Жанр: Социология и антропология
Социальная логика
...ове всех цивилизаций,
всех художественных расцветов, по крайней мере всех тех, относительно
которых есть сколько-нибудь определенные сведения, мы находим не
здание, а книгу - книгу писанную, которая вначале была только устной,
книгу священную или уважаемую, которая вначале была собранием более
1.6-1027
480 Глава девятая
или менее светских песен, гимнов, внушенных каким-нибудь индивиду
альным случаем, подобных гимнам Давида или Бедам и, вероятно,
гимнам Орфея. Разве не верно, что вся наша живопись, вся наша
современная скульптура - прибавим также, вся наша музыка - берут
начало не из готических или романских соборов, а из Библии или
Евангелия, по отношению к которым наши первые картины и наши
первые статуи играли роль как бы раскрашивания, отрывочного и
многообразного воспроизведения из камня, из мрамора, из дерева, на
полотне, а самые наши соборы, которые не появились бы на свет без
этих двух книг, были только вольным переводом, поскольку они
представляли собою произведения искусства, точно так же, как и первые
попытки мелодии и гармонии, церковного пения и ораторий? Когда же,
перед самым Возрождением, Библия и Евангелие перестали служить
единственным источником искусства, то не потому ли, что появились
другие книги, также вдохновлявшие, хотя и в меньшей степени, а именно
сначала рыцарские романы, а потом вся классическая литература?
Буркгарт настаивает на том, что "в явлении возрождения умственное
(т. е. литературное) движение предшествовало художественному
движению" ( "La civilisation en Italic"). То же самое и в другие эпохи.
"В Италии развитие культурности, существенным проявлением которой
служит поэзия, всегда предшествует пластическому искусству и
способствует его зарождению и развитию".
Это закон общий. Не очевидно ли, что все арабское искусство
порождено Кораном, что все греческое искусство, от древнейшего
дорического храма и до фризов Фидия, от Эсхила до Эврипида,
порождено Гомером, этим удивительным компилятором более древних
рапсодов, что все искусство Индии представляет собою эманацию ее
гигантских поэм, ее гимнов Бед? Не можем ли мы прибавить, что все
искусство Халдеи, породившее ассирийское искусство, очень правдо
подобно объясняется священными книгами халдейских жрецов,
некоторые отрывки из которых дошли до нас, и что, по всей вероят
ности, также религиозные верования египтян прежде, нежели они
проявились в их статуях, в их монументальных силуэтах и пирамидах,
сложились сначала в несколько поэм, ставших родоначальницами всего
Искусство 481
их искусства? Поэтому в следующем выводе Спенсера, мне кажется,
больше остроумия, нежели истиаы: "Как бы странно ни показалось
это, тем не менее справедливо, что у всех форм письменной речи,
живописи и скульптуры есть одна общая причина в политико-религи
озных украшениях древних храмов и дворцов". Даже будучи ограничен
одними графическими искусствами, если оставить в стороне их
литературные виды, порядок эволюции, указанный знаменитым
английским философом, представляется очень спорным. Существуют,
например, серьезные основания думать, что первые флорентийские
картины были вызваны не видом мозаик и фресок, вделанных в стены
религиозных или светских сооружений, как следовало бы быть по
Спенсеру, а именно видом миниатюр, украшавших средневековые
рукописи***. "Даже рисуя свои большие картины, - говорит Леруаде-ла-Марш,
- Джотто, Перуджино и Рафаэль как будто вспоминают
те блестящие раскрашенные картинки, из которых они с детства
почерпнули любовь к рисованию, перелистывая старые манускрипты
своих церквей и библиотек". Первые флорентийские картины пред
ставляют собою увеличенные и отделенные от текста миниатюры, а
сами миниатюры, прежде чем стать независимыми от текста эстампами,
были просто фоном для заглавных букв; можно проследить различные
ступени этого преобразования***.
Не архитектура, а слово было первым из искусств. Всякое искусство
исходит из слова, передаваемого устно или письменно. Очень хорошо
доказали, что всякое письмо было вначале рисунком, подражанием
природе; можно было так же хорошо доказать, что всякий рисунок
вначале представлял собою письмо, и это объясняет нам даже тот
одновременно утонченный и, согласно нашим современным пред
ставлениям, неправильный характер, какой представляют первобытные
мексиканские или египетские гравюры. "Народы, которые выражают
свои мысли при помощи картин, - говорит Гумбольдт, - правиль
ности рисунка придают так же мало значения, как европейские ученые
хорошему почерку своих рукописей". Когда эти ученые заботятся о
своем почерке, они делают это скорее для того, чтобы сделать его
выразительным, а не для того, чтобы он был элегантным; то же самое
и'
482 Глава девятая
можно сказать и относительно ацтекских или фараоновых художников,
когда они стараются. Пойдем дальше. Легко было бы доказать, я думаю,
что всякое слово вначале было в гораздо большей степени музыкальным
подражанием природным звукам, чем криком боли или радости, было
скорее звукоподражанием, чем междометием, и, наоборот, не была ли
вначале всякая музыка речью в этом смысле? Следует только отметить
поучительную разницу между двумя эволюциями, исходными точками
которых являются рисунок - звукоподражание письменное и звукоподражайие
- изустный или музыкальный рисунок. В то время как
рисунок, беспрестанно развиваясь вместе с цивилизацией, отдельно от
письма, превращается в совокупность пластических искусств: в скульп
туру и живопись (почему бы и не архитектуру также?) и представляется
способным к бесконечно разнообразным вариациям, звукоподражание,
отделившись от речи, останавливается в самом начале и представляется
неспособным к прогрессу. Правда, я говорил, что музыка развивается,
но музыка - искусство гораздо больше выразительное, чем подра
жательное. Вследствие этого она скорее акустический аналог архитек
туры, а не живописи.
Какая же причина этого контраста? Прежде чем ответить, заметим,
что как раз противоположного рода контраст проявляется перед нами
в двух процессах развития искусства, связанных с предыдущими. В
самом деле, слово, отделившееся от звукоподражания, дало начало
особому искусству, самому благородному и плодотворному из всех -
литературе, и именно тою своей стороной, которая наиболее случайна
и произвольна в каждом наречии. Ну, а какому же искусству дало начало
письмо как таковое, письмо алфавитное, отделившееся от рисунка?
Каллиграфии, представляющей вообще такую незначительную эстети
ческую ценность. Причина этого контраста заключается, я думаю, в
том, что я говорил выше о богатстве природы счастливыми сочетаниями
линий в противоположность ее бедности музыкальными комбинациями
звуков. Звукоподражание, музьжальный рисунок, не развивается, потому
что ему не достает природных образцов; поэтическое же или литера
турное слово, эта изустная каллиграфия, развивается как раз по той
же самой причине, т. е. потому, что акустическая фантазия человека,
Искусство 483
будучи лишена таких получаемых извне образов, которые были бы выше
характерной мелодии фраз и слогов, жадно подхватывает эти последние.
Наоборот, рисунку пришлось развиваться в мире, столь богатом образ
цами для копирования, а каллиграфия должна была потерпеть неудачу
в силу убогой странности свойственных ей красот по сравнению с кра
сотами рисунка и форме живой или физической природы, которыми
он питается.
Скажем поэтому, что язык, и прежде всего язык изустный, само
собою разумеется, представляет собою принцип и пластическую
субстанцию всякого искусства. Архитектура и музыка представляют
собою два искусства, менее других проявляющие непосредственное
происхождение из этого источника. Но, кажется, невозможно не
допустить, что первое рифмованное слово должно было предшествовать
первой песне и первому правильному и симметрическому построению,
как бы мало художественно оно ни было по своей цели. Можно
согласиться со Спенсером, что свободная отдельная статуя, пред
назначенная для того, чтобы быть видимой со всех сторон, выросла
постепенно из барельефа, изваянного на стене дворца или храма. Но
разве дворец или храм был построен не для того, чтобы укрывать
первичный эквивалент статуи, более или менее грубо сделанного идола,
или ковчег, или какой-нибудь другой бесформенный опыт изваяния,
который существовал раньше архитектуры, а не был порожден ею и
выражал религиозные идеи, уже распространившиеся при помощи
поэзии?
Повествовательная поэзия, эпопея, - таков сложный и смутный
зародыш всякого художественного развития. Все остальное проистекает
отсюда путем расходящихся разветвлений. Первым музыкальным
произведением был речитатив первой поэмы, - иначе говоря, ее
выразительное изустное чтение. Первый танец представлял собою
музыку, т. е. преувеличенную жестикуляцию. Первый ваятель только
точно установил и с силой выразил черты богов или царей, в общих
чертах набросанные поэтом, - первая картина только фиксировала и
484 Глава девятая
придала жизнь его описаниям; первичная архитектура, первое соору
жение, достойное такого названия, представляло собою только
овеществление его самых сумасбродных грез или его самых высоких
понятий и убежище для богов, воспеваемых им. Наконец, первая драма
представляла собою только отрывок или эпизод из его рассказов,
выделенный оттуда и переложенный в форму диалога, являясь в то же
время последовательным развитием мимики хора, как это доказывает
греческий театр.
Искусство должно было начаться рассказом и кончиться драмой
именно потому, что человек прежде всего социален. Поэтому-то его
первые рассказы отводят мало места индивидуальной психологии; в них
есть только борьба между людьми, а потом соглашение между ними,
сражения и мирные договоры или смерть. Если понимаемое таким
образом эпическое сказание должно было предшествовать драме, то
это, во-первых, объясняется более искусственным характером последней
формы искусства и большей трудностью управлять ею, а, во-вторых,
тем, что грубый и неразвитый человек более способен к действию, чем
к слову. Преобладающее значение диалога, представляющего собою
драматическое выражение человеческой жизни, стало возможным только
в период уже развитой культуры. Форма рассказа отличается от формы
драмы тем, что последняя рисует внутренние волнения личностей только
при помощи разговоров между ними; если же она изолирует и рельефно
выделяет эти волнения, то делает это при помощи монолога или хора
по образцу греков - при помощи этих двух несовершенных органов,
которые постепенно пропадают с развитием драматического искусства.
Что может быть неправдоподобнее театральной пьесы? Что может
быть искусственнее тех условностей, на которых основан театр? Однако
нет ничего интереснее, ничего, в чем бы лучше проявлялась сила
искусства во всей его чистоте. Период временного индивидуализма,
социального разложения в ожидании социальной реорганизации, период
падения в область чистой психологии может, конечно, вернуть прежнюю
силу романическому рассказу. Но даже в эти низменные эпохи
художественное превосходство драмы проявляется в том, что мы каждый
день видим, как достигшие успеха романы всходят на театральные
Искусство 485
подмостки, чтобы вполне увенчать этот успех, тогда как никогда мы
не видели обратного явления. Какой драматург вздумал бы переделать
свою пьесу в роман, чтобы увеличить свою славу? Это превращение
рассказа в драму, а не драмы в рассказ представляет собою постоянное
явление во всех литературных эволюциях. Весь греческий театр вышел
из недр Гомера, для всего театра Индии источником служат ее великие
поэмы, наши первые мистерии представляли собою наивную переделку
евангельских сказаний. Но пусть мне назовут эпопею, порожденную
какой-нибудь трагедией!
Происходит это потому, что чистый диалог, отделенный от всякого
другого элемента, владеет тем преимуществом, что он заставляет
рельефно выступать логический - и притом социально-логический по
преимуществу - факт, заключающийся в столкновении или сотрудни__
u u
честве двух веровании или двух желании, воплощенных в двух отдельных
личностях и в результате этой борьбы или этого сотрудничества. Он
представляет собою самое чистое проявление социальной логики в
процессе действия. Раз искусство, как мы знаем, представляет собою
ответ на испытываемую человеком потребность увидеть свое отражение
в своей собственной жизни - в своей человеческой и социальной
жизни, то естественно, что высшее проявление искусства составляет
драма. В самом деле, что такое история? Историю легко можно
разложить на элементарные деяния в высшей степени разнообразных
размеров, но все они сводятся к революции, за которой следует новью
режим, к воине, за которой следует договор, к затруднению, за которым
следует приспособление, к процессу, за которым следует судебное
постановление, к спору, за которым следует вывод, - одним словом,
к вопросу, за которым следует ответ. Точно так же и театральное
произведение по существу состоит из завязки и развязки. Если же
проанализируем ее внимательнее, то увидим, что завязка состоит из
да, противопоставляемого отрицанию Hem, или из тезиса, стоящего
против своего антитезиса, или из нескольких таких пар, различным
образом скомбинированных. Первые пьесы всегда представляют собою
диалоги между двумя лицами. Мы увидим также, что и в театре или
в эпопее, точно так же, как и в жизни, развязка всегда представляет
486 Глава девятая
собою примирение после борьбы между желаниями или идеями. Но в
жизни противоположные мнения или страсти, вообще говоря, приходят
к соглашению только при помощи взаимных уступок, и та из них,
которая восторжествовала, сама выходит из борьбы изуродованной,
походя в этом на дикаря, который дрался на топорах с другим дикарем
из-за пары серег и вышел победителем, но потерял в борьбе уши.
Наоборот, в произведениях фантазии торжествующее хотение или
убеждение торжествует вполне, а иногда в веселых или комических
пьесах случается, что оба противника кончают тем, что остаются оба
чрезвычайно довольными. В этом произведение искусства обнаруживает
перед нами скрытый идеал человеческого желания и упреждает конец
человеческой истории: полное осуществление всякого личного желания,
обобщившегося без всяких урезок или пожертвований.
Но здесь необходимо различить трагедию от комедии**R. В комедии
столкновение между мнениями и интересами заканчивается обыкновенно
взаимными объятиями противников, которых разделяло некоторое
обстоятельство и которые, в конце концов, увидели его ничтожность.
В трагедии подобное соглашение хотений и мыслей почти никогда не
бывает возможным ввиду гораздо большей интенсивности желания и
веры, которые одушевляют действующих в них лиц и пропитывают их
до мозга костей. Поставленная задача, как очень удачно заметил Гегель,
чаще всего не может разрешаться иначе, как подавлением одного из
о u w
двух противоположных веровании или одной из двух страстен, т. е.
смертью одного из героев: или мученика вроде Полиевкта или
честолюбца вроде Макбета. Итак, все различие между произведениями
веселыми и произведениями суровыми сводится к различной степени
действующих в них веры и желания. В самом деле, чтобы сделать
серьезным легкомысленного человека или легкомысленным серьезного
человека, достаточно немного прибавить или убавить у них убежденности
и решимости в жизни. Например, молодая девушка хочет выйти замуж
за молодого человека потому, что она считает его одаренным всеми
достоинствами, а ее отец не хочет такого брака, потому что он уверен,
что этот молодой человек преисполнен пороками. Но в конце концов
отец принужден сознаться, что он ошибся, и соглашается на брак. Если
Искусство 487
же он признает свою ошибку и переменяет свое мнение, то не происходит
ли это потому, что в сущности его мнение о будущем зяте вовсе не
было одной из основных идей его жизни, какой, например, была бы
его религиозная вера в XVI веке или его политическая вера в конце
XVIII? Не случилось ли это также потому, что его намерение
помешать такому браку вовсе не было одной из основных глубоких
целей его жизни, подобно тому, как поражение Англии было целью
Наполеона 1 или подавление австрийского дома целью Ришелье?
Представьте себе Полиевкта обращающимся в язычество в пятом
действии или Макбета отказывающимся от всякого честолюбия в какомнибудь
мирном убежище! Человек биологически принужден отдаваться'
жизненному распространению того специфического типа или индиви
дуальной разновидности, воплощением которой он является. Но
социально он воплощает в себе традиционное стремление или личное
с" "f
намерение, полученный от предков догмат или найденную им самим
истину, и он также принужден всецело отдаваться их распространению
в человечестве. Чем более возвышается он над биологическими
требованиями, тем более подчиняет он свою жизненную обязанность
обязанности социальной. Когда же он жертвует своими богами, своими
принципами, своим отечеством для физической любви, он поступает
противоположным образом и погружается обратно в низшую сферу
жизни. Отсюда понятно, почему роль любви уменьшается по мере того,
как мы поднимаемся в более высокие области искусства. В низших
произведениях любовь представляет собою альфу и омегу, исходную и
конечную точку, а в возвышенных и строгих произведениях искусства
она является препятствием, которое надо преодолевать, подводной
скалой, которую надо миновать. Высшим пунктом, какого может
достигнуть социальный человек, является героическое самоотречение,
заставляющее его жертвовать собой за свою веру или за свою мечту.
Такова храбрость солдата или стойкость мученика. Нет ничего пре
краснее, ничто не восхваляется единодушнее, но также нет ничего
менее сообразного с утилитарной моралью. Трагические герои харак
теризуются этой верховной одухотворенностью. В этих чистых типах
человечества не остается ничего животного и должен сиять со всей
1 7-1027
488 Глава девятая
своей силой дух, нечто по существу утверждающее и добровольное.
Единственным raison Sure является для них увлекающая их цель или
идея; они не могли бы пережить ее без противоречия.
Человек - существо социальное, привитое к существу биоло
гическому; в нем больше нет ничего: что осталось бы от психологии,
если отнять от нее физиологию (как сказал, кажется, Таи), как не то,
что прибавляет к ней социология? Следовательно, искусство - это
отражение человека - поочередно делает позаимствования то из
господствующих внушений его жизненных страстей, то из общественных
стремлений. У него два полюса: любовь, с одной стороны, и с другой -
политика и религия, гуманитаризм или наука. Оно эротично в первом
случае, официально или религиозно, промышленно или натуралистично,
гуманитарно или философично во втором. Но по мере того, как оно
делается более возвышенным, оно становится более социальным и
усиливаются в нем последние из указанных его черт. Но как бы ни
было благородно то высшее стремление, какому оно повинуется,
ошибочно было бы думать, что оно когда-нибудь окончательно
восторжествует над первым или даже что это первое будет все более
и более ослабляться. Социальное, в конце концов, бывает и должно
быть только преобразованием биологического, т. е. индивидуального,
а так как ничто в такой степени не освещает, не придает красок и не
разъясняет психологию индивида, как любовь, сделавшаяся социальной,
так как ничего нельзя сравнить с теми, так сказать, светящимися
родниками, какие вызывает из человеческого сердца любовь, ставшая
социальной, то невозможно, чтобы искусство, поднимаясь на свои
вершины, не чувствовало все усиливающегося желания пить из этого
источника, не ощущало потребности все больше прибегать к этому
средству очарования, чтобы получить прощение за свою высоту.
Заметим, что из двух частей, образующих произведение искусства
(завязка и развязка, борьба и комбинация), старая бывает существеннее,
хотя в большинстве театральных пьес первая бывает развита гораздо
полнее. Доказывается это тем, что развязка без самой пьесы, хотя и
мало интересна, может составить полное целое; таковы произведения
искусства, представляющие собою процессии, о которых я говорил
Искусство 489
выше; в них артист подразумевает те исторические столкновения, из
которых берет начало обрисовываемая им гармония; наоборот, пьеса
без развязки - это неоконченная фраза, оставляющая ум неудов
летворенным. Подобным же образом, если вы читаете о результатах
истории, хотя бы даже и без самой истории, то такое чтение, как,
например, чтение поучительной книги Курно "Marche des id6es" в наше
время или, с более узкой точки зрения, чтение какого-нибудь попу
лярного произведения удовлетворит ваш ум, хотя и не взволнует вас,
и в такой картине может быть нечто в высшей степени художественное,
хотя у исторического и в то же время догматического изложения какойнибудь
научной или правовой системы гораздо больше оснований
претендовать на название произведения искусства. Но попробуйте читать
историю того, что еще делается и еще не закончено, например, о споре
между двумя астрономами о пятнах на солнце, между двумя теологами
о каком-нибудь догмате, между двумя партиями относительно какогонибудь
политического вопроса, и, как бы ни был велик интерес
возбужденной, но еще не разрешенной задачи, вы никогда не испытаете
ничего похожего на то укрепляющее успокоение, какое оставляет после
себя произведение искусства.
Можно указать еще и другие черты сходства между драмой и
нашим объяснением истории, но не имеем ли мы уже права заключить
отсюда, что из всех произведений человека произведение искусства
является, быть может, самым логическим и самым телеологическим?
В самом деле, оно не только представляет собою прекрасное средство
для достижения великой и более или менее несознаваемой цели, лежащей
в окружающем мире или находящейся внутри нас, - цели, которой
оно всегда достигает (прибавим это, как лучший аргумент в пользу
u u w
великан национальной или индивидуальной веры, которую оно выражает
и делает осязательной); оно не только является, таким образом,
побежденной трудностью, разрешенной задачей, возрастанием спокойной
уверенности и истины, но, кроме того, элементы, входящие в его состав,
изваянные, нарисованные, изображаемые на подмостках, воспеваемые
им персонажи встречают также препятствия, которые они должны
преодолеть, возбуждают сомнения, которые они должны выяснить,
I? '
490 Глава девятая
имеют свои цели или свои верования, которым они должны доставить
торжество, и эти персонажи также всегда достигают победы или
окончательного примирения, представляющих собою конец всякой
борьбы и развязку жизни.
Все ли это? Нет, я еще не сказал о том, что является наиболее
существенным и характерным в социальной роли искусства, что создало
эстетике ее особенное место вне логики и телеологии и выше их. Недо
статочно сказать, что она заканчивает и увенчивает их,. - она еще
прибавляет к ним нечто бесконечно драгоценное.
Во-первых, она, как мы знаем, заканчивает их. Искусство, повто
ряем, представляет собою могучее средство согласования верований и
желаний. Оно согласует желания, не заставляя каждое из них служить
целям всех остальных, как это делает промышленность и торговля,
нисколько не уменьшая несходства между ними: оно отождествляет,
объединяет их в одну группу, в одно грандиозное целое, подобно тому,
как это делает война; последняя достигает согласования национальных
желаний ценою столкновения между нациями, тогда как искусство
способствует федеративному объединению соседних народов даже тогда,
когда оно представляет подражание борьбе, порождая общечеловеческий
объект восхищения, новую красоту, быстро шагающую через самые
высокие национальные преграды. Искусство - великий маг, великий
очарователь змей души.
Но почему же это происходит? Потому что оно не ограничивается
только внушением общих всем хотений и идей, а прежде всего запе
чатлевает в душе общие всем ощущения. Как мы сказали вначале, явле
ния сознания не сводятся целиком к верованиям и желаниям, к
суждениям и хотениям: в них всегда существует аффективный и
дифференциальный элемент, играющий активную и основную роль в
ощущениях в собственном смысле слова, и не менее глубоко, сущест
венно, хотя и скрытно, действующий в тех высших ощущениях, которые
носят название чувствований. Особенным и характерным свойством
искусства является то, что оно управляет душами, захватывая их с этой
Искусство 49)
великой чувственной стороны. По отношению к управлению идеями и
хотениями оно стоит вообще гораздо ниже религии и различных форм
правительства: политики, права, морали. Но по отношению к воспитанию
чувств и вкуса у него нет равного.
Характерной чертой искусства является то, что оно придает, так
сказать, социальную всеобщность самым ощущениям людей в их
наиболее неуловимых, наиболее индивидуальных оттенках. Каждый
художник на лету подхватывает в своем сердце*** какой-нибудь из этих
быстро мелькающих оттенков, фиксирует и преподносит его публике,
которая в силу обычного влияния заразительности копирует и часто
усиливает его. Таким именно образом юмор Стерна или меланхолия
Руссо распространились, омрачившись в то же время, и сообщили свой
оттенок людям, часто меньше всего способным чувствовать их. Великие
живописцы приучают нас видеть в природе те цвета и формы, которые
они сами видят, и видеть их такими, какими они их видят. Великие
музыканты переделывают наше ухо по своему образцу. Эжен Делакруа
справедливо говорит в своем дневнике, что в самых обычных красотах
природы всегда можно открыть что-нибудь новое и что, когда читают
какое-нибудь прекрасное поэтическое произведение или смотрят на
хорошую картину, то читателю или зрителю кажется, что они в первый
раз слышат о соловье или о море "и обо всем, что их грубые органы
оказываются способными почувствовать только после того, как ктонибудь
возьмет на себя труд сначала прочувствовать это для них".
Именно в этом художник и является поистине изобрета
...Закладка в соц.сетях
