Жанр: Социология и антропология
Социальная логика
...бым характером, что она всегда равна самой себе,
Политическая зкояожия 409
так как она, по своему определению, обязанность максимальная. Не
следует забывать, что она входит как вид в более обширный род,
который заключает в себе неюридические обязанности: моральный долг,
долг приличия и вежливости, по отношению к которым не существует
сомнения в большей или меньшей обязательности их исполнения.
Во всем предыдущем речь шла только о ценности, понимаемой в
смысле цены, стоимости желаний, вступивших в столкновение. Мы не
отметили еще ясно различие, отделяющее здесь поединок индивиду
альный от поединка социального. Раз ценность всегда представляет
собою результат соперничества нескольких желаний, результат пожерт
вования некоторыми и торжества одного из них в глубине сознания,
то, - могут мне сказать, - каким образом может она интересовать
социальную телеологию? Прежде всего я мог бы ответить, что желания,
встречающиеся в сердце индивида, находятся там обыкновенно, - а
с течением цивилизации все в большей и большей мере - в силу
внесения их извне, в силу социального внушения, так что, если
рассмотреть их истинные источники, то окажется, что эти воюющие
между собою желания принадлежат различным индивидам, а именно
первым зачинщикам, пустившим их в ход. Я мог бы прибавить, что
условия пожертвования и триумфа, о которых идет речь, т. е. цена, с
каждым днем становящаяся все более однообразной для всех, регули
руется окружающим обществом и первыми творцами тех цен, которым
среди множества других, удалось распространиться в публике. Это
серьезные доводы, но они сводятся к указанию на то, что существуют
взаимодействия подражания; они показывают социальную борьбу
желаний только в состоянии тесного смешения с их индивидуальной
борьбой. Напротив, их чисто социальная борьба проявляется перед нами
в конкуренции, создаваемой между собой как продавцами, так и
покупателями. Когда различные покупатели хотят приобрести один и
тот же предмет или оспаривают один у другого предметы, число которых
меньше их числа, то их желания тем сильнее противодействуют друг
другу, чем больше возрастает их относительная сила под влиянием
410 Глава восьмая
их взаимного подражания. То же происходит и с продавцами. Отсюда
проистекает до некоторой степени неизбежное, но тем не менее
неприятное столкновение или борьба, которая повсюду, где она
возникает, разрешается одним и тем же способом: принесением
большинства соперников в жертву успеху тех, кто оказался в более
благоприятных условиях.
Таким образом, конкуренция потребителей и производителей
является в некотором роде внешним изображением внутренней
конкуренции желаний потребления или производства***, а более или
менее замаскированная монополия - монополия привилегированных
с" "f
покупателей или исключительных продавцов, - кладущая конец этой
конкуренции, походит на то добровольное решение, каким каждый из
нас уничтожает или разрешает свои колебания при покупке или при
производстве. Аналогия продолжается, если мы заметим, что резуль
татом как внутреннего, так и внешнего поединка является торжество
более сильных желаний (или более сильных верований, или более
сильных комбинаций уравненных желаний и верований) и принесение
в жертву более слабых. По отношению к внутренним поединкам это
очевидно, а по отношению к внешним поединкам это также справедливо.
При равном богатстве набавляют цену настолько, чтобы получить
оспариваемый предмет, те из конкурентов, которые больше всех желают
его приобрести или больше всех убеждены в его полезности; среди же
производителей успевают овладеть рынком, при прочих равных условиях,
наиболее деятельные или способные, наиболее предприимчивые или
наиболее доверчивые конкуренты***. В этом и заключается выгода с
точки зрения нашей моральной арифметики, но эта выгода, как мы
сейчас увидим, еще гораздо больше, если продолжать смотреть с той
же точки зрения.
В самом деле, пора теперь посмотреть на ценность с другой, лучшей
ее стороны, не как на частичную нейтрализацию (к счастью, только
частичную) одной полезности другою, являющейся препятствием по
отношению к первой, но как на комбинацию двух полезностей, взаимно
укрепляющих друг друга. Если самой распространенной экономической
формой телеологического поединка является конкуренция, то самой
Помпческаяякояония 411
распространенной экономической формой телеологического союза
является обмен. Когда дама покупает шляпу у торговца модными
товарами, то, как мы знаем, в сердце каждого из них происходит чисто
психологическая борьба между желанием купить и сожалением лишиться
ее цены или между желанием продать и сожалением лишиться шляпы,
т. е. между полезностью покупки и полезностью не лишиться цены или
между полезностью продажи и полезностью не лишаться шляпы, и у
каждого из них одерживает верх более сильное желание, б6льшая
полезность. Но, кроме того, самый факт их торга устанавливает между
ними социальное телеологическое согласие между желанием продать,
присущим одному, и желанием купить, присущим другой; отношение
же между этими двумя желаниями будет как раз отношение между
средством и целью: первое желание осуществляется при помощи второго
и обратно. Правда, стремление дамы обладать шляпой находится в
противоречии с сожалением торговца лишиться ее точно так же, как
желание последнего получить деньги противоречит сожалению первой
лишиться их; это составляет двойное социальное несогласие. Но как
мы знаем, здесь нет возмещения, так как желания - гармонические
полезности далеко превосходят по силе желания - антагонистические
полезности. Такова положительная выгода обмена с точки зрения
социальной телеологии.
По этому поводу надо сделать несколько замечаний. Во-первых,
эта выгода будет тем больше, чем справедливее обмен, т. е. чем больше
приблизятся к идеалу справедливой цены. В самом деле, сумма обоих
гармонических желаний будет тем выше, а сумма антагонистических
желаний тем менее, чем равнее или менее неравными будут выгоды,
какие найдут в своей сделке участники обмена, и обратно. Если какойнибудь
поставщик эксплуатирует особенную или мгновенную потреб
ность, какую я ощущаю по отношению к его товару, и заставляет меня
платить вдвое или втрое против того, что он стоит в среднем для других,
то мое сожаление о деньгах, которых я лишаюсь, будет гораздо сильнее,
так же, как алчность продавца получить эту сумму; итак, антагонизм
возрастет; наоборот, мое желание купить уменьшится, а если его желание
продать увеличится, то не будет никакого возмещения, так что итог
412 Глава восьмая
будет меньше, и вот почему: как известно, из одной теоремы Лапласа
следует, что при одном и том же богатстве наслаждение от получения
прибыли не равнялось бы огорчению от равной ее потери. Это очевидно,
если дело идет о большой сумме, например, в 20000 рублей, приобре
тенной или потерянной при состоянии в 40000 рублей. Потерявший
видит свое состояние уменьшившимся наполовину, а приобретший видит
свое состояние увеличившимся только на треть. Но ведь происходит
то же явление, в различной только степени, как бы мала ни была эта
сумма. Затем, всякое уменьшение средств дохода или капитала
чувствуется как лишение известных, привычных и дорогих удовольствий,
а всякое увеличение как перспектива неопределенных, новых или
относительно безразличных удовольствий. Следовательно, будет ошиб
кой, если мы скажем, что у общественных интересов нет никакого
отношения к финансовым катастрофам одних, возмещаемым обога
щением других, и к справедливому или львиному распределению выгод
обмена во всякого рода делах. В общем, справедливость представляет
соьою великий вековой путь прогрессирующей социальной пользы.
Во-вторых, чем более понижается цена предметов, тем больше
увеличивается телеологическая выгода общества, а именно, по двум
причинам: во-первых, потому что понижение цены делает этот предмет
доступным для большого числа кошельков и настолько же увеличивает
число обменов, каждый из которых представляет собою новое социаль
ное благо; во-вторых, потому что в каждой из этих сделок антагони
стические желания становятся слабее, чем были до того. Правда, одно
из гармонирующих между собою желаний, продать и купить, также
могло уменьшиться (желание продать), но только одно, и тут нет
возмещения.
Итак, все, что понижает цену является новым шагом к телеоло
гической организации интересов. Но что же понижает цены? Всякое
распространяющееся новое изобретение или всякое новое распростра
нение прежнего изобретения, всякая новая успешная ассоциация или
всякое новое расширение ассоциации, существовавшей раньше, - все
равно, будет ли это собственно ассоцмация, определенная и узаконенная,
или та свободная ассоциация, обыкновенно называемая разделением
Политическая яковомия 413
труда, при помощи которой различные работники как бы сговорились
производить известную совокупность предметов с экономией труда и
издержек для каждого из них. Чем многочисленнее будут эти предметы,
тем легче будет каждому из участников с выгодою обменивать их на
другие, так как выбор между последними будет разнообразнее. В этом
замечании можно узнать закон сбыта Ж. Б. Сэя. При каждом новом
продукте, введенном свободной торговлей или подражанием иностранцам
в круг прежних продуктов, эти последние получают некоторое увели
чение полезности, обусловливаемое именно их частичным обесценением.
Их ценность-стоимость обратно пропорциональна их ценностипотреблению.
Если бы прогресс промышленности позволил пользоваться
электрическим освещением за цену, почти равную нулю, то этот способ
освещения превратился бы в богатство, подобное даровым полезностям,
доставляемым природой; но будучи лишен почти всякой денежной
ценности он не переставал бы обладать большой ценностью потребления,
и эта ценность увеличивалась бы по мере того, как изобретались бы
новые работы (например, фотографические), которые можно было бы
выполнять ночью при свете, или новые зрелища для вечера. Таким же
образом каждое новое изобретение, позволяющее утилизировать для
новых целей воду, воздух и самые обыкновенные минералы, увеличивает
их ценность в том же смысле, хотя и не придает им ни на одну копейку
продажной ценности.
Я сравнил изобретение с ассоциацией. Действительно, их резуль
таты совершенно сходны и мы не будем удивлены, если, продолжив
до конца разбор их обоих, мы обнаружим, что вторая сводится к
первому. Выясним этот пункт. Что такое изобретение? Счастливая
встреча различных подражаний в одном и том же уме, т. е. остроумная
идея, заключающаяся в установлении отношения средства к цели в двух
прежних изобретениях, которые до того циркулировали отдельно в
публике, независимые и чуждые друг другу, а с этого времени могут
представляться связанными вместе и взаимно двигать друг друга вперед
при помощи этой связи. Например, благодаря изобретению паровой
машины прежняя идея поршневого насоса присоединилась к не менее
"f ч
старинной идее водяного пара, производство поршней получило новое
414 Глава восьмая
развитие под влиянием испарения воды при помощи теплоты и обратно.
То же происходило при каждом усовершенствовании паровой машины,
при каждом прибавочном изобретении, которым она обогащалась.
Применение паровой машины к передвижению путем изобретения
локомотива явилось приспособлением древнего изобретения колеса и
колесницы к более новому изобретению паровой машины. С тех пор
начали выделывать гораздо больше экипажей, потому что паровая
машина дала им новый спрос, и гораздо больше паровых машин, потому
что вагоны доставили им новый вид употребления. Прибавим, что без
железных или стальных рельсов локомотив не представлял бы большого
значения. Итак, необходимо было, чтобы к нему присоединилась путем
.другого такого же телеологического усвоения идея рельса - изобре
тение, давно уже известное и эксплуатировавшееся в малых размерах
на некоторых заводах для передвижения тележек. Это новое применение
рельса, как известно, чрезвычайно развило его производство. Это еще
не все: когда локомотив был таким образом выполнен, нужно было
придумать проведение железных дорог с их виадуками и туннелями -
старинные изобретения, не имевшие до того никакого отношения к
перевозке пассажиров и теперь приспособленные к этому употреблению;
нужно было придумать еще систему маневрирования на железно -
ч с"
дорожных станциях: сколько новых идеи, столько внесении старых
приемов в группу приемов, подвергнутых систематизации. Словом, при
каждом усложнении какого бы то ни было изобретения мы видим, что
связи солидарности между различными отраслями производства крепнут,
расширяются и разрастаются, так что в настоящее время в нашем
примере почти все ремесла: каменщики, кузнецы, столяры, литейщики,
землекопы и т. д. сотрудничают в общем деле постройки или
содержания железной дороги, даже без всякой настоящей ассоциацяи
между собою. Без сомнения, довольно часто случается, что вносимое
новым изобретением усовершенствование представляет собою не
усложнение, а относительное упрощение. Все-таки элементы, из которых
оно составлено, представляют собою приемы, известные или открытые
изобретателем раньше, и плодом этого телеологического союза является
возрастание упрощенной таким образом промышленности.
Полятическаявковояяя 415
Теперь посмотрим, что делает ассоциация. Как раз то же самое,
что и изобретение. Последнее, заключается ли оно в усложнении или
в упрощении, фатально ведет за собою и подготовляет первую. Когда
оно заключается в усложнении, тогда это очевидно; в самом деле, в
приведенном выше примере мы, почти сами того не замечая, перешли
от собственно изобретения к собственно ассоциации, к организации
железнодорожных компаний. Если же оно заключается в упрощении
и, следовательно, в понижении стоимости того продукта, к которому
относится, то оно распространяет привычку и потребность в нем в
странах или классах, которые ее не знали, прибавляет этот продукт к
числу тех, которые служат там для сбыта друг друга, и расширяет таким
путем великую, скрытую и бесплотную ассоциацию производителей,
которая при внимательном рассмотрении оказывается взаимной
утилизацией промышленностей и изобретений, неправильно считаю
щихся независимыми. Впрочем, остроумная идея ассоциировать
известным образом различных работников на заводе или солдат в армии
и соединять их усилия, не способные достигнуть цели в рассеянном
состоянии, сама эта идея может быть уподоблена изобретению. Идеи
такого рода представляют собою довольно мелкие изобретения, -
трудно только их осуществить, тогда как изобретения, носящие такие
названия, гораздо труднее придумать, чем распространить. Но
теоретически от) различие не принимается в расчет. Результат, во всяком
случае, будет один и тот же - это признанный всеми результат
разделения труда и обмена, особенно обмена международного: сбере
жение труда. При помощи обмена потребление каждого предмета
передается от того, кто желает его менее, к тому, кто желает его более,
и прогресс обмена непрерывно увеличивает это различие; при помощи
разделения труда производство каждого предмета переходит от того,
кто производил бы его дольше и с большим трудом, к тому, кто
производит его скорее и легче, и прогресс разделения труда не перестает
увеличивать разницу. Итак, оба эти прогресса сотрудничают в одном
и том же создании гармонии и являются в этом отношении пособниками
гения изобретательности.
Подобно тому, как ассоциации, преследующие одну и ту же цель,
стремятся слиться в одну или сократиться до одной вследствие
I*-*?
416 /лава восмая
конкуренции, так и изобретения, относящиеся к одному и тому же ремеслу,
стремятся одинаково обобщиться или уступить место одному из своей
среды; когда это происходит, то торжествующее изобретение, так же
как и победившая ассоциация, явственно проявляется как взаимная
утилизация тех самых интересов, которые она вызвала. Больше того:
если бы этот идеал концентрации был вполне осуществлен, то пережившие
и победившие остальных изобретения стремились бы образовать группу
при помощи обмена или даже и без него. В коммунистическом государстве
разделение труда, ассоциация и изобретение не переставали бы приносить
свои телеологические выгоды, вытекающие из постоянного превышения
суммы желаний согласованных над несогласными между собою
желаниями. Выгода объяснилась бы здесь непосредственно экономией
труда, а не косвенно уменьшением цен.
Всякая ассоциация, сказать мимоходом, представляет собою род
изобретения по той же причине, по какой всякая философская
систематизация есть род открытия, всякое же изобретение представляет
собою ассоциацию предшествующих изобретений по той же причине,
по какой всякое открытие есть систематизация предшествующих
u "f
открытии или, по меньшей мере, уже воспринятых и описанных
наблюдений и опытов. Открывать не значит ли констатировать между
двумя уже открытыми раньше явлениями связь причины со следствием,
знака с обозначаемой вещью, свойства с веществом, т. е., во всяком
случае, связь сказуемого с подлежащим и подлежащего со сказуемым***,
подобно тому как изобретать значит устанавливать связь средства с
целью для двух уже придуманных действий?
В окончательном выводе у ценности есть два смысла: смысл цены,
предполагающей борьбу желаний и, прибавим, доверий, и смысл
употребления, предполагающий взаимопомощь желаний и доверий. Вещь
имеет ценность: 1) того, что стоит ее приобретение, и 2) того, что она
позволяет приобрести, если ее обменять, или того, что она может
произвести, если ее потребить***. Согласно закону сбыта, чем больше
станет число и разнообразие тех других предметов, на которые эту вещь
можно обменять, тем более увеличится ее ценность в этом втором
смысле (в то время, как она уменьшится в первом). Так как обмен не
Политическая акояояхия 417
составляет собою ни единственного, ни даже главного способа
употребления, какое допускает предмет, то надо дополнить этот закон,
заметив, что чем более солидарны друг с другом различные виды
потребления, связанные между собою стремлением к одной общей цели,
тем больше будет ценность потребляемой (а уже не обмениваемой)
вещи во втором смысле слова. Наиболее обыденный предмет, самая
простая услуга ценится бесконечно дорого, когда она служит для
достижения бесконечно сильно желаемой цели. Как дорога бывает во
время сражения порция водки, возбуждающая пыл солдат и решающая
победу! В этом замечании перед нами проявляется экономическая
необходимость в высокой степени общей морализации. Мы сказали,
кроме того, что в смысле цены ценность бывает или просто психо
логической и в этом случае выражается во внутреннем колебании между
двумя благами, оканчивающемся принесением одного из них в жертву,
u ч
и экономической, и в этом случае производится конкуренцией,
приходящей к установлению монополии. Теперь можно с таким же
правом сказать, что в смысле потребления ценность представляет
подобное же разделение.
Психологически она соразмеряется со степенью целесообразности
в поведении индивидуума, а экономически - со степенью сотруд
ничества ассоциированных деятельностей***. В самом деле, для
человека, взятого в отдельности, какое-нибудь питательное вещество
не только способно заглушить голод, а какое-нибудь питье утолить
жажду, но они способны еще удовлетворить все потребности второ
степенной необходимости или роскоши и произвести все действия, все
виды грубых или изощренных работ, какие постепенно появляются на
свет вследствие утоления его жажды и голода. Чем длиннее и
разнообразнее развертывается этот последовательный ряд, чем строже
последовательная связь его отдельных частей, чем сильнее связанные
и воспомоществуемые друг другом желания, тем больше будет ценность
малейшего куска хлеба. Если дело идет о человеке методическом и
расчетливом, деятельном и утонченном, но холодном, то всякое
наслаждение, как бы незначительно оно ни было, если у него есть свое
определенное место в сложном и правильном ряде его привычек,
14'
418 Глава восыная
равноценно всем прочим, которые нарушились бы от его отсутствия.
Здесь цепь длинна и кольца склепаны прочно, но несмотря на все это,
произведенная таким образом ценность не очень значительна ввиду
слабой силы всех этих соединенных склонностей. У человека страстного,
увлеченного женщиной или каким-нибудь видом славы, цепь часто
бывает гораздо короче, и у связи отдельных актов меньше видимой
или постоянной строгости, но как мощно то упорное желание, которое
вдохновляет всю его жизнь, и сколько своей силы вкладывает оно во
все мимолетные желания, намагничивая их своим прикосновением! Я
не знаю, сколько стоила Ромео его шелковая лестница, но она для него
имела ценность Джульетты. Страсть - это апогей индивидуальной
целесообразности.
Что справедливо относительно индивидуума, справедливо и
относительно обществ. Для того, чтобы достигнуть того результата, к
какому они стремятся в течение столетий и к которому будут стремиться
еще много столетий, для того, чтобы поднять до максимума ценность
вещей, понимаемых в нашем втором смысле, - понижая в то же время
до минимума их ценность-цену, - нациям будущего недостаточно будет
усложнения потребностей, размножения числа обменов, даже приведения
к солидарности всех видов труда и достижения сходства с тем почтенным
автоматом, с тем мандарином или банкиром высшей расы, о котором
я только что говорил. Пусть только подует вихрь страсти и взволнует
все сердца, и эта тонкая ткань переплетающихся привычек или взаимно
обменивающихся фантазий, быть может, разорвется, но зло будет не
__ "f u
так велико, если только этот страстный энтузиазм, пришедший на смену
лихорадочной промышленности, будет устойчив и если его объект не
окажется столь же способным обмануть надежды, сколько и сконцен
трировать их. К несчастью, несмотря на все усилия, очень трудно найти
этот истинный всеобщий полюс народов, этот коллективный идеал,
который, не будучи ни обманчивой религиозной иллюзией, ни смерто
носной патриотической действительностью, обладал бы способностью
возвышать и укреплять единение душ так же энергично, как религия и
отечество. Прежние промышленные корпорации были прочны, потому
что они представляли собою братство; у взаимопомощи принципом была
Политическая аковомш 419
там кооперация с целью спасения души. В настоящее время рабочие
синдикаты обязаны своею силой своим политическим стремлениям, а
те великие национальные синдикаты, которые носят название Франции
или Германии, России или Англии, обязаны своим процветанием своей
страсти к патриотическому преобладанию. Так будет продолжаться до
тех пор, пока будут существовать соперничающие между собою нации
и классы. Но что же будет после этого? Когда преобладание какогонибудь
одного класса или одной нации будет прочно установлено, чего
останется тогда хотеть, на что надеяться, к чему коллективно стре
миться? Истощится ли тогда источник соцмального энтузиазма? Разве
тогда ничто не будет казаться достойным того, что бы желать сообща,
что бы любить всем в совокупности, и надо ли будет тогда покориться
измельчанию надежд и желаний, этому фатальному пути упадка?
Колеблются ответить на это. Между тем, несомненно, что общество,
как и отдельный человек, прежде всего нуждается в какой-нибудь
великой любви, и если оно перестает любить что-нибудь больше своей
жизни, то его жизнью не стоит и жить*.
У маленького дитяти, которое учится ходить, малейшее действие
требует усилия особого акта воли; малейший жест стоит ему дорого,
труден для него, потому что стремления, желания его различных нервов
и мускулов противодействуют друг другу вместо того, чтобы ассоци
ироваться. Но по мере того, как его нервы и мускулы становятся
солидарными, то, что было раньше волевым у него, делается привычным.
Это постепенное, бесконечно спасительное превращение воли в
привычку, это превращение обсуждаемой и сознательной деятельности
во вспомогательную и машинальную деятельность совершенно соот
ветствует в социальном мире непрерывному переходу от трудного,
раздробленного и тягостного производства к легкому, организованному
и почти приятному производству - переходу от цены к бесплатности.
Но мы знаем также, что как только акт, недавно еще бывший волевым,
превращается в привычный, подобно произнесению слов, чтению букв
или музыкальных нот, верховой езде и т. д., он тотчас же перестает
420 Глава восьмая
быть целью и является уже только просто средством, служащим для
внутренней цели, для нового усилия, которое само заключается в
тягостном столкновении внутренних стремлений. То же происходит и
социально: ассоциации, эти некоторого рода социальные привычки,
которым предшествовали промышленные конкуренции, - некоторого
рода социальные усилия, из которых они произошли, - по-видимому,
не приносят никакой другой пользы, кроме того, что служат орудием
деятельности с целью поддержания какой-нибудь гигантской конку
ренции нового рода, политической или национальной, избирательной
или военной, и в некотором более широком смысле богатство, ставшее
почти даровым или легко приобретаемым, преследуется не само по себе,
а рассматривается только как средство производить какое-нибудь другое
богатство, еще трудно получаемое и дорого стоящее. Спрашивается, в
чем же заключалась бы выгода, если бы нельзя было представить себе
конца этому возрождению борьбы и усилия постоянно уничтожаемых
и постоянно возрождающихся? Даже великая любовь в конце концов
будет только великим страданием, "великой суетностью и мукой ума".
Нет ли другой, менее бурной гавани для общества?
Можно думать, что для человечества, как и для человека, у возраста
сильных страстей есть свое время и что это время уже прошло. 06
этом нельзя особенно жалеть. Без сомнения, социальная телеология
будет от этого в убытке, но зато выиграет социальная логика и это
будет к лучшему - ведь вследствие невозможности подпадать под
влияние страстей становится очевиднее необходимость обеспеченности
и пр
...Закладка в соц.сетях
