Жанр: Социология и антропология
Социальная логика
...ущества может проявиться только под
ливреей своего естественного типа, этого наследства длинного ряда
поколений. Справедливо также, что оно присваивает себе самые свои
цепи и делает из них опору для себя. Можно сказать, мне кажется, по
отношению к биологии, что индивидуальная вариация какого-нибудь
вида почти всегда представляет собою новый вид в проекте; в самом
деле, достаточно было бы преувеличить органическое стремление, выра
жением которого является эта вариация, чтобы в силу законов, управ
ляющих соответствием роста и солидарностью развития различных
органов, прийти к необходимости построения нового равновесия,
независимо от того, будет ли оно жизненным или нет. Это только
предположение, но несомненно, по крайней мере, что подобным же
образом всякая художественная вариация старой темы представляет
собою новую тему в проекте и в пробе, впрочем, часто уже сформу
лировавшуюся в уме ее автора полнее, чем он осмеливается сказать.
Таким был первый стрельчатый свод, приведший к изменению римской
церкви, или первый диалог между двумя лицами, скромно и робко
появляющийся в одном хоре Вакха незадолго перед Эсхилом, или первая
рифма, присоединенная к латинскому стиху, как фиоритура... Разве
авторы этих, по-видимому, легких изменений нисколько не догадывались
о том развитии, зародыш которого в них заключался? Во всяком случае,
они стремились к нему, даже не замечая его. В тех мельчайших новоИскусство
445
введениях, какие позволил себе в своих работах скромнейший из поэтов,
музыкантов или рисовальщиков, можно было бы, хорошенько поискав,
открыть какой-нибудь новый вид, какую-нибудь новую могущественную
школу, достойную или недостойную успеха. Даже актер, не изменяя
ни одного слова, повторяющий роль, уже издавна игранную и пере
игранную столькими другими актерами, пропитывает ее характери
стическою прелестью, характеристическим духом, вызывающим пред
ставление о иной роли, видоизмененной и переделанной согласно
вкладываемым им в нее непредвиденным намерениям; если бы я не
боялся утомить читателя своими рискованными гипотезами, то я охотно
сравнил бы с этим актером, точно передающим свою роль, живого,
нормального." банального индивида, монаду, с наибольшею пра
вильностью изображающую свой вид, но не отрекающуюся, однако,
от своей собственной и неизгладимой сущности. Магическая сила
искусства, а также и жизни, - так как жизнь и искусство тождест
венны, как это основательно показал Гюйс, - заключается в том,
чтобы светозарно раскрывать нам основу вещей, и путем всеобщего
повторения явлений заставлять резко обнаружиться для нас всеобщее
различие элементов.
Прибавим, что красота моральная, как и красота художественная,
оказывают примиряющее влияние. Прекрасный поступок - это такой,
который сообразуясь с нравами эпохи, с типом чести, пользующимся
всеобщим уважением, дает в то же время представление об ином, лучшем
типе, лучшем в силу того, что он представляет пример, который, если
бы ему последовали, дал бы социальному телу больше гарантий и
коллективной силы, или же сделал бы полнее согласие между нацио
нальным поведением и национальной мыслью. Первый варвар, заменив
ший при богослужении человеческую жертву животной, внес только
видоизменение в господствующий обычай, но у него было смутное
предчувствие и стремление к еще гораздо более чистой морали,
совершенно запрещающей кровавые жертвы. Бескровная жертва -
это служба в храме, представлявшая вначале неизмеримый шаг вперед.
От этого номинального подобия жертвоприношения до полного
уничтожения самой идеи жертвоприношения в религии было уже недале446
ко. Читая еврейских пророков, чувствуешь, что их нравственные стрем
ления, ставшие уже христианскими, далеко опережают их моральные
предписания, оставшиеся еще еврейскими.
Но вернемся к нашему предмету. Эта, как мы знаем, чисто
логическая необходимость, заставляющая художника сообразоваться с
привычками публики даже для того, чтобы реформировать эти самые
привычки, позволит нам построить мост над глубокой расщелиной,
считаемой довольно часто непроходимой и разделяющей, по-видимому,
на две части великую область искусства. С одной стороны, существуют
искусства подражательные (под этим разумеют и подражание природе),
а именно скульптура, живопись, поэзия, и с другой стороны, музыка
и архитектура, похваляющиеся тем, что они не подражательны. Истина,
однако, заключается в том, что если два последних искусства и не
подражают предметам природы, ограничиваются только выражением
и удовлетворением естественных желаний и чувств, - что, конечно,
не одно и то же, - то они сами принуждены подражать, воспроиэводэть
мотивы, архитектурные или музыкальные формы и жанры, к которым
привыкла их публика, совершенно так же, как живопись, ваяние и поэзия
принуждены подражать и воспроизводить собственно не предметы
природы, а условные типы (центавров, химер, ангелов, крылатых
быков, сфинксов, голов, окруженных сиянием и т. д.), а среди
естественных существ или явлений природы - тех, которых публика
любит или отличает, тех, которых указывает художнику воспитание,
обычай, мода: тигра или льва в Ассирии, лотос в Египте, акант в
Греции; здесь слон предпочитается лошади, там ястреб орлу или жук
пчеле. Как бы ни были разнообразны по положению тела и груп
пировке греческие статуи, со статуэтками Танагры включительно, но
припомните ли, чтобы вы видели среди них хоть одну, представ
ляющую столь простую и столь общераспространенную со времени
христианства группу матери, держащей своего ребенка на руках? В
детях эти сладострастные скульпторы видели только крылатых амуров.
Таким образом, во всякую эпоху существуют сюжеты, брать которые
Искусство 447
художнику воспрещается, незаметно для него самого, и существуют
другие сюжеты, брать которые он принужден. Живописцы нашей новой
современной школы исповедуют некоторого рода анархизм, доведенный
до крайности оригинальности индивидуализма; тем не менее они сами
представляют лучший пример такого подчинения одному коллективному
лозунгу, которое доходит до извращения чувства цвета и внушает им
манию фиолетовых тонов. Впрочем, эта подчиненность в известной мере
необходима. Предположите, что какой-нибудь поэт станет черпать свои
образы или сюжеты своих поэм или какой-нибудь художник станет
поката модели и идеи своих картин в неизвестных для его публики фауне
и флоре, в человеческом сердце, совершенно чуждом сердцу его пуб
лики, в философских или религиозных верованиях, о которых она никог
да не слыхала! Итак, живописец, скульптор и литератор берут типы
социальные или сделавшиеся таковыми, так как без социальной
деятельности подражания в среде публики они не существовали бы -
о u
по крайней мере, поскольку они являются художественными; в этом
отношении они нисколько не отличаются от типов, какими пользуется
архитектор или музыкант. Единственное различие между ними заклю
чается в том, что для подражания, которое дает начало первым, чаще
всего источником бывает открытие - открытие первого ученого или
первого путешественника, заметившего и сделавшего известным какоенибудь
растение, животное, явление природы, тогда как для подражания,
которое дает начало вторым, источником служит изобретение -
изобретение первого архитектора, придумавшего фронтон, дорическую
колонну или свод, первого музыканта, придумавшего церковное пение
или правила гармонии*R*.
Объяснение этого различия заключается, я думаю, в той особен
ности внешней природы, что, будучи чрезвычайно богатой комбинациями
цветов и неправильных линий, установившимися и повторяющимися
комбинациями такого рода, способными вызывать интересные замечания
и зрительные привычки у человека или народа, она, напротив, крайне
бедна сколько-нибудь замечательными и устойчивыми комбинациями
геометрических линий и звуков. Итак, чтобы удовлетворить вполне
эстетические потребности слуха и зрения, необходимо было изобрести
Is.-*?
448 Глава девятая
эти последние, тогда как для первых почти всегда достаточно было
только открыть и подметить их. Действительно, природа дает нам не
только все оттенки цветов и все извилистые формы, которые нельзя
формулировать геометрически и какие только можно себе представить,
но еще и почти все, какие только можно вообразить, соединения и
сложные сочетания этих элементов в бесконечном разнообразии живых
существ, животных или растении, неровностей почвы или игры света
и тени. Эти естественные типы, - рассматриваемые под тем углом и
в том направлении, какое дают взгляду и уму воспитание и влияние
окружающей человеческой среды, - останавливают на себе взгляд в
силу своей интересности или устойчивости и в конце концов заполняют
собою зрительную память до такой степени, что воображению,
старающемуся избавиться от них, не оставляют другого выхода, кроме
чудовищного нагромождения или группирования этих же самых существ
природы .
Это, впрочем, не значит - скажем в скобках, - чтобы достав
ляемые нам природой комбинации были именно те, которые мы,
независимо от их выражения, - этого результата индивидуальной или
социальной привычки, - считаем наиболее прекрасными для нас,
именно те, которые мы постарались бы изобрести, не будь их в природе.
Живые формы казались бы нам столь же странными, столь же мало
грациозными, какими нам кажутся буквы неизвестного нам письма, если
бы мы не знали той органической гармонии, некоторого рода алфавитным
выражением которой являются эти формы, и если бы мы не привыкли
видеть их и слышать, как ими восторгаются. Но буквы, которыми мы
пользуемся, выразительные и ясные для наших глаз, нисколько нас не
поражают и их странность от нас ускользает; даже когда эти буквы
написаны красивым, элегантным и в то же время характерным почерком,
придающим этим навязанным нам значкам всю грацию и ориги
нальность, какую они допускают, письмо производит на наш глаз
глубокое очарование, совершенно подобное тому могущественному
удовольствию, какое доставляет нам вид форм тела нашей расы или
наших знакомых, нарисованных хорошим художником, этим истинным
каллиграфом природы.
Искусство 449
Надо ли говорить еще, как мало дает нам природа уже скомбини
рованных ею элементов в области собственно звуков (не шумов), т. е.
в области правильных серий одинаковых колебаний, и в области прямых
или кривых, геометрически определенных линий? Там и сям несколько
чистых нот, но никогда ни мелодий, ни гармоний, сколько-нибудь
искусных; несколько почти прямых линий (горизонт на море), несколько
приблизительно правильных кругов (радуга), но ничего такого, что
походило бы на симметричное, правильное, гармоничное и однообразно
повторяющееся соединение прямолинейных и круговых элементов.
Постигнуть и выделить эти благородные согласования из глубины своей
души, реализовать их в портиках и колоннадах, в песнях и симфониях
составило трудную обязанность архитектора и музыканта. Притом же
можно быть уверенным, что если бы лесные птицы, например, с
колыбели наполняли наш слух звуками и модуляциями, равными по
глубине, богатству и гениальности божественно разнообразным
строениям живых существ, то и музыка сама необходимо была бы
подражательным искусством, и сам Вагнер унизился бы до того, что
стал бы копировать образцы, даваемые природой, совершенно так же,
как Рафаэль или Тициан. Обратно, предположите на какой-нибудь
планете, совершенно лишенной растений и животных, какого-нибудь
Адама - художника, какого-нибудь Рубенса, стремящегося удовлет
ворить влечение своего призвания; не будет ли он принужден приду
мывать всякого рода арабески и расходовать свою творческую силу на
декоративные темы, которые вскоре превратятся в специальные
творения, любимые и бесконечно повторяемые им самим или его
учениками? Таков и музыкант. Заброшенный в мир, бесплодный и
неблагодарный по отношению к нему, как и по отношению к архитектору,
он, подобно последнему, должен в конце концов сам создать основной
материал своего искусства.
Совокупность предшествующих замечаний объясняет один легко
замечаемый факт, кажущийся на первый взгляд очень странным.
Уважение к традициям школ и к формам, завещанным прошлым
искусства, гораздо строже требуется в искусствах, считающихся
свободными: в музыке и архитектуре, чем в искусствах, называемых
Is'
450 Глава девятая
подражательными, и именно потому, что первые подчинены узам другого
рода, хотя и сходным по существу: они принуждены уважать формы,
встречающиеся в природе. Что же касается последних, рассматриваемых
в отдельности, то надо также заметить, что в них происходит некоторого
рода колебание между культами традиционных и физических образцов.
Чем более, например, современная живопись ограничивается точным
копированием действительности (по крайней мере той, на какой
останавливает ее мода и какую указывает ей текущая наука), тем более
она индивидуализируется и в известной степени освобождается, -
впрочем, гораздо меньше, чем это обыкновенно думают, - от
классических правил и схем. Обратно, чем более она делается
традиционной, если так можно выразиться, тем более пренебрегает она
согласованием с реальными существами. Выбор между этими двумя
направлениями может зависеть от многих влияний. Таким образом, в
нашу эпоху развития естественных наук и с каждым днем увели
чивающейся и распространяющейся склонности публики к этим наукам,
а также вытекающей отсюда общераспространенной привычки или моды
останавливать свое внимание на природе, лучше наблюдать предметы
и существа, созданные ею, и притом наблюдать их в очень большом
количестве, - все это, не замечавшееся раньше, должно было сильно
благоприятствовать реалистической, натуралистической тенденции
искусств и литературы и послужить для них паллиативом против
относительного истощения вдохновения. По отношению к искусствам,
традиционалистским по существу, особенно по отношению к архи
тектуре, можно считать аналогичным явлением наблюдаемое в эпохи
эклектизма и эрудиции, когда у архитектора есть под рукой столько
искусственных типов, завещанных ему предшественниками, что он
больше не тратит труда даже на их комбинирование и довольствуется
тем, что делает сообразный своему желанию выбор. Эквивалентом
натурализма здесь служит рабская точность этих подражаний соору
жениям Возрождения, готической, помпейской или другой архитек
туре - подражаний, в которых проявляется эрудиция, копирующая
для того, чтобы копировать, и напускающая на себя также псевдо
научный вид. Но этот фазис только временный и прошедшее может
Искусства 451
осведомить нас в этом отношении. Например, в словаре Violet-leОцса
есть карта, изображающая географическое распространение
весьма различных типов колоколен во Франции с IX до XVI века*R*:
можно было бы подумать, что это родственные и отличные друг от
друга органические типы, распространившиеся из центра, где они были
созданы. Между тем, каждый из этих типов был материалом, который
свободно употребляли и разрабатывали пользовавшиеся им архитек
торы, в то самое время как скульпторы XII и XIII столетий с любовью
отделывали и вкладывали свою душу в формы тела человека и
животных или растении окружающей страны, откуда почерпнули они
первый материал для себя. Позже развилась мода копировать все,
как эти типы, так и формы, - до того, что захотели стать натуральнее
самой природы, более средневековыми, чем средние века, и, с одной
стороны, пришли к извращенным изваяниям какого-то грязного реа
лизма, чего-то вроде вывороченного наизнанку идеализма, а с другой,
к соборам, загроможденным всеми признаками, свойственными готи
ческому стилю, но преувеличенными и нагроможденными на слишком
маленьком пространстве*R*.
В сумме, как по своей цели, так и по своим приемам искусство
представляет собою нечто по существу соцяальное, в высшей степени
пригодное для высшего примирения желаний и управления душами. Но
такое смутное заключение не может быть достаточным для нас, и этот
предмет настолько сложен, что мы просим читателя вернуться к нему,
чтобы охватить его теснее и прийти к более точным понятиям. Все
предыдущее, в сущности говоря, представляет собою только простое
предисловие к тому, что последует.
Попытаемся прежде всего точнее установить различие между
промышленностью и искусством. Здесь, как, впрочем, и повсюду
(замечание, которое, по-видимому, ускользает от большей части
эволюционистов и забвение которого отвращает от их доктрины многих
лиц с ясным умом), непрерывность переходов не препятствует ясности
разграничений. Непрерывность оттенков не только не препятствует
4*2 Глава девятая
перемежаемости цветов, но даже предполагает ее. Хотя инженер,
например, бывает всегда более или менее архитектором, а архитектор
более или менее инженером и хотя самая архитектура всегда бывает
только более или менее промышленным искусством, тем не менее
справедливо, что у архитектора, как и у инженера, качества художника
глубоко отличаются от качеств промышленника. По отношению как к
искусству, так и к промышленности начнем с разграничения желаний
потреблять от желаний производить. Поговорим о первых.
В самом утонченном обществе нет такого общественного желания,
у которого источником не были бы отчасти естественные побуждения*RR
и тем более нет ни одного, которое объяснялось бы только ими. В
этом отношении между промышленностью и искусством существует
различие только в степени, хотя и очень важное. Чисто природная
потребность, сформированная исключительно инстинктом, унаследо
ванным от предков, без всякого соцяального влияния примера, - такая
потребность, например, как съесть что-нибудь питательное или выпить
что-нибудь утоляющее жажду, в пределах, указываемых просто
инстинктивными отвращениями или склонностями, - даже такая
потребность может оказаться достаточной, чтобы разбудить наход
чивость первобытного дикаря, охотника или рыболова от природы,
производящего все, что он потребляет, и потребляющего все, что
производит. Но пока индивидуум работает таким образом только для
себя, пока его неопределенные сами по себе потребности не специфи
цируются по воле внешних обстоятельств, до тех пор промышленность
не зарождается и не может зародиться. Она предполагает обмен и,
следовательно, более или менее всеобщее распространение некоторых
освященных форм, выбранных в силу обычая из среды тысяч других
форм, в каких могли бы проявиться естественные потребности. Итак,
как мы уже выше сказали, промышленность невозможна до тех пор,
пока подражание, порожденное некоторыми открытиями или изобре
тениями, не придаст известного однообразия естественным потреб
ностям, сделав то, что, например, потребность в пище превращается
здесь в желание есть хлеб, а в другом месте в желание есть рис, оленье
или китовое мясо. Крупная же промышленность становится возможной
Искусство 453
только начиная с того момента, когда это однообразие распространится
по обширной области, благодаря моде, разрушающей местные преграды
традиции по отношению к одежде, предметам роскоши и даже
питательным веществам.
То же следует сказать и об искусстве, всегда предполагающем
публику и художника: публику, желающую видеть или слышать
пластические, музыкальные или литературные произведения, созданные
сообразно с требованиями ее вкуса в данный момент, сформиро
вавшимися и распространившимися под влиянием подражательного
удивления перед древними мастерами, и художника, проникнутого этим
общим вкусом более, чем он сам этэ думает, и старающегося в известной
мере сообразоваться с ним даже при высказывании намерения рефор
мировать его. Эти условия требуются не только обыкновенным
искусством, но от них не может освободиться и наиболее инди
видуалистическое искусство. Импрессионист, претендующий на полную
свободу от всякого влияния школы, не занимался бы этим импрес
сионизмом, если бы это не было модно.
Все различие между искусством и промышленностью с этой точки
зрения заключается в том, что те желания потреблять, которым отвечает
произведение искусства, гораздо искусственнее других и являются
результатом гораздо более продолжительной социальной выработки.
Это различие в степени, для которого мы скоро найдем причину в
различии по характеру, столь же очевидно, сколько и важно. Страсть
слушать оперы Вагнера или чихшъ поэзию парнассцев, очевидно, гораздо
менее естественна, гораздо более деланная, нежели мания курить
папиросы или носить черные шляпы. Здесь важен инстинктивный
источник: потребность покрывать голову или принимать возбуждающие
вещества, а его частное отклонение, обусловленное открытием табака
и несколькими изобретениями производителей бумаги или шляп,
представляется второстепенным; там же все заключается в этом
отклонении, в этом вековом накоплении образцовых произведений, а
источник представляет мало значения. Другими словами, главным здесь
является вещество, а там - форма. Именно потому, что желания
художественного потребления или, лучше сказать, художественного
454 Глава девятая
созерцания, могут быть названы порождением изобретающего или
открывающего воображения еще с бйльшим правом, чем желания
промышленного потребления, они не могли бы быть всецело удовлет
ворены теми самими изобретениями, которые их возбудили. Желания,
которым служит промышленность, разукрашенные, правда, прихотью
изобретателей, зарождаются самопроизвольно в среде природы и
повторяются каждый день, оставаясь всегда одинаковыми, подобно
проявляющимся в них периодическим потребностям, но те стремления,
угодить которым старается искусство, связаны при помощи длинной
цепи гениальных идей со смутными и притом не периодическими
инстинктами и воспроизводятся только с видоизменениями. Удовлет
ворить их может только то самое воображение, которое их породило,
и как таковые они остаются отчасти неопределенными до той минуты,
когда они удовлетворяются. Входя в картинную галлерею, мы желаем
видеть картины, а не такую-то определенную картину, если только мы
не хотим увидеть ее для того же, для чего слушаем в десятый раз одну
и ту же партитуру, а именно, чтобы открыть в ней новые, до сих пор
незамеченные красоты. Обратно, когда мы входим в магазин, мы почти
с" u
всегда знаем, кокон именно предмет нам нужен, и мы покупаем в сотый
раз одни и те же галстуки, одни и те же сигары, одни и те же вина не
для того, чтобы искать в них нового рода полезности, а только для
того, чтобы потребовать от них те же самые услуги. Если мы в виде
исключения входим в большой магазин, не зная точно, чего мы хотим,
и намереваемся принять решение относительно покупки при виде
разложенных товаров, то этот вид только будит в нас желание,
отвечающее ему, но сформировавшееся заранее, или же, когда какаянибудь
ткань, какой-нибудь покрой платья соблазняют нас самой своей
u w __
новизной, о которой мы не имели никакого понятия до того, как их
увидели, то тогда действительно, кажется, в этой прихоти бывает нечто
художественное .
Таким образом, желание промышленного потребления существует
до своего объекта и, будучи точно определено некоторыми изобре
тениями прошлого, оно требует от своего объекта только их повторного
появления; но желание художественного потребления ожидает своего
Искусство 455
законченного выражения от самого своего объекта и требует от тех
новых изобретений, которые должен дать ему этот объект, видо
изменения старых изобретений. В самом деле, естественно, что у
изобретенного желания, как и у его объекта, объектом бывает также
сама потребность изобретать, ибо привычка к изобретению может только
порождать и развивать склонность к нему. Не следует поэтому
удивляться, что жажда нововведений в области искусства, очень слабая
в начале истории, как мы показали выше, все укреплялась и развивалась
по мере того, как накоплялись chefs-d'oeuvte и обновляющие гениальные
идеи. Мы вернемся к этому отличительному характеру художественного
чувства, чтобы указать производимые им результаты, но раньше
покажем его причину и его физиологическое объяснение.
Желания потреблять в промышленности всегда стремятся: или
1) к тому, чтобы материально поглотить или не утратить некоторые
питательные или возбуждающие вещества какой бы то ни было формы,
которые надо ассимилировать или сохранить ассимилированными
элементами формы потребителя; или 2) к тому, чтобы материально
поглотить или не утратить известные силы: теплоту, свет, электричество,
произведенные или сохраняемые в целости при помощи стен и крыш,
при помощи печей или одежд; или, наконец, 3) к тому, чтобы заставить
действовать некоторые внешние, природные или искусственные, силы:
падение воды, лошадь, быка, ветер, пар с целью произвести опреде
ленные перемещения или работы, которые стоили бы индивиду большой
затраты его силы или веществ, входящих в состав его тела, если бы
выполнять их при помощи одних только его органов, сберегаемых таким
образом. Что касается желания быть вооруженным, по-видимому, не
входящего в предыдущие категории, то я замечу, что, поскольку эти
оружия оборонительные, они заключаются просто в особых одеждах,
способных сохранять неприкосновенными, без всякой частичной или
полной потери, массу и энергию тела, а поскольку они наступательные,
они косвенно преследуют ту же цель, стремясь к смерти заклятого врага
или к порабощению врага, делающегося рабом или данником и
принуждаемого работать, избавляя от труда своего победителя, - от
труда, т. е. от потери вещества или силы. Если же у войны велико456
душные или рыцарские цели, то можно сказать, что она ведется из
любви к искусству. Словом, все орудия или продукты, и все услуги,
которые промышленность предоставляет в распоряжение своего
потребителя, можно рассматривать как дополнительные и произвольно
построенные члены или функции, недостающие человеческому телу, но
присоединенные и прилаженные к нему человеческим умом и спчечающие
общей потребности питания, развитой и увеличенной влиянием этого
же самого внешнего расширения организма.
Совершенно другими являются желания художест
...Закладка в соц.сетях
