Жанр: Психология
Остроумие и его отношение к бессознательному
...овения, в которое мы готовы были перенестись
в начале этой родословной. При этом для механизма
юмористического удовольствия не является препятствием знание
того, что эта родословная вымышлена и что этот вымысел
служит целям сатирической тенденции, чтобы таким образом
подчеркнуть излишнюю красочность, которая имеется в подобных
сообщениях других людей. Другой рассказ Марка Твена
заключается в том, что его брат построил себе подземную
квартиру, в которую он принес кровать, стол и лампу; крышей
ей служил большой, продырявленный в середине кусок парусины,
но ночью, после того, как квартира была устроена, корова,
которую гнали домой, упала через отверстие на крыше на пол
232
ОСТРОУМИЕ И ВИДЫ КОМИЧЕСКОГО
и потушила лампу; брат терпеливо помог вытащить наверх
животное и привел все опять в порядок; он поступил точно
таким же образом, когда в следующую ночь повторилось то
же самое, и так далее каждую ночь. Такая история производит
комическое впечатление вследствие многократного повторения.
Но Марк Твен заканчивает ее рассказом, что в четвертую ночь,
когда вниз опять упала корова, брат заметил: "Дело начинает
принимать однообразный характер", и тогда мы не можем не
испытать юмористического удовольствия, т. к. мы уже давно
ожидали услышать, как же, в конце концов, брат выразит свою
досаду по поводу этого упорного несчастья. Тот небольшой
юмор, который мы сами осуществляем в нашей жизни, мы,
как правило, продуцируем за счет досады, взамен огорчения.
ПРИМЕЧАНИЕ. Великолепный юмористический эффект, который производит
фигура толстого рыцаря сэра Джона Фальстафа, основан на экономии
презрения и негодования. Хотя мы считаем его недостойным кутилой и
мошенником, но при осуждении его нас обезоруживает целый ряд моментов,
Мы понимаем, что он сам о себе такого же мнения, как и мы о нем: он
импонирует нам своим остроумием, и, кроме того. его телеснос уродство
оказывает в высшей степени благоприятное влияние на комическое понимание
его личности вместо серьезного, как будто наши требования относительно
морали и чести должны отскакивать от такого толстого живота. Его поведение
в общем безобидно и может быть почти оправдано благодаря комической
подлости тех, кого он обманывает. Мы согласны с тем, что этот бедняк
имеет право стремиться к жизненным благам и к наслаждению, как и всякий
другой, и почти сочувствуем ему, т. к. в главных ситуациях видим, что он
является игрушкой в руках гораздо более сильного человека. Поэтому мы
не можем возненавидеть его и превращаем все, что экономим за счет
негодования, в комическое удовольствие, прибавляя его к тому удовольствию,
которое он доставлял прежде. Собственный юмор Джона Фальстафа вытекает
из чувства превосходства его "Я", которого ни его физические, ни моральные
недостатки не могут лишить веселости и уверенности.
Доблестный рыцарь Дон-Кнхот Ламаичский является, наоборот, фигурой.
которая сама по себе не обладает юмором. Он доставляет нам в своей
серьезности удовольствие, которое можно было бы назвать юмористическим,
хотя в механизме этого удовольствия имеется глубокое уклонение от юмора.
Дон-Кихот - это первоначально чисто комическая фшура, большой ребенок,
которому вскружили голову фантазии из его рыцарских книг. Известно, что
автор вначале не хотел сказать ничего другого, кроме этого, и что произведение
это постепенно разрослось далеко за пределы первоначальных целей автора.
Но после того как автор наградил эту смешную персону глубочайшей
мудростью и благороднейшими намерениями и сделал ее символическим
воплощением идеализма, верящим в осуществимость своих целей, серьезно
выполняющим свои обязанности и буквально сдерживающим свои обещания,
ТЕОРЕТИЧЕСКАЯ ЧАСТЬ
то эта персона перестает производить на нас комическое впечатление, 1'очпо
так же, как в другом случае юмористическое удопольстипе возникает из
торможения аффективного возбуждения, ток в этом случае оно иозннкаст на
торможении комического удовольствия. Однако мы благодаря этим примерам
ушли далеко в сторону от простых примеров юмора.
Виды юмора чрезвычайно разнообразны, смотря по природе
аффективного возбуждения, за счет экономии которого создается
юмор: сострадание, досада, боль, умиление и т. д. Этот ряд
бесконечен, т. к. область юмора становится все шире и шире,
когда художнику или писателю удается юмористически победить
непобежденные до сих пор аффективные возбуждения, сделать
их источником юмористического удовольствия с помощью тех
же приемов, что и в предыдущих примерах. Художники
Simplizissimus'a поражают нас тем, что добывают юмор за счетужасного
и отвратительного. Впрочем, формы проявления юмора
определяются двумя особенностями, связанными с условиями
его возникновения. Во-первых, юмор может сливаться с остротой
или другим видом комизма, причем на его долю выпадает
задача устранить заложенную в ситуации возможность развития
аффекта, который явился бы препятствием для ощущения удовольствия.
Во-вторых, он может совсем или только частично
упразднить это развитие аффекта, что имеет место даже чаще,
г. к. это легче сделать; результатом этого являются различные
формы "мрачного" ("gebrochen"^) юмора, смеющегося сквозь
слезы. Он отнимает у аффекта часть его энергии и придает
ему за это юмористический оттенок.
Юмористическое удовольствие, доставляемое вчувствованием,
возникает, как можно заметить из предыдущих примеров, путем
особой техники, которую можно сравнить с передвиганием.
Благодаря этой технике уже заготовленный аффект не встречает
нужного объекта, и энергия направляется на нечто другое,
нередко второстепенное. Но для понимания того процесса, благодаря
которому осуществляется это передвигание с развития
аффекта, это ничего не дает. Мы видим, что воспринимающий
Термин, употребляемый в эстетике Fr. Th. Vischer'OM совсем в другом
смысле.
ОСТРОУМИЕ И ВИДЫ КОМИЧЕСКОГО
подражает создателю юмора в его душевных процессах, но не
узнаем при этом ничего о тех силах, которые осуществляют
этот процесс у создателя юмора.
Можно только сказать, что если кому-нибудь удается пренебречь,
например, болезненным аффектом благодаря тому, что
он противопоставляет величину мировых интересов своему собственному
ничтожеству, то мы не видим в этом никакого
проявления юмора, а проявление философского мышления, и
не получаем никакого удовольствия, отождествляя себя с этим
человеком. Юмор, следовательно, также невозможен при фиксации
сознательного внимания, как и комическое сравнение.
Он, как и комическое сравнение, связан условием: оставаться
предсознательным или автоматическим.
К некоторой разгадке юмористического передвигания можно
подойти, если рассматривать его в свете защитного процесса.
Защитные процессы являются психическими коррелативами
рефлекса бегства и преследуют цель: предупредить возникновение
неудовольствия из внутренних источников; при выполнении
этой задачи они служат для душевной жизни автоматическим
регулятором, который, в конце концов, оказывается
для нас чем-то ущербным и должен поэтому подвергнуться
подавлению со стороны сознательного мышления. Я доказал,
что определенный вид этой защиты, неудавшееся вытеснение,
является действующим механизмом при возникновении психоневрозов.
Юмор может быть понят как высшая из этих
защитных функций. Он не скрывает содержания представлений,
связанных с мучительным аффектом, от сознательного
внимания, как это делает вытеснение; он преодолевает защитный
автоматизм. Юмор осуществляет это, найдя средства
лишить подготовленное уже освобождение неудовольствия присущей
ему энергии и превратить ее путем отреагирования в
удовольствие. Можно даже предположить, что опять-таки связь
с инфантильностью представляет в его распоряжение средства
для этой функции. В самой детской жизни бывают сильные
мучительные аффекты, по поводу которых взрослый теперь
улыбается, как он смеется, будучи юмористом, над своими
теперешними, мучительными аффектами. Возвеличивание своего
"Я", о котором свидетельствует юмористическое передвигание
(перевод его на язык сознания должен был бы гласить:
ТЕОРЕТИЧЕСКАЯ ЧАСТЬ
я слишком велик(олепен), чтобы эти причины заставили меня
страдать), - взрослый может, конечно, найти и сравнении
своего теперешнего "Я" с детским. Это толкование подтверждается
до некоторой степени той ролью, которая принадлежит
инфантильности при невротических процессах вытеснения.
В общем юмор стоит ближе к комизму, чем к остроумию.
Он имеет общую с комизмом психическую локализацию в
предсознательном, в то время как острота, согласно нашему
предположению, является компромиссом между бессознательными
и предсознательными процессами. Поэтому ему не присуща
та своеобразная характерная черта, которая свойственна
как остроте, так и комизму, и которую мы, быть может, еще
недостаточно ясно отметили. Мы имеем в виду условие для
возникновения комизма, согласно которому мы одновременно
или в быстрой последовательности применяем для одной и
той же работы представления два различных способа, между
которыми потом происходит "сравнение", в результате чего
получается комическая разница. Такие разницы в затрате возникают
между чуждым и родственным, привычным и видоизмененным,
ожидаемым и случившимся'.
При остроте разница между двумя одновременно имеющими
место способами понимания, работающими с различной затратой,
имеет значение для процесса у слушателя остроты. Одно
из этих двух пониманий, следуя содержащимся в остроте
намекам, прокладывает путь мысли через бессознательное, другое
остается на поверхности и представляет себе остроту, как всякий
иной осознанный из предсознательного текст. Быть может, было
бы правильно считать удовольствие от выслушанной остроты
производным разницы обоих способов представлений^
^ Если не побояться несколько расширить понятие ожидания, то согласно
Lipps'y, можно причислить очень большую область комизма к комизму ожидания,
но, вероятно, самые нерсоначальные формы комизма, являющиеся
результатом сравнения чужой затраты с собственной, меньше всего могут
быть отнесены к этому виду комизма.
На этой формуле можно остановиться, т. к. в ней нет ничего, что стояло
бы в противоречии с прежними рассуждениями. Разница между двумя затратами
должна в сущности сводиться к экономии затраты на упразднение
задержки. Отсутствие этой затраты на упразднение задержки при комизме и
отсутствие количественного контраста при остроте, при неси аналогии в
характере двоякой работы представления для одного и того же понимания.
обусловливают отличие комического чувства от впечатления, производимого
остротой.
ОСТРОУМИЕ И ВИДЫ КОМИЧЕСКОГО
Мы утверждаем здесь об остроте то же самое, что уже было
описано нами еще в то время, когда отношение между остротой
и комизмом казалось нам неисчерпанным, причем мы уподобили
остроту двуликому Янусу.
ПРИМЕЧАНИЕ. Свойство "Double face", разумеется, не ускользнуло от
авторов. Melinaucl, у которого я позаимствовал это выражение, даст услопис
для смеха в следующей формуле (Pourquoi rit-on? Revile ties tieux inondes.
Fevrier, 1895): Се qiii fait rire, c'est ce qui est a la fois. (l'un cote, absurde
et de l'autre, familier (Заставляет смеяться то, что является, с одной стороны
абсурдным, а с другой стороны, фамильярным).
Эта формула подходит скорее к остроте, чем к комизму, но не покрывает
и ее в целом. Bergson определяет комическую сшуацию при помощи
"interference des series:" "Une situation est toujours comique quand elle appartient
en menie temps a deux series d'evencmeilts absolumeiit indepciidantes. et qu'elle
pent s'interprcter a la fois dans deux sens tout differentes". (Какое-нибудь
положение вещей всегда будет комическим, если оно в одно и то же время
относится к двум сериям событий, совсем независимых одно от другого, и
когда это положение может быть истолковано сразу в двух совершенно противоположных
смыслах).
Для Lipps'a комизмом является "величие и ничтожество одного и того
же" ("Die Grosse und Kleinheit desselben").
При юморе бледнеет эта, выдвинутая здесь на первый план,
характерная черта. Правда, мы испытываем юмористическое
удовольствие, когда избегнуто аффективное возбуждение, которое
было бы уместно в данной ситуации, и в этом отношении
юмор тоже подпадает под расширенное понятие комизма ожидания;
но при юморе больше нет речи о двух различных
способах представления одного и того же содержания. Преобладание
в ситуации характера неудовольствия, вытекающего из
аффективного возбуждения, которого нужно избежать, кладет
конец сравнению с характерной чертой комизма и остроумия.
Юмористическое передвигание является собственно случаем того
иного употребления освобождения затраты, которое столь опасно
для комического впечатления.
Приведя механизм юмористического удовольствия к той же
формуле, что и комическое удовольствие и остроту, мы заканчиваем
нашу работу. Удовольствие от остроты вытекает для
ТЕОРЕТИЧЕСКАЯ ЧАСТЬ
нас из экономии затраты энергии на упразднение задержки,
удовольствие от комизма - из экономии затраты энергии на
работу представления, а удовольствие от юмора - из экономии
аффективной затраты энергии. Во всех трех видах работы
нашей душевной деятельности удовольствие вытекает из экономии,
все три вида аналогичны в том, что представляют собой
методы получения удовольствия из душевной деятельности,
удовольствия, которое собственно было потеряно лишь вследствие
развития этой деятельности. Ибо эйфория, которую мы
стремимся вызвать этими путями, является ничем иным, как
настроением духа в тот жизненный период, когда мы вообще
справлялись с нашей психической работой с помощью незначительной
затраты энергии, настроением духа в нашем детстве,
когда мы не знали комизма, не были способны создавать
остроты, не нуждались в юморе, чтобы чувствовать себя счастливыми
в жизни.
Приложение I
Г. Д. Давыдов
ИСКУССТВО СПОРИТЬ и ОСТРИТЬ
искусство ОСТРИТЬ
Острота играет в общественной жизни огромную роль. Одного
остроумного замечания, одного меткого слова иногда бывает
достаточно, чтобы смертельно ранить противника или поразить
то или иное отрицательное явление.
Чтобы говорить остроумно, надо от природы обладать остроумием,
но знание техники остроты принесет в этом отношении
большую пользу, помогая отысканию остроумных комбинаций
мыслей и слов.
Область остроумия остается пока областью почти не исследованной.
В иностранной литературе, не говоря уже о русской,
имеется очень мало работ, посвященных исследованию остроумия.
Из этих немногочисленных работ лучшей, но в то же
время довольно трудной для понимания малоподготовленного
читателя, считается работа венского профессора Зигмунда Фрейда,
"Der Witz und seine Bexiehund zum Unbewlissten" ("Остроумие
и его отношение к бессознательному"). Этой работы мы и
будем придерживаться при изложении техники остроумия.
В той части своих "Путевых картинок", которая имеет заглавие
"Луккские воды", Г. Гейне выводит забавную фигуру
продавца лотерейных билетов и мозольного оператора ГиршГиацинта,
который хвастается перед поэтом своими отношениями
к богачу-барону Роштильду и наконец говорит: "Накажи
меня бог, господин доктор, если неправда то, что я сидел
рядом с Соломоном Ротшильдом и что он обращался со мною,
как с совершенно равным себе, совсем фамиллионерно".
Опираясь на этот смехотворный пример, признанный всеми
превосходным, Гейман и Липпс выводили комическое действие
остроты из "смущения, вызванного непониманием, и внезапного
уяснения". Мы же оставим этот вопрос в стороне и поставим
себе другой: что же превращает речь Гирш-Гиацинта в остроту?
Могут быть только два объяснения: или сама по себе мысль,
выраженная в предложении, имеет характер остроумия, или же
Г. Д. Давыдов
остроумие заключается в том способе, которым эта мысль
выражена.
На какой стороне окажется характер остроумия, там мы и
расследуем его основательнее и постараемся установить его.
Мысль может быть выражена в разных формах речи -
следовательно, в словах, которые могут передать ее одинаково
верно. В речи Гирш-Гиацинта перед нами определенная форма
выражения мысли и, как мы видим, особенная, необычная, не
такая, которую легче всего можно понять. Попытаемся выразить
эту же мысль по возможности вернее другими словами. Липпс
уже сделал это и некоторым образом объяснил текст поэта.
Он говорит: "Мы понимаем, что Гейне хочет сказать, что прием
был фамильярный, но носил именно тот общеизвестный характер,
который, благодаря привкусу миллионерства, обыкновенно
не способствует увеличению приятностей приема". Мы
ничего не изменим в этом объяснении, если изложим речь
Гирш-Гиацинта в другой форме, которая, может быть, окажется
более подходящей.
"Ротшильд обращался со мною совершенно как с равным
себе, совсем фамильярно, т. е. настолько, насколько это возможно
для миллионера". "Снисходительность богатого человека
всегда несколько щекотлива для того, кто ее испытывает", -
добавим мы к этому.
Останемся ли мы при этом или при каком-нибудь другом
равнозначащем изложении мысли, мы увидим, что вопрос,
поставленный нами, уже разрешен: характер остроумия в этом
примере не заключается в мысли. Замечание, вложенное Гейне
в уста Гирш-Гиацинта, правильно и метко, полно очевидной
горечи, которая легко понятна у бедного человека, видящего
столь большое богатство, но все-таки мы не решились бы
назвать это замечание остроумным. Если кто-нибудь, будучи
не в состоянии освободиться от воспоминания о тексте поэта,
полагает, что мысль уже сама по себе остроумна, то мы можем
указать, как на верный критерий, на то, что в нашем изложении
характер остроумия исчезает. Речь Гирш-Гиацинта заставляет
нас громко смеяться, верная же по смыслу передача ее в
изложении Липпса или в нашем изложении может нам понравиться,
побудить нас к размышлению, но не может вызвать
у йас смеха.
Если же характер остроумия в нашем примере не заключается
в мысли, то его надо искать в форме, в тех словах, которыми
мысль выражена.
ИСКУССТВО СПОРИТЬ и ОСТРИТЬ
Нам нужно только изучить особенности этого способа выражения,
чтобы узнать, в чем заключается техника данной
остроты.
Что же такое произошло с мыслью, заключающейся в нашем
изложении, когда из нее получилась острота, над которой мы
так искренне смеемся? Сравнивая наше изложение с текстом
Гейне, мы видим, что с ней произошли две перемены. Вопервых,
произошло сокращение. Чтобы выразить полностью
мысль, заключающуюся в остроте, нам пришлось к словам:
"Ротшильд обращался со мною совершенно как с равным себе,
совсем фамильярно" прибавить еще одно предложение, которое
в наиболее короткой форме гласит: т. е. настолько, насколько
это возможно для миллионера. И только тогда мы почувствовали
необходимость дополнительного объяснения. (То же самое относится
и к толкованию Липпса.) У поэта это выражено
значительно короче: "Ротшильд обращался со мною, как с
равным себе, совсем фамиллионерчо". Все ограничение, которое
второе предложение прибавляет к первому, устанавливающему
фамильярное обращение, в остроте исчезло, но все же не без
замены, из которой можно его восстановить. Произошло также
и второе изменение. Слово "фамильярно", имевшееся в неостроумном
выражении мысли, превратилось в тексте остроты в
"фамиллионерно", и, несомненно, именно в этом словообразовании
заключается характер остроумия и смехотворный эффект
стороны. Вновь образованное слово совпадает v своем начале
с "фамилиарно" первого предложения, а в конце с "миллионер"
второго предложения. Замещая только одну составную часть
слова "миллионер" из второго предложения, оно как бы замещает
все второе предложение и дает нам, таким образом, возможность
угадать пропущенное в тексте остроты второе предложение. Это
образование можно описать как смесь из двух составных частей
"фамилиарно" и "миллионер", и появляется желание представить
его происхождение из этих двух слов наглядно, графически.
Фамили а рно.
Мили онер
Фамилионерно
(Общие слоги в обоих словах напечатаны здесь курсивом,
в противоположность разным типам отдельных составных частей
обоих слов. Второе "л", которое при произношении едва слышно,
можно было, конечно, пропустить. Возможно, что совпадение
Г. Д. Давыдов
слогов в обоих словах подало повод к составлению смешанного
слова.)
Тот процесс, посредством которого мысль сделалась остротой,
можно представить себе следующим образом:
"Р. обращался со мною совсем фамильярно,
т. е. настолько, насколько это может сделать миллионер".
Представим себе теперь, что какая-то уплотняющая сила
действует на эти предложения, и допустим, что последнее
предложение оказывает по какой-то причине меньшее сопротивление.
Оно исчезает, самая же важная составная часть его,
слово "миллионер", которое оказывает большее сопротивление
давлению, как бы придавливается к первому предложению,
сливается с сильно похожим на него элементом первого предложения
"фамильярно", и именно эта случайная возможность
спасти из второго предложения самое существенное способствуют
гибели других, менее важных составных частей.
Таким образом возникла потом острота:
"Р. обращался со мною совсем фамилионерно" (мили) (рно).
Даже не принимая во внимание сгущающую, уплотняющую
силу, которая нам неизвестна, мы можем описать процесс
образования остроты, следовательно, технику остроумия, в данном
случае как yivtomnemie с замещением (сгущение с замещением),
и действительно, в нашем примере замещение состоит
в образовании смешанного слова. Это смешанное слово "фамиллионерно",
само по себе непонятное, будучи присоединено
к той связи, в которой оно стоит, тотчас делается понятным
и имеющим смысл; на нем основано действие остроты.
Существуют и другие остроты, построенные подобно Гейневскому
"фамилионерно". Например, злое остроумие Европы
окрестило одного монаха Клеопольдом, вместо Леопольда, намекая
этим на его отношения к одной даме по имени Клео.
Возьмем еще остроту, автором которой является г. N, занимавший
высшую государственную должность в Австрии.
"Я ехал с ним tete-a-bete". Нет ничего легче, как свести эту
остроту к первоначальному виду (редуцировать). Очевидно, что
в первоначальном виде она может быть выражена только так:
Я ехал с X. tete-a-tete (с глазу на глаз, один на один), а этот
X. - глупое животное (bete - животное).
Ни одно из этих предложений не остроумно. Если мы
сольем их в одно предложение: "Я ехал lete-a-tete с этпл" глупым
ИСКУССТВО спогить II остгить
животным", то это предложение также не будет остроумным,
Острота получается только тогда, когда опускается "глупое животное"
и взамен этого в слове tele одно "1" изменяется и "Ьл
и этой незначительной модификацией' опять восстанавливается
опущенное "животное". Технику этой группы можно описать
как уплотнение (сгущение) с легкой модификициси. Острота будет
тем лучше, чем незначительнее заместительная модификация.
Прекрасным примером уплотнения с легкой модификацией
является другая, очень известная острота г. N, который сказал
про одно лицо, принимающее участие в общественной жизни,
что оно имеет большую будущность позади себя. Тот, в кою
метила эта острота, был еще молодым человеком, который
благодаря своему происхождению, воспитанию и личным качествам,
казалось, мог сделаться со временем вождем большой
партии и во главе ее пойти в правительство.
Но времена изменились, партия стала неспособной образовать
правительство, и можно было предвидеть, что и будущий ее
вождь ничего не достигнет. Самое короткое, сведенное к первоначалу
(редуцированное) изложение, которым можно было
бы заменить эту остроту, гласило бы:
"Этот человек имел большую будущность перед собою, но
теперь ее не стало".
Вместо прошедшего времени "имел" - "имеет", и вместо
второго предложения незначительное изменение в первом предложении,
в котором "перед" заменяется словом "позади".
Почти такой же модификацией пользовался г. N в случае
с одним кавалером, который стал министром земледелия, не
имея никаких других прав на это, как только то, что он сам
лично занимался сельским хозяйством. Общественное мнение
имело случай познать в нем человека, самого неспособного из
всех бывших министров земледелия. А когда он сложил с себя
эту должность и опять занялся своим сельским хозяйством,
то г. N сказал о нем:
"Он опять, подобно Цинцинату, вернулся на свое место перед
плугом".
Римлянин, который также от своего сельского хозяйства был
призван на должность, опять занял свое место позади плуга.
Перед плугом ходил тогда, как и теперь, вол.
Мы легко можем увеличить ряд этих примеров дальнейшими,
Модификация - изменение вида. формы.
Г. Д. Давыдон
но нет надобности в новых случаях для того, чтобы правильно
понять характер техники этой второй группы, - ушотчения с
модификацией. Если мы сравним теперь вторую группу с первой,
техника которой состояла в уплотении с образованием смешанных
слов, то легко увидим, что разница между этими двумя
группами незначительна, и резкого перехода от одной группы
к другой нет. Образование смешанных слов, как и модификация,
подходит под понятие заместительного образования и, если мы
пожелаем, то можем образование смешанных слов тоже описать
как модификацию основного слова посредством некоторой части
второго слова.
Здесь мы можем сделать первую остановку и спросить себя,
с каким, известным из литературы, моментом сходится отчасти
или полностью наш первый вывод. Очевидно, с моментом
краткости, которую Жан Поль называет душой остроты. Краткость
сама по себе - еще не остроумие, ибо в противном
случае всякий лаконизм был бы остротой. Краткость остроты
должна быть особого рода. Она часто является результатом
особого процесса, который в словах (выражении) остроты оставил
второй след: заместительное образование. При применении
процесса редукции, цель которого - воспрепятствовать процессу
уплотнения (сгущения), мы находим также, что острота зависит
лишь от словесного выражения, которое образовано посредством
проц
...Закладка в соц.сетях
