Жанр: Психология
Остроумие и его отношение к бессознательному
...есса уплотнения.
Следующей группой, на которой мы остановим наше внимание,
будет многократное применение одного и того же материала.
В этом случае слово употребляется двояко: один раз
целиком, а другой раз разделенное на части, причем такое
разделение придает слову совершенно другой смысл. Возьмем
пример: "Неприятель нас не разбил", - говорит один генерал.
"Да, - отвечают ему, - вы сказали правду: неприятель вас
не раз бил".
Большой простор для техники остроумия открывается, если
"многократное применение одного и того же материала" прибегает
к использованию слова или слов, в которых заключается
острота, один раз без изменения, другой же раз с незначительной
модификацией.
Например, другая острота г. N.
Он слышит, как какой-то господин, который сам по рож246
ИСКУССТВО СПОРИТЬ и остгпть
дению еврей, враждебно отзывается о характере евреев. "Господин
надворный советник, ваш антесемитизм был мне n:iiiecien. наш
антисемитизм для меня новость"^.
Здесь изменена только одна буква, причем при небрежном
произношении это едва заметно. Данный пример напоминает
нам другие остроты г-на N с модификацией, но, в отличие
от них, здесь нет уплотнения; в самой остроте сказано все,
что нужно было сказать, а именно: "Я знаю, что вы раньше
вами были евреем; меня удивляет, следовательно, то, что как
раз вы ругаете евреев".
Разнообразие возможных легких модификаций в этих остротах
так велико, что ни одна не бывает совершенно похожей
на другую.
Вот острота, которая, как говорят, возникла на экзамене по
законоведению. Экзаменующемуся нужно было перевести одно
место из "Corpus juris "Labeo ait..." Он переводит это так: "Я
проваливаюсь, говорит он..."^ "Вы проваливаетесь, говорю я", -
отвечает экзаменатор, и испытание заканчивается. Тот, кто не
может отличать имени великого законоведа от простой вокабулы,
которая вспомнилась ему, притом еще в неправильной форме,
не заслуживает, конечно, ничего лучшего. Но техника остроты
заключается в применении экзаменатором для наказания экзаменующегося
почти тех же самых слов, которые свидетельствуют
о невежестве экзаменующегося. Эта острота является, кроме
того, примером "находчивости", техника которой, как мы впоследствии
увидим, немногим отличается от рассмотренной здесь.
Слова - пластический материал, которым можно пользоваться
разнообразно.
Существуют слова, потерявшие в известных применениях
свое полное первоначальное значение, которое они еще сохранили
в другой связи. В одной из острот Лихтенберга как раз
подобраны такие отношения, при которых поблекшие слова
опять приобретают свое полное значение.
"Как идут дела?" - спрашивает слепой хромого. "Как вы
видите", - отвечает хромой слепому.
Как в русском, так и в других языках, есть такие слова,
которые в одних случаях имеют полный смысл, а к других
утрачивают свое значение. Два различных образования от одной
Анте (ante) - прежде.
Следовало перевеет: Лабеоп гоцорнт...
Г. Д. Давыдов
и той же основы могут звучать совершенно одинаково; одно
развилось, как слово с полным значением, другое - как утративший
свое значение суффикс или приставка. Созвучие
между полным словом и утратившим свое значение слогом
может быть и случайным. В обоих случаях техника остроумия
может извлечь пользу из подобных соотношений материала
речи.
Шлейермахеру, например, приписывают остроту, которая для
нас важна как почти что чистый пример таких технических
средств: Eifersuchl ist eine Leidenschaft, die mit Eifer sucht, was
Leiden schaffl. (Ревность есть такая страсть, которая ревностно
ищет то, что причиняет страдания.) Это бесспорно остроумно,
хотя острота не из сильных. Здесь отпадает множество моментов,
которые при анализе других острот могут ввести нас в заблуждение,
как только мы каждую из них в отдельности подвергнем
исследованию. Мысль, выраженная в словах, малоценна. Она
дает нам, во всяком случае, недостаточно удовлетворительное
определение ревности. О "смысле в бессмыслице", о "скрытом
смысле", о "смущении и внезапном уяснении", которые имеются
в других остротах, здесь нет и речи. При самом сильнейшем
напряжении нельзя найти противоположности представлений,
противоположности между словами и тем, что они означают.
Нельзя найти и никакого сокращения; наоборот, фраза производит
впечатление растянутости. И, тем не менее, это острота,
даже превосходная; ее единственная, заметная характерная черта
является в то же время той чертой, при исчезновении которой
исчезает и самая острота, а именно: здесь одни и те же слова
применены несколько раз. Теперь нужно решить, причислить
ли эту остроту к тому подразделу, в котором слова употребляются
один раз полностью, а другой раз разделенными на
части, или же к другому, где получается разный смысл благодаря
употреблению полных значения слов и утративших свое прямое
значение составных частей слова.
Кроме того, есть еще другой момент, важный для техники
остроумия. Здесь создана необычная связь, некоторого рода
унификция, т. к. "Eifersucht" определяется как бы своим собственным
термином. Также и это, как мы потом узнаем, есть
техника остроумия. Таким образом, этих двух моментов достаточно,
чтобы придать речи характер остроумия.
Если мы еще больше углубимся в разнообразие "многократного
применения одного и того же слова", то сразу заметим,
что перед нами формы "двусмысленности" или "игры слов",
248
ИСКУССТВО СПОРИТЬ и ОСТРИТЬ
которые давно известны и оценены в качестве технических
средств остроумия.
Дальнейшие случаи многократного применения, которые под
общим названием двусмысленности составляют новую, третью
группу, легко разбить на подотделы, отличающиеся друг от
друга не особенно существенными признаками, так же, как и
вся третья группа от второй. Тут прежде всего:
а) Случаи двусмысленности в имени в его вещественном значении,
например: в первой части трилогии А. Толстого "Смерть
Иоанна Грозного" шут говорит о боярине Нагом: "По нитке
с миру сбираю, царь. Нагому на рубаху".
б) Двусмысленность слова в вещественном и метафорическом
значении, представляющая богатый источник для техники остроумия.
Например, один врач, известный остряк, сказал как-то
раз поэту Артуру Шницлеру: "Я не удивляюсь, что ты стал
большим поэтом. Отец твой ведь держал зеркало перед своими
современниками". Зеркало, которое употреблял отец поэта, известный
врач Шницлер, было зеркалом для исследования гортани.
По известному изречению Гамлета, цель драмы, а следовательно,
и поэта, который ее создает, - держать перед
природой зеркало: показать добродетели ее собственные черты,
позору его собственное изображение.
в) Собственно двусмысленность, или игра слов, так сказать,
идеальный случай многократного применения; здесь слово не
насилуется, не разрывается на составные слоги, не подвергается
никакой модификации, не меняется сфера, к которой оно
принадлежит (например, .собственному имени не придается другое
значение); оставаясь таковым, каково оно есть и каковым
оно стоит в строении предложения, оно при некоторых благоприятных
обстоятельствах может выражать двоякий смысл.
Примеров здесь изобилие:
Врач, уходя от постели больной, говорит, покачивая головой,
сопровождающему его супругу: "Ваша жена мне не нравится". -
"Мне она уже давно не нравится", - поспешно соглашается
супруг.
Врач, конечно, имеет в виду состояние здоровья больной
женщины, но он выразил свои опасения за больную такими
словами, что муж может найти в них подтверждение своего
собственного нерасположения.
Об одной комедии-сатире Гейне сказал: "Эта сатира не так
сильно кусалась бы, если бы у поэта было больше что кусать".
Эта острота - скорее пример метафорической и обыкновенной
Г. Д. Давыдов
двусмысленности, чем настоящая игра слои. Но для кого важно
нридержииаться туг строгих разграничений?
В своем "Путешествии по Гарцу" Гейне говорит: "Я в данную
минуту не помню всех имен студентов, а среди профессоров
есть некоторые, которые еще не имеют никакого имени".
Возьмем еще другую, общеизвестную профессорскую остроту:
"Разница между ординарным и экстраординарным профессором
состоит в том, что ординарные профессора не создают ничего
экстраординарного, а экстраординарные - ничего ординарного".
(Ординарный - обыкновенный, заурядный; ординарный профессор
- старший но службе профессор.) Это, конечно, игра
слов: ординарный и экстраординарный.
Другая игра слов облегчит для нас переход к новому подразделу
техники двусмысленности. Остроумный врач, о котором
было упомянуто выше, во время разбирательства дела Дрейфуса
сказал следующую остроту:
"Эта девушка напоминает мне Дрейфуса: армия не верит и
ее невинность".
Слово "невинность", на двусмысленности которого построена
острота, имеет в одной связи обыкновенный смысл, в противоположность:
провинности преступлению, а в другой связи
половой смысл, противоположностью которого является половая
опытность. Существует очень много подобных примеров двусмысленности;
действие остроумия в них сводится главным
образом к половому смыслу. Для этой группы можно было
бы сохранить название "двусмысленность".
Существуют остроты, техника которых не состоит почти ни
в какой связи с техникой рассмотренных до сих пор групп.
Про Гейне рассказывают, что однажды вечером он находился
вместе с поэтом Судье в каком-то парижском салоне; они
разговаривали между собою. В это время вошел в салон один
из тех денежных королей, которых сравнивают по богатству и
Мидасом; толпа окружает его и оказывает ему величайшее
почтение. "Посмотрите, - говорит Судье, обращаясь к Гейне, -
как там девятнадцатое столетие поклоняется золотому тельцу".
Бросив взгляд на предмет поклонения, Гейне отвечает, как бы
внося поправку: "О, он уже должен быть старше".
В чем же заключается техника этой прекрасной остроты?
По мнению К. Фишера в игре слов: "Так, например, слова
"золотой телец" могут означать Маммону (богатство), а также
и поклонение идолу; в первом случае самое существенное -
золото, а во втором - изображение животного; эти слова могут
ИСКУССТВО СПОРИТЬ и ОСТРИТЬ
служить также и для не особенно лестного отзыиа о человеке,
который имеет много золота, но очень мало ума". Если мы
на пробу устраним выражение "золотой телец", то, конечно,
уничтожим и остроту. Тогда мы заставляем Судье выразиться
гак: "Посмотрите, как люди окружают этого дурака только
потому, что он богат", и это, конечно, уже совсем не остроумно.
Ответ Гейне тогда будет уже невозможным.
Но мы должны помнить, что речь идет не об остроумном
сравнении Судье, а об ответе Гейне, который, разумеется,
гораздо остроумнее. Тогда мы не имеем никакого права касаться
фразы о золотом тельце; она остается предпосылкой для слов
Гейне, редукции могут подвергаться только эти последние. Если
мы подвергнем анализу слова: "О, он должен быть уже старше",
то можем заменить их следующими: "О, это уже не телец, а
взрослый бык".
Итак, для остроты Гейне осталось только пернести выражение
"золотой телец" не в метафорическом, а в личном смысле на
самого богача. Не заключается ли эта двусмысленность уже в
словах Сулье?
Но как? Нам кажется, что эта редукция не вполне уничтожает
остроту Гейне; напротив, самая суть ее остается нетронутой.
Теперь Сулье говорит: "Посмотрите, как там девятнадцатое
столетие поклоняется золотому тельцу!" А Гейне отвечает: "О,
это уже не телец, а бык". И в такой редуцированной форме
это все же еще острота. Другой редукции слов Гейне быть не
может.
Жаль, что в этом прекрасном примере заключаются такие
сложные технические условия. На нем трудно уяснить себе
технику остроты, а поэтому мы оставим его в стороне и
поищем другой пример, в котором могли бы почувствовать
внутреннее сродство с предыдущим.
Возьмем одну из "купальных острот", которые трактуют об
отвращении галлийских евреев к купанию.
Два еврея встречаются около бани.
"Ты брал ванну?" - спрашивает один.
"Как так? - говорит в ответ другой. - Разве одной недостает?"
Когда от всей души смеешься над остротой, то бываешь
мало расположен предаваться исследованию техники. Поэтому
бывает трудно привыкнуть к этим анализам. "Это комическое
недоразумение" - напрашивается мысль. Ладно, но в чем же
заключается техника этой остроты? Очевидно, в двусмысленном
Г. Д. Давыдов
употреблении слова "брать". Для одного "брать" является бесцветным
вспомогательным глаголом, а для другого - глаголом,
полным своего значения. Следовательно, это случай полного и
ослабленного значения одного и того же слова.
Если мы выражение "брал ванну" заменим равнозначащим
и более простым "купался", то острота исчезает. Ответ уже не
подходит. Итак, острота опять заключается в выражении "брал
ванну".
Это верно. Однако, кажется, что также и в этом случае
редукция произведена не в надлежащем месте. Острота заключается
не в вопросе, а в ответе, во встречном вопросе: "Как
так? Разве одной недостает?" И у этого ответа нельзя отнять
его остроумия ни посредством расширения, ни посредством
изменения. Кроме того, у нас создается впечатление, что в
ответе второго еврея важнее то, что он не обратил внимания
на купанье, чем недоразумение по поводу слова "брал".
Но и здесь нам не все еще ясно, а поэтому мы возьмем
третий пример.
"Обедневший мужчина занял у своего богатого знакомого
некоторую сумму денег, ссылаясь на свое бедственное положение.
В тот же самый день кредитор встречает его в ресторане за
блюдом семги с майонезом. Он делает ему упреки: "Как, вы
заняли у меня деньги и заказали себе семгу с майонезом! Для
этого вам нужны были мои деньги?" "Я вас не понимаю, -
отвечает обвиняемый, - когда у меня нет денег, я не могу
есть семгу с майонезом, когда у меня есть деньги, то я не
шею есть семку с майонезом. Когда я же я собственно должен
есть семку с майонезом?""
Здесь уже нельзя найти никакой двусмысленности. Так же и
в повторении слов "семгу с майонезом" не может заключаться
техника остроты, т. к. это повторение не есть "многократное
применение одного и того же материала", а необходимое по
своему содержанию действительное повторение одного и того же.
Мы некоторое время остаемся беспомощны перед этим анализом;
у нас может явиться желание прибегнуть к отговорке,
что анекдот, который заставил нас смеяться, вовсе не имеет
характера остроты. Что же другое, замечательное, можно сказать
об ответе бедняги? Что этот ответ носит характер личности?
Но это не верно; ответ, разумеется, не логичен. Должник
защищается от упрека в том, что он потратил занятые деньги
на лакомое блюдо, и спрашивает с видом человека, имеющего
на это право, - когда же ему, наконец, позволено есть семгу.
ИСКУССТВО СПОРИТЬ и остгить
Но это неправильный ответ: кредитор не упрекает его в том,
что он позволил себе полакомиться семгой именно в тог самый
день, когда он занял у него деньги, а напоминает ему лишь
о том, что он при настоящих условиях своей жизни вообще
не имеет права думать о таких лакомствах. На этот единственно
возможный смысл упрека обедневший лакомка не обращает
никакого внимания и дает ответ на совсем другое, делая вид,
что он не понял упрека.
А что, если как раз в этом уклонении ответа от смысла
упрека заключается техника этой остроты? Тогда, пожалуй,
можно было бы доказать, что и в обоих прежних примерах,
сродство которых мы чувствуем, произошло подобное же изменение
точки зрения, перемещение психического акцента (ударения).
Оказывается, что это можно легко доказать и тем самым
выяснить технику этих примеров. Сулье обращает внимание
Гейне на то, что общество в девятнадцатом столетии поклоняется
"золотому тельцу" подобно тому, как это делал когда-то в
пустыне еврейский народ. Подходящим ответом для Гейне был
бы приблизительно следующий: "Да, такова человеческая природа;
столетия ничего не изменили в ней", или какой-либо
другой ответ, выражающий согласие со словами Сулье.
Гейне же в своем ответе уклоняется от затронутой мысли;
он вообще не отвечает на нее, но пользуется двусмысленностью,
к которой приспособлены слова "золотой телец", и поворачивает
в сторону; он выхватывает одну часть фразы - "телец" и
отвечает так, как будто Сулье в своей речи подчеркнул именно
это слово: "О, это уже не телец" и т. д. Ответ Гейне представляет
комбинацию из двух приемов остроумия: уклонения и намека.
Он ведь не говорит прямо: это бык.
Еще яснее уклонение в остроте о купании.
Первый спрашивает "Ты брал ванну?" Ударение падает на
элемент "ванну".
Второй, отвечает так, как будто вопрос гласит: "Ты брал
ванну?"
Выражение "брал ванну" представляет возможность этого
перемещения ударения.
Если бы вопрос гласил: "Купался ли ты?", то всякое перемещение
стало бы невозможным. Тогда лишенный остроумия
ответ был бы таков: "Купался? Что ты хочешь сказать? Я не
знаю, что это". Техника же остроты заключается в перемещении
ударения со слова "ванну" на слово "брал".
Г. Д. Давыдов
Возвратимся к примеру о "семге с майонезом", как самому
чистому случаю перемещения. Поищем в разных направлениях,
что нового в этом примере.
Прежде всего мы должны дать открытой здесь технике
наименование. Назовем ее перемещением, потому что самое
существенное в ней заключается в уклонении от хода мыслей,
перемещении психического ударения на другую тему, уклонение
от первоначальной. Затем нам надлежит исследовать, каковы
отношения между техникой перемещения и способом выражения
остроты. Наш пример (семга с майонезом) указывает, что
острота посредством перемещения в высшей степени независима
от словесного выражения; она не цепляется за слово, зависит
от хода мысли.
Если мы произведем замену слов, но сохраним смысл этих
слов, то острота не исчезнет.
Редукция возможна только тогда, когда мы изменим ход
мыслей и заставим лакомку ответить прямо на упрек, от
которого он в тексте остроты уклонился. Редуцированное изложение
гласило бы тогда: "Я не могу отказать себе в том,
что мне по вкусу, а откуда я возьму деньги для этого - для
меня безразлично. Вот вам объяснение, почему я именно сегодня
ем семгу с майонезом, взяв у вас деньги взаймы". - Но это
было бы не остротой, а цинизмом.
Поучительно сравнить эту остроту с другой, близкой ей по
смыслу.
Мужчина, предававшийся пьянству, зарабатывает себе средства
к существованию уроками в маленьком городке. Но постепенно
его порок становится известным, и он теряет вследствие
этого большинство своих учеников. Одному из его приятелей
было поручено заняться его исправлением. "Видите ли,
вы могли бы иметь самые лучшие уроки в городе, если бы
бросили пить. Поэтому бросьте пить". - "Что за требование
предъявляете вы мне? - отвечает возмущенно пьяница. - Ведь
я даю уроки лишь для того, чтобы иметь возможность пить;
неужели мне бросить пить, чтобы получить уроки!"
И эта острота имеет такую же видимость логичности, которая
бросилась нам в глаза в остроте о "семге с майонезом", но
это уже не острота посредством перемещения, а прямой ответ.
Цинизм, который был там скрыт, здесь высказывается открыто.
"Пьянство ведь для меня самое главное". Техника этой остроты,
ИСКУССТВО СПОРИТЬ и остгить
собственно, очень жалка и не может объяснить нам ее действия;
она заключается в перестановке того же материала, точнее
говоря, в перестановке отношения средств и цели между пьянством
и даванием уроков. Не подчеркивая в редукции этого
момента, мы уничтожим остроту, излагая ее приблизительно
так: "Что за бессмысленное требование? Для меня ведь самое
главное пьянство, а не уроки. Уроки являются для меня лишь
средством к тому, чтобы иметь возможность продолжать пьянство".
Следовательно, острота заключалась действительно только
в способе выражения.
В остроте о купании ясно видна зависимость остроты от
выражения (Ты брал ванну?), и его изменение влечет за собой
уничтожение остроты. Техника здесь более сложная: соединение
двусмысленности и перемещения. Текст вопроса допускает двусмысленность,
и острота создается благодаря тому, что ответ
дается не в том смысле, который имел в виду спрашивающий,
а в другом - побочном. Соответственно этому, мы можем
найти такую редукцию, которая сохранит выражение и все-таки
уничтожит остроту, благодаря лишь тому, что уничтожается
перемещение. "Ты брал ванну?" - "Что я брал? Ванну? Что
это такое?" Но это уже не острота, а враждебное или шутливое
преувеличение.
Подобную же роль играет двусмысленность в остроте Гейне
о "золотом тельце".
Она дает возможность ответу уклониться от возбужденного
хода мыслей, что в остроте о "семге с майонезом" происходит
без затрагивания самого выражения. В редуцированном виде
речь Сулье и ответ Гейне гласили бы приблизительно так: "Как
живо представляется поклонение золотому тельцу, когда видишь,
как публика окружает здесь человека лишь потому, что он
богат". А Гейне отвечает: "То, что его так почитают из-за его
богатства, еще не самое худшее. Но вы слишком мало подчеркиваете
то, что ему из-за его богатства прощают его глупость".
Тогда острота посредством перемещения уничтожается,
причем двусмысленность сохраняется.
В этом месте мы можем ожидать, что нам укажут на то,
что мы пытаемся отделить друг от друга эти замысловатые
разновидности, которые вместе составляют одно целое. Не дает
ли каждая двусмысленность повода к перемещению (сдвигу),
к уклонению хода мыслей от одной мысли к другой? Или мы
Г. Д. Давыдов
должны согласиться с тем, что "двусмысленность" и "перемещение"
являются представителями двух совершенно различных
типов техники остроумия? Да, эти взаимоотношения между
двусмысленностью и перемещением действительно существуют,
но они не имеют ничего общего с нашим подразделением
техники остроумия. При двусмысленности острота не содержит
ничего другого, кроме слова, которое можно разно толковать
и которое дает слушателю возможность найти переход от одной
мысли к другой, причем этот переход с некоторой натяжкой
можно поставить наряду с перемещением. А при остроте,
жит в себе ход мыслей, в котором произошло такое перемещение;
перемещение относится здесь к той работе, которая
создала остроту, а не к той, которая необходима для того,
чтобы понять ее. Если это различие нам не ясно, то мы имеем
в процессах редукции верное средство, наглядно показывающее
нам это различие. Но вышеприведенное указание все же имеет
некоторую ценность. Оно обращает наше внимание на то, что
мы не должны смешивать психические процессы при образовании
остроты (работу остроумия) с психическими процессами
при восприятии остроты (работой ума). Только первые процессы
составляют предмет нашего настоящего исследования.
Существуют ли еще другие примеры техники перемещения?
Их не легко найти. Совершенно чистым примером, лишенным
даже логики, уже чересчур подчеркнутой в нашем образце,
является следующая острота:
Барышник расхваливает покупателю верховую лошадь: "Если
вы возьмете эту лошадь и в 4 часа утра сядете на нее, то в
6.30 Вы будете в Прессбурге". - "Что же буду я делать в 6.30
утра в Прессбурге?"
Перемещение здесь кричаще. Барышник упоминает о раннем
прибытии в маленький городок, очевидно, только с тем намерением,
чтобы показать на примере беговую способность лошади.
Покупатель не обращает внимания на быстроходность лошади,
в которой он не сомневается, а переходит на время, приведенное
в выбранном для испытания примере. Дать редукцию этого
примера нетрудно.
Большие трудности представляет другой, по своей технике
ИСКУССТВО СПОРИТЬ и ОСТРИТЬ
менее ясный пример, который, однако, можно разъяснить как
двусмысленность с перемещением:
Шадхен (посредник при заключении брака у евреев) уверил
жениха, что отца девушки уже нет в живых. После обручения
оказалось, что отец еще жив, но отбывает тюремное заключение.
Тогда жених осыпает шадхена упреками. "Ну, - возражает
последний, - что же я вам сказал? Разве это жизнь?" Двусмысленность
заключается в слове "жизнь" и перемещение
состоит в том, что шадхен придает этому слову, означающему
противоположность смерти, не обычное значение, а то, которое
он имеет в выражениях: "Разве это жизнь. Это не жизнь" и
объясняет при этом свое тогдашнее выражение двойным его
смыслом, хотя это многократное толкование здесь как раз и
не у места. До сих пор эта техника схожа с техникой в остроте
о "золотом тельце" и о "ванне". Но здесь нужно принять во
внимание еще и другой момент, который, благодаря своей
показательности, мешает уяснению техники. Можно было бы
сказать, что эта острота "характерна"; цель ее - иллюстрировать
примером характерную для посредников брака смесь лживой
наглости и находчивого остроумия. Мы потом услышим, что
это только показная сторона, фасад остроты; ее смысл, т. е.
ее намерение, совсем иное. Пока мы отказываемся от попытки
произвести редукцию этой стороны.
После этих сложных и трудно поддающихся анализу примеров
мы получим полное удовлетворение, если, хотя бы в
одном случае, сможем познакомиться с вполне чистым и ясным
образцом "остроты с перемещением".
Какой-то бродяга обращается к богатому барону с просьбой
оказать ему помощь для поездки в Остендэ, ссылаясь на то,
что будто бы врачи предписали ему для восстановления здоровья
морские купанья. "Хорошо, я кое-чем помогу вам, - говорит
богач, - но неужели вам необходимо отправиться непременно
в Остендэ, самый дорогой из всех курортов?"
"Господин барон, - отвечает наставительно проситель, - когда
дело касается моего здоровья, то для меня нет ничего слишком
дорогого". Конечно, это в общем правильная точка зрения, но
она неправильна для просящего лица. Ответ дан с точки зрения
бога ото человека. Бродяга ведет себя так, как будто он жертвует
для своего здоровья свои собственные деньги, как будто речь
идет о деньгах и здоровье одного и того же лица.
9 зак. № 64 257
Г. Д. Давыдов
Вернемся теперь к столь поучительному примеру о "семге
с майонезом". В нем мы видели также только показную сторону,
на которой заметны громаднейшие усилия логической мысли.
Благодаря анализу мы узнали, что эта логика долж
...Закладка в соц.сетях
