то и про
истекает необходимость, какую мы в ней ощущаем. Отсюда проистекает
этот мизонеизм, свойственный не только животным, но ощущаемый
также человеком с самым богатым воображением. Овидий в изгнании
страдал тоской по Риму. Его можно было бы назвать мизонеистом.
Наша вера в реальность внешних предметов - вера, заклю
чающаяся в каждом восприятии, - вообще говоря, сводится к
впечатлению уже виденного. Правда, если спросим себя, какая идея
является объектом этой веры, то ответим вместе со Стюартом Миллем:
возможность ощущений. Прибавлю еще, что если всмотримся в смысл
слова "возможность", то должны будем определить его так: обуслов
ленная необходимость. Это значит, что при виде, например, апельсина,
я уверен и в кисловатом и сладком вкусе, какой я буду ощущать, если
начну его есть. Обусловленная необходимость не означает ничего, или
же означает уверенность, - уверенность не обусловленную, но уже
реализованную. Если вдуматься в прогрессию трех терминов: воз
можность, вероятность, необходимость, в которой так видимо
отражается последовательность степеней верования от сомнения до
полного убеждения, то станет понятным, что необходимость есть просто
объективирование (призрачное или нет) высочайшей степени нашей
уверенности, что она - тень, отбрасываемая этой уверенностью, и в
то же время ее объект. Но это еще не все: нужна ли для существования
нашей веры в реальность самая наличность обусловленной необ
ходимости, о которой идет речь, и, следовательно, наличность образа
ощущений, признаваемых обусловленно необходимыми? Нисколько. У
Иядиаядуальяая логика 25
нас имеются такие-то зрительные ощущения, мы тотчас же уверены.
Уверены в чем? Мы об этом не думаем. Но эта вера энергична
нисколько не менее оттого, что она лишена объекта, и детский реализм,
никогда не вдумывающийся в себя, без сомнения, самый сильный из
всех реализмов.
Мы сказали, что всякое восприятие заключает в себе некоторое
условие, некоторое сел", и я хотел бы, чтобы какой-нибудь психологассоцяонист
объяснил мне хоть немного это двухсложное слово. С нашей
точки зрения, это очень просто. Когда при возникновении двух
представлении или двух идеи мы испытываем два противоположных
стремления: одно - утверждать, что они известным образом связаны,
другое - отрицать эту связь, и если при этом мы хотим отрешиться
от сомнения, производимого этими взаимно нейтрализующимися
стремлениями или нашим колебанием между двумя противоположными
полюсами, то мы выражаем наше сомнение и вместе наше желание не
сомневаться при помощи гипотезы, догадки, вопроса. Слово "если" -
это вопрос, скрытый в форме союза.
Как в физической, так и в умственной деятельности, или, иначе
говоря, как в суждениях ума и его хотениях, так и в его понятиях и
чувствованиях, мы можем видеть только превращения или укрепления
верования и желания. Все, что нам теперь знакомо, вначале было ново;
все, что нам теперь пассивно приятно или неприятно, вначале привлекало
или отталкивало нас активно. То, что я теперь понимаю при первом
взгляде, при первом звуке, я должен был вначале рассматривать и
выслушивать. То, что меня теперь волнует, я должен был узнать на
опыте. И мы видим, как постепенно и в высшей степени свободно и
легко суждение или деяние перерождается в понятие или чувствование,
и обратно, как понятие разлагается под взглядом аналитика в суждение
или чувствование в деяние. Это служит доказательством того, что под
этими, по-видимому, столь несходными формами, в действительности
есть нечто постоянное и тождественное.
Ощущение, точно так же, как и его образ, изменяется не только
от одного индивида к другому, но и от одного его состояния к другому
состоянию и, конечно, от одного возраста к другому в одном и том же
26 Глава первая
мозгу. Однако разве верить - не значит всегда одно и то же и желать
не значит ли всегда желать, а разве верование или желание Петра не
одинаково всегда с верованием или желанием Павла или Ивана, как
бы различны ни были объекты их верования или желания. Молод ли
я или стар, во сне, как и в состоянии бодрствования, больной или
здоровый, в состоянии гипноза или наяву, - я всегда утверждаю или
отрицаю, хочу или отталкиваю. Только такое сходство и существует в
психологии, только это и может, строго говоря, сообщаться от одного
к другому.
Если я захочу гипнотически внушить ощущение цвета слепому от
рождения или музыкальный мотив глухонемому, это мне не удастся;
если я внушаю дальтонику ощущение красного црета, он увидит зеленый,
но я могу в высшей степени легко внушить им мои принципы или мои
страсти, или принципы и страсти кого мне вздумается. Если я,
принадлежа сам к тому типу, который наши психологи называют
зрительным типом, буду внушать какое-либо восприятие гипно
тизированному, принадлежащему к слуховому типу, он будет пред
ставлять себе не так, как я бы представлял себе на его месте, но он
будет верить точно таким же образом, как и я. Да и что такое, в
сущности говоря, самое внушение, как не постоянное экспери
ментирование над верованием и желанием? Разве гипнотизер в своих
повторяющихся опытах не видит, как по его воле, подобно тому, как
повышается или понижается уровень реки, возрастает или уменьшается
вера в галлюцинации, им вызванные, желание выполнить действия, им
внушенные? Разве ему не случается противопоставлять одну гал
люцинацию другой, одно стремление другому и отмечать момент, когда
одна из этих величин становится равною другой или начинает пре
восходить ее? Не кажется ли, что загипнотизированный заключает в
себе как бы больший или меньший запас веры, желаний в скрытом,
неопределенном состоянии, которому магнетизер может дать только то
или другое направление и распределение? Как же могло случиться, что
первостепенный гипнотизер сам мог отказать этим смутным и плохо
определенным явлениям в чести сделать их предметом методического
изучения? Когда прочитаем у Хэк Тьюка ("Тело и дух") или в
* Ивдиаядуальяая лотка 27
сочинениях о Лурде о чудесах, которые творит вера, об излечениях,
которые она производит, о горах, которыми она двигает, приходится
увериться в реальности такой силы. Без сомнения, в низшем животном
мире существуют бесчисленные специализации ощущения, которые нам
совершенно неизвестны. Умственное состояние пчелы в ее улье, голубяпутешественника
в воздухе, мигрирующей сельди, даже собаки с ее
чутьем складываются в значительной степени из таких впечатлении
зрения, слуха, обоняния, быть может, электрического чувства (или
чувства ориентирования), которые для нас навсегда останутся тайной.
Насколько мы можем быть уверены, что не ошибаемся при нашей
попытке проникнуть в тайны их психологии? Только насколько мы
обладаем ключом к ним, имеющимся в нас самих, а этим ключом могут
быть только некоторые первичные элементы сознания, тождественные
у нас и у них среди стольких различий. В самом деле, собака может
принадлежать к самому чуждому для нас из познавательных типов, к
типу обонятельному, и у нас может не быть ни малейшего понятия о
той богатой клавиатуре обоняния, которая позволяет ей различать по
запаху каждую породу животных, каждую человеческую расу, каждого
человека и идти по следу не только вообще зайца, но именно по следу
такого-то определенного зайца, и мы все-таки уверены, что, идя по
этому следу, она верит, что приближается к зайцу и что она желает
его догнать. Затем, когда видим, как колеблется собака, сбитая со следа,
как она начинает искать в другой стороне, мы знаем, что после того
как она в своем уме утверждала, что приближается к зайцу по первому
пути, она стала это отрицать и что в промежутке между этими
бессвязными, но интенсивными утверждением и отрицанием она
сомневалась совершенно так же, как сомневались бы мы сами в
аналогичном случае.
Сэр Джон Леббок доказал, что муравьи видят ультрафиолетовые
лучи, которых мы не видим и которые для нас не соответствуют
никакому световому ощущению; стало быть, весьма возможно, что их
гамма ощущений совершенно не такая, как у нас*, но когда мы видим,
что муравьи идут, приходят, возвращаются обратно, работают, дерутся,
у нас является очень ясное понятие о суждениях, которые они
28 Глава первая
составляют, о желаниях, которые их одушевляют, и таким образом мы
удовлетворительно отдаем себе отчет в их психологии. Мы не знаем,
какого рода удовольствие находит птица в высиживании яиц или даже
в своем пении, но мы знаем, что она чего-то желает, а когда мы видим
ее испуганно убегающей, мы знаем, что она боится чего-нибудь или
кого-нибудь. Я не хочу сказать, что утверждение и отрицание, желание
и отвращение представляют собой нечто другое, нежели соотношение
между ощущениями или образами; но это такое соотношение, которое
не изменяется в то время, как изменяются его члены, почти так же,
как движущая сила - другой пример соотношения - остается одною
и ток) же, какова бы ни была химическая природа движимой материи.
Таким образом, если бы даже верование и желание не имели
никакого другого специфического характера, кроме их всеобщности и
единообразия от начала и до конца животной лестницы, от начала до
конца психологической жизни, то не говоря даже об их изменениях по
величине и об их переменах знака, указывающих на них как на настоящие
количества души, этого было бы достаточно, чтобы вполне оправдать
важность, какую они имеют в моих глазах. Во всяком случае, избрание
таких явлении за точку отправления социологической психологии не
нуждается в других оправданиях даже в том случае, если бы на них
не могла обосноваться психология физиологическая, весьма ясно
отличающаяся от первой, хотя и служащая ей дополнением. Шопенгауэр
целую жизнь изучал одно из этих явлений - желание - под
несвойственным ему названием воли и если бы вместо того, чтобы
доказывать, что воля есть основная сущность всякого одушевленного
или неодушевленного существа, он ограничился только доказательством
того, что желание есть одна из существенных сторон всякой животной
или человеческой души, он наверное ни в ком не встретил бы
противоречия. В этом и заключается то, скрытое в глубине его великой
гипотезы, зерно неоспоримой истины, которое сделало ее правдо
подобной для стольких умов. Но заметим, что если бы ему вздумалось,
у него были бы те же самые резоны объективировать до бесконечности
суждение - читайте, верование, - какие имелись у него, чтобы
бесконечно объективировать волю - читайте, желание. Еще целую
Ивдяаидуалляш логика 29
систему можно выстроить на этом базисе - дело только за стро
ителями. Но мы здесь проектируем не такую претенцяозную постройку.
Прежде всего мы стремились восстановить в предыдущем изложении
настоящий характер и истинное значение тех двух терминов, из которых
мы исходим, чтобы основывать на этом наше дальнейшее изложение.
Таким образом, психология, а также социология, представляющая
собою, так сказать, солнечный микроскоп души, чрезвычайное
увеличение и разъяснение физиологических фактов, распадаются на две
большие отрасли, из которых одна трактует о веровании, другая о
желании. В первой из этих двух наук, беря ее такою, какою она
обыкновенно понимается, этому различению смутно, в общих чертах,
соответствует допускаемое в ней отделение изучения ума от изучения
воли, а во отарой - само собою происходящее распадение между одной
группой исследований, относящихся к образованию и преобразованию
языка, мифов, философских учений и наук, и другой группой иссле
дований, относящихся к образованию и преобразованию законов,
обычаев, искусств, учреждений и промыслов. Но было бы
...Закладка в соц.сетях
