Жанр: Психология
Остроумие и его отношение к бессознательному
...мыслительных соотношений. Острота отличается
больше всего от всех других психических образований своей
174
ОТНОШЕНИЕ ОСТРОУМИЯ К СНОВИДЕНИЮ И К БЕССОЗНАТЕЛЬНОМУ
двойственностью и лицемерием, и, по крайней мере, с этой
стороны, авторы ближе всего подошли к познанию остроумия,
подчеркнув "смысл в бессмыслице".
При полном преобладании этого отличающего остроту технического
приема, направленного на преодоление задержки,
могло бы показаться излишним то, что она вообще еще пользуется
в отдельных случаях техникой передвигания. Однако, с
одной стороны, некоторые виды этой техники остаются ценными
для остроты, как цели и источники удовольствия, как, например,
собственно передвигание (отклонение мыслей), которое разделяет
природу бессмыслицы. С другой стороны, не следует забывать,
что высшая ступень остроумия, тенденциозная острота, часто
должна преодолевать двоякого рода задержки, противодействующие
ей самой и ее тенденции, и что намеки и передвигания
могут сделать для нее возможным разрешение этой задачи.
Частое и неограниченное применение непрямого изображения,
передвигания и особенно намеков в работе сна имеет одно
следствие, которое я упоминаю потому, что оно было для меня
субъективным поводом заняться проблемой остроумия. Когда
сообщают несведущему или непривычному человеку анализ
сновидения, в котором, следовательно, проложены странные,
недопустимые для бодрственного мышления пути намеков и
передвиганий, которыми пользовалась работа сна, то у читателя
создается неприятное впечатление. Он считает эти толкования
"остроумными", но усматривает в них явно неудачные остроты,
натянутые, грешащие чем-то против правил остроумия. Это
впечатление легко объяснить: оно вытекает из того, что работа
сна прибегает к тем же приемам, что и остроумие, но в их
применении она переходит границы, которые соблюдает острота.
Мы вскоре услышим также, что острота, вследствие роли третьего
лица, связана определенным условием, которого не должно
соблюдать сновидение.
Среди технических приемов, общих остроумию и сновидению,
определенного интереса заслуживают изображение при помощи
противоположности и употребление бессмыслицы. Первое относится
к сильно действующим приемам остроумия, как мы
могли видеть, между прочим, на примерах "острот, возникших
путем преувеличения" (с. 73). Изображение при помощи противоположности
не может, впрочем, ускользнуть от сознатель175
ТЕОРЕТИЧЕСКАЯ ЧАСТЬ
ного внимания подобно большинству других технических приемов
остроумия. Тот, кто попытается привести у себя самого
в деятельность по возможности преднамеренно механизм работы
остроумия, как это делает привычный остряк, тот вскоре найдет,
что остротой чаще всего возражают на какое-нибудь утверждение
тогда, когда поддерживают противоположное положение и предоставляют
внезапно пришедшей в голову мысли устранить
путем превратного толкования возражение, грозящее опасностью
этому противоположному положению. Быть может, изображение
при помощи противоположности обязано таким преимуществом
именно тому обстоятельству, что оно образует ядро другого
доставляющего удовольствие способа выражения мысли, для
понимания которого не нужно беспокоить бессознательного. Я
имею в виду иронию, которая очень близко подходит к остроте
и относится к подвидам комического. Ее сущность состоит в
том, что человек высказывает положение, противоположное тому,
что он имеет в виду сообщить другому, но он устраняет
возникающее при этом противоречие тем, что дает понять
тоном, сопровождающими жестами, мелкими стилистическими
черточками - если речь идет о письменном изложении, -
что он имеет в виду, собственно, противоположное высказанному.
Ирония применима только там, где человек готовится услышать
противоположное, так что она обязательно возбуждает в нем
желание противоречить. В силу этого условия ирония особенно
легко подвержена опасности не быть понятой. Для лица, пользующегося
иронией, она представляет ту выгоду, что дает
возможность легко обходить трудности прямых возражений, как,
например, ругательств. У слушателя она вызывает комическое
удовольствие, поскольку побуждает его, вероятно, к затрате
психической энергии на разрешение противоречия, причем эта
затрата вскоре оказывается излишней. Такое сравнение остроты
с приближающимся к ней видом комизма должно укрепить
нас в предположении, что отношение к бессознательному является
особым признаком остроты, отличающим ее, быть может,
и от комизма\
В работе сна изображению при помощи противоположного
На отличии высказываемого от сопровождающих жестов (в широчайшем
смысле) основана и' характерная черта комизма, описываемая как его "бесстрастность"
("Irockenheit").
ОТНОШЕНИЕ ОСТРОУМИЯ К СНОВИДЕНИЮ И К БЕССОЗНАТЕЛЬНОМУ
принадлежит гораздо большая роль, чем при остроумии. Сновидение
не только любит изображать две противоположности
при помощи одного и того же смешанного образа; оно даже
так часто превращает один предмет из мыслей сновидения в
его противоположность, что из этого вырастают большие трудности
для работы толкования. "Ни один элемент, способный
найти себе прямую противоположность, не показывает сразу,
имеет ли он в мыслях сновидения положительный или отрицательный
характер"^
Я должен подчеркнуть, что этот факт еще не нашел понимания.
Но он указывает на очень важную характерную черту
бессознательного мышления, лишенного, вероятно, того процесса,
который можно было бы сравнить с "суждением". Взамен
суждения, которого не признает бессознательное, в нем находят
"вытеснение". Вытеснение можно правильно описать как промежуточную
ступень между защитным рефлексом и осуждением^
Бессмыслица, абсурдность, которая так часто имеет место в
сновидении и навлекает на него столько незаслуженного презрения,
все же никогда не возникает случайно путем беспорядочного
нагромождения элементов представлений, но в каждом
отдельном случае можно доказать, что она умышленно создана
работой сна и предназначена для изображения ожесточенной
критики и презрительного противоречия внутри мыслей сновидения.
Абсурдность содержания сновидения заменяет, следовательно,
в мыслях следующее суждение: "Это - бессмыслица".
Я в своем "Толковании сновидений" придал большое значение
этому указанию, поскольку думал таким путем убедительнее
всего рассеять заблуждение, что сновидение вообще не является
психическим феноменом, преграждающим путь к познанию
бессознательного. Мы узнали теперь (при разгадке некоторых
тенденциозных острот), что бессмыслица в остроте должна
"Толкование сновидений", 3-е изд. М.: Соврем, проблемы, 1913. С. 263.
В высшей степени замечательное и до сих пор еще недостаточно известное
соотношение противоположных связей в бессознательном имеет, конечно,
значение для понимания "негативизма" у невротиков и у душевнобольных.
(Ср. две последние работы об этом: Bleufer, "Ober die negative Suggestibilitat",
Psych.-neurol. Wochenschrift, 1904, и Otto Cross, "Zur Diflerentialdiagiiostik
negativistischer Phanomene", там же, далее мой реферат под заглавием
"Gegensinn der Urworte", Jahrb. f. Psychoanalyse II, 1910.)
ТЕОРЕТИЧЕСКАЯ ЧАСТЬ
служить тем же целям изображения. -Мы знаем также, что
бессмысленный фасад остроты особенно пригоден для повышения
психической затраты у слушателя и увеличивает, таким
образом, то количество энергии, которое освобождается благодаря
смеху и предназначено к отреагированию. Но, кроме того, мы
не забываем, что бессмыслица в остроте является самоцелью,
т. к. стремление сызнова извлекать прежнее удовольствие от
бессмыслицы относится к мотивам работы остроумия. Существуют
другие пути для того, чтобы вновь создать бессмыслицу
и извлечь из нее удовольствие. Карикатура, преувеличение,
пародия и шарж пользуются ею и создают, таким образом,
"комическую бессмыслицу". Если мы подвергнем все эти формы
выражения такому же анализу, какой проделали над остротой,
то найдем, что все они не дают никакого повода привлечь для
их объяснения бессознательные процессы. Мы теперь понимаем
также, почему характерная черта "остроумного" может привходить
составной частью в карикатуру, преувеличение, пародию.
Это становится возможным благодаря отличию одной "психической
арены" от другой^.
Я полагаю, что перемещение остроты в систему бессознательного
стало для нас гораздо более ценным с тех пор, как
открыло нам понимание того, что технические приемы, присущие,
с одной стороны, остроумию, не являются, с другой
стороны, его исключительным достоянием. Некоторые сомнения,
разрешение которых мы во время нашего начального исследования
этих технических приемов должны были отложить на
некоторое время, теперь легко разрешаются. Тем большего
внимания с нашей стороны заслуживает суждение, которое
сказало бы нам, что неоспоримо существующее отношение
остроты к бессознательному правильно только для некоторых
категорий тенденциозного остроумия, в то время как мы готовы
распространить это отношение на все виды и ступени развития
остроумия. Мы не можем уклониться от проверки этого положения.
Можно с уверенностью предположить, что образование остроты
происходит в бессознательном в том случае, если речь
Выражение G. Th. Fechner'a, которое стало весьма важным для моеН
трактовки.
ОТНОШЕНИЕ ОСТРОУМИЯ К СНОВИДЕНИЮ И К БЕССОЗНАТЕЛЬНОМУ
идет об остротах, обслуживающих бессознательные или усиленные
бессознательной сферой тенденции, следовательно, о большинстве
"цинических" острот. Тогда именно бессознательная
тенденция притягивает предсознательную мысль к себе в область
бессознательного для того, чтобы преобразовать ее там. Это -
процесс, многочисленные аналогии которому известны из учения
о психологии неврозов. При тенденциозных же остротах другого
рода, при безобидной остроте и шутке эта, влекущая в область
бессознательного, сила отпадает. Следовательно, вопрос об отношении
остроты к бессознательному остается открытым.
Но рассмотрим теперь случай остроумного выражения мысли,
которая сама по себе не лишена ценности и всплывает в связи
с мыслительными процессами. Для превращения этой мысли
в остроту, очевидно, нужно, чтобы произошел выбор между
всеми возможными формами выражения с тем, чтобы была
найдена именно та, которая доставляет выигрыш удовольствия
от слов. Мы знаем из нашего самонаблюдения, что не сознательное
внимание производит этот выбор, но для этого выбора
будет только полезно, если активность (Besetzung) предсознательной
мысли будет низведена на степень бессознательной
мысли, т. к. в бессознательном связующие пути, исходящие от
слова, трактуются одинаково с вещественными связями, как
мы узнали из работы сна. Бессознательная активность представляет
гораздо более благоприятные условия для выбора такого
выражения. Мы можем, впрочем, предположить без дальнейших
рассуждений, что эта возможность найти выражение, которое
заключало бы в себе выигрыш удовольствия от слов, влечет
колеблющуюся еще решимость предсознательной мысли в область
бессознательного точно таким же образом, как и бессознательная
тенденция в первом случае. В более простом случае
шутки мы должны себе представить, что находящееся всегда
на страже стремление добиться выигрыша удовольствия от слов
овладевает поводом, который дан именно в предсознательном,
чтобы вовлечь опять-таки по известной схеме процесс активности
(Besetzungsvorgang) в область бессознательного.
Я очень хотел бы, чтобы мне удалось, с одной стороны, по
возможности яснее изложить этот решительный пункт в моем
понимании остроумия, а с другой стороны, подкрепить его
вескими аргументами. Но на самом деле речь идет здесь не
ТЕОГЕТИЧЕСКАЯ ЧАСТЬ
о двоякой, а об одной и той же неудаче. Я не могу дат", более
ясного изложения, т. к. не имею дальнейших доказательств
моего понимания остроумия. Это понимание родилось у меня
из изучения техники и из сравнения с работой сна, и только
из этой именно одной стороны. Я могу найти, что оно в
целом отлично согласуется со всеми особенностями остроумия.
Это понимание явилось результатом умозаключения; если такое
заключение приводит нас к чуждой, новой для мышления
области, то такой вывод называют "гипотезой", и отношение
гипотезы к материалу, из которого она выведена, справедливо
не считают "доказательством". "Доказанной" ее считают только
тогда, когда к ней приходят другим путем, когда ее можно
доказать как узловой пункт и для других связей. А такого
доказательства при нашем едва только начинающемся познании
бессознательных процессов получить нельзя. Признавая, что мы
вообще еще стоим на нетронутой почве, мы довольствуемся,
таким образом, тем, что перебрасываем один-единственный
узкий и шаткий мостик к непостижимому.
Мы не будем делать широких выводов. Если мы приведем
в связь различные ступени остроумия с благоприятными для
них душевными установками, то сможем сказать приблизительно
следующее: шутка вытекает из веселого настроения, которому
свойственна склонность к понижению психических инстанций
(Besetzungen). Она пользуется уже всеми характерными техническими
приемами остроумия, совершая выбор такого словесного
материала или такой мыслительной связи, которая может
удовлетворить необходимым для получения удовольствия требованиям,
равно как и требованиям рассудительной критики.
Мы сделаем вывод, что понижение мыслительной инстанции
вплоть до бессознательной ступени, которое облегчается благодаря
веселому настроению, происходит уже при шутке. Для
безобидной, но связанной с выражением ценной мысли остроты
отпадает это содействие, оказываемое настроением. Мы должны
предположить здесь особое личное качество, получающее выражение
в той легкости, с какой покидается предсознательная
инстанция и на момент заменяется бессознательной. Находящаяся
всегда на страже тенденция к возобновлению первоначального
выигрыша удовольствия от остроты влечет в область
.бессознательного колеблющееся еще предсознательное выражение
ОТНОШЕНИЕ ОСТРОУМИЯ К СНОВИДЕНИЮ И К БЕССОЗНАТЕЛЬНОМУ
мысли. В веселом настроении большинство людей способно
создавать шутки; умение острить независимо от настроения
свойственно только немногим людям. Наконец, сильнейшим
стимулом к работе остроумия служит наличие сильных, простирающихся
вплоть до области бессознательного тенденций,
проявляющих особую склонность к остроумному творчеству и
указывающих на то, что субъективные условия остроумия очень
часто бывают у невротиков. Под влиянием сильных тенденций
может стать остроумным и такой человек, которому раньше
это было несвойственно.
Этим последним вкладом в, хотя еще и оставшееся гипотетическим,
объяснение работы остроумия у первого лица исчерпывается,
строго говоря, наш интерес к остроте. Нам остается
еще краткое сравнение остроты со сновидением, которое изучено
лучше. Этому сравнению мы предпошлем ожидание того, что
два столь отличных друг от друга душевных механизма наряду
с нашедшей уже свою оценку аналогией должны выявлять еще
и некоторые отличия. Важнейшее отличие заключается в их
социальном соотношении. Сновидение является совершенно асоциальным
душевным продуктом; оно не может ничего сказать
другому человеку; возникая внутри личности, как компромисс
борющихся в ней душевных сил, оно остается непонятным
даже для этой самой личности, и потому совершенно неинтересно
для другого человека. Дело не только в том, что оно не
придает никакой цены своей удобопонятности. Оно должно даже
опасаться того, чтобы быть понятым, т. к. в противном случае
было бы разрушено; оно может существовать только в замаскированном
виде. Поэтому оно должно беспрепятственно пользоваться
механизмом, управляющим бессознательными душевными
процессами вплоть до искажения, которое больше не
может быть восстановлено. Острота, наоборот, является самым
социальным из всех душевных механизмов, направленных на
получение удовольствия. Она часто нуждается в трех лицах и
требует для своего выполнения участия другого человека в
стимулируемом ею душевном процессе. Она должна была связана,
следовательно, условием удобопонимаемости, должна претендовать
на возможное в бессознательной сфере искажения
путем сгущения и передвигания только в таких размерах, в
каких это искажение может быть восстановлено пониманием
ТЕОРЕТИЧЕСКАЯ ЧАСТЬ
третьего лица. В остальном острота и сновидение выросли в
совершенно различных областях душевной жизни, и их нужно
отнести к отдаленным друг от друга пунктам психологической
системы. Сновидение все еще является желанием, хотя это
желание и стало неузнаваемым, острота является высшей стадией
игры. Сновидение, несмотря на свое практическое ничтожество,
имеет отношение к крупным жизненным интересам.
Оно стремится удовлетворить потребности человека регрессивным
окольным путем галлюцинации и обязано своим существованием
единственно живой во время ночного состояния потребности
спать. Острота, наоборот, старается извлечь удовольствие
из одной только деятельности нашего душевного аппарата,
свободной от потребностей. Впоследствии она старается получить
такое удовольствие, как побочный результат, сопровождающийся
деятельностью этого аппарата, и, таким образом, вторично
приходит к не лишенным важности, обращенным к внешнему
миру функциям. Сновидение служит преимущественно стремлению
избежать неудовольствия, острота - получению удовольствия,
но в обеих этих целях совпадают все виды нашей
душевной деятельности.
ОСТРОУМИЕ И ВИДЫ КОМИЧЕСКОГО
Мы очень близко подошли к проблемам комического. Нам
показалось, что остроумие, которое рассматривалось как подвид
комизма, представляло довольно много особенностей, чтобы
непосредственно с него начать исследование, и, таким образом,
мы избегали его отношения к более объемлющей категории
комического до тех пор, пока это было возможно, но не без
того, чтобы попутно не делать важных для комизма указаний.
Мы без труда установили, что комическое занимает в социальном
отношении несколько иное положение, чем острота. Оно
может удовлетвориться только двумя лицами: одним, которое
находит комическое, и вторым, в котором находят комическое.
Третье лицо, которому сообщают комическое, усиливает комический
процесс, но не прибавляет к нему ничего нового. При
остроумии третье лицо необходимо для того, чтобы совершился
доставляющий удовольствие процесс. Напротив, второе лицо
может отсутствовать там, где речь не идет о тенденциозной,
агрессивной остроте. Остроту создают, комическое находят, и
прежде всего его находят в людях и лишь в дальнейшем
переносят на объекты, ситуации и т.п. Об остроте мы знаем,
что не посторонние лица, а собственные мыслительные процессы,
способствующие созданию остроты, скрывают в себе
источники удовольствия. Мы слышали далее, что острота может
иногда вновь открывать ставшие недоступными источники комизма,
что комическое служит часто остроте фасадом и заменяет
ей создающееся в ином случае, благодаря известным техническим
приемам, предварительное удовольствие (с. 152). Все это
указывает на не совсем простые отношения между остроумием
ТЕОГЕТИЧЕСКАЯ ЧАСТЬ
и комизмом. С другой стороны, проблемы комического оказались
столь сложными, а все попытки философов разрешить
эти проблемы оказались столь безуспешными, что мы не могли
ожидать их разрешения как будто по мановению руки, если
мы подойдем к ним со стороны остроумия. Для исследования
остроумия мы привнесли орудие, которое не служило еще
другим исследователям, а именно: знание работы сна. При
исследовании комического в нашем распоряжении нет такого
преимущества, и мы должны поэтому ожидать, что не узнаем
о сущности комизма ничего иного, помимо того, что мы уже
знаем об остроте, поскольку острота относится к разряду комического
и несет в своей собственной сущности неизмененными
или модифицированными определенные черты комизма.
Наивное является тем видом комического, которое ближе
всего стоит к остроте. В общем наивное так же, как и комическое,
находят, а не создают как остроту, и наивное вообще
не может быть создано в то время, как при чисто комическом
учитывается и создание комического, искусственное вызывание
комизма. Наивное должно вытекать без нашего доказательства
из речей и поступков других лиц, которые стоят на месте
второго лица в комизме или остроумии. Наивное возникает
тогда, когда кто-нибудь совершенно пренебрегает задержкой,
потому что у него такой задержки не существует, когда он,
следовательно, преодолевает ее без труда. Условием действия
наивного является знание нами того, что у человека нет этой
задержки, в противном случае мы называем его не наивным,
а дерзким, и не смеемся, а возмущаемся им. Действие наивного
неотразимо и просто для понимания. Психическая затрата,
производимая обычно нами для сохранения задержки, внезапно
становится ненужной благодаря выслушиванию наивной речи,
и отреагируется в схеме. Отвлечение внимания является при
этом ненужным, бероятно, потому, что упразднение задержки
происходит непосредственно, а не путем вынужденной операции.
Мы ведем себя при этом аналогично третьему лицу в остроте,
которое без всяких усилий со своей стороны получает как бы
подарок в виде экономии психической энергии, затрачивающейся
на сохранение задержки.
Поняв генезис задержек, прослеженный нами при развитии
игры в остроту, мы не будем удивлены тем обстоятельством,
ОСТРОУМИЕ И ВИДЫ КОМИЧЕСКОГО
что наивное чаще всего находят у ребенка, затем у необразованного
взрослого человека, которого мы считаем ребенком по
его интеллектуальному развитию. Для сравнения с остротой
более пригодны, разумеется, наивные речи, чем наивные поступки,
т. к. обычными формами выражения 'остроумия являются
речи, а не поступки. Характерно, что наивные речи детей,
например, можно без натяжки назвать "наивными остротами".
Аналогия между остротой и наивностью, а также выяснение
разницы между ними, будет очевиднее для нас на нескольких
примерах.
3,5-летняя девочка предостерегает своего брата: "Не ешь
столько, а то ты заболеешь и должен будешь принять Bubizin".
"Bubizin? - спрашивает мать. - А что это такое?" - "Когда
я была больна, - оправдывается ребенок, - я ведь должна
была принимать Medizin"\ Ребенок полагает, что прописанное
врачом лекарство называется Madizin, если оно предназначено
для девочки (Madi), и делает вывод, что оно будет называться
Bubizin, если его должен будет принимать мальчик (Bubi). Это
конструировано как словесная острота, работающая с помощью
техники созвучия. Она могла бы также иметь место и как
настоящая острота; в этом случае мы полунеохотно подарили
бы ее улыбкой. Как пример наивности, она кажется нам отличной
и заставляет нас громко смеяться. Но что отличает в
этом случае остроту от наивного суждения? Очевидно, не текст
и не техника, которые одинаковы и для той и для другого, а
какой-то момент, лежащий, на первый взгляд, довольно далеко
от обеих возможностей. Речь идет только о том, предполагаем
ли мы, что говорящее лицо имело в виду остроту или что
оно - ребенок - искренно хотело сделать серьезный вывод,
основываясь на своем некоррегированном неведении. Только
последний случай является наивностью. Здесь мы впервые
обращаем внимание на такую идентификацию другого человека
путем вчувствования в психический процесс у человека, создающего
остроту или наивное суждение.
Исследование второго примера подтвердит это понимание.
Брат и сестра, 10-летний мальчик и 12-летняя девочка, разыгрывают
ими самими сочиненную пьеску перед аудиторией,
Madi - девочка. Bubi - мальчик.
ТЕОГЕТИЧЕСКАЯ ЧАСТЬ
состоящей из дядей и теток. Сцена изображает хижину на
морском берегу. В первом акте оба поэта-артисты, бедный
рыбак и его бойкая жена, балуются на тяжелое время и плохие
барыши. Муж решает уехать на своей лодке в далекое море,
чтобы поискать богатства в другом месте; после нежного прощанья
супругов занавес падает. Второй акт изображает действие
несколько лет спустя. Рыбак, став богатым человеком, вернулся
с большой мошной и рассказывает жене, которую он застает
ожидающей его перед хижиной, о том, как повезло ему на
чужбине. Жена гордо перебивает его: "А я в это время тоже
не ленилась", и открывает его глазам хижину, в которой видны
лежащие на полу двенадцать больших кукол, изображающих
детей... В этом месте пьесы бурный смех зрителей прервал
артистов, которые не могли объяснить себе этого смеха. Они
смущенно уставились на своих любимых родственников, которые
до сих пор вели себя хорошо и слушали внимательно. Этот
смех объясняется предположением зрителей, что юные писатели
ничего еще не знают об условиях происхождения детей и могут
поэтому думать, что женщина должна гордиться потомством,
рожденным ею во время продолжительного отсутствия мужа,
и что муж может радоваться этому потомству. Но то, что
создано писателями на основании такого неведения, может быть
названо бессмыслицей, абсурдностью.
Третий пример покажет нам, что еще один технический
прием, изученный' нами при остроумии, обслуживает наивное.
К маленькой девочке принята в качестве гувернантки "француженка",
которая, однако, не понравилась девочке. Едва только
вновь приглашенная француженка 'удалилась из комнаты, девочка
начала вслух критиковать ее: "Тоже француженка! Быть
может, она называется так потому, что она когда-нибудь лежала
возле француза!" Это могло бы быть сносной остротой -
двусмысленностью с двояким толкованием или двояко толкуемым
намеком - если бы ребенок мог иметь представление о
двусмысленности. В действительности она перенесла только
часто слышанное ею определение поддельности на несимпатичную
ей иностранку ("Разве это настоящее золото? Быть может,
это когда-нибудь лежало возле золота!"). В силу этого неведения
ребенка, которое так резко изменяет психический процесс у
слушателей, его речь становится наивной. Но вследствие этого
ОСТРОУМИЕ И ВИДЫ КОМИЧЕСКОГО
условия существует и ложно наивное. У ребенка можно предполагать
неведение, которого больше не существует, и дети
часто имеют
...Закладка в соц.сетях
