Жанр: Психология
Остроумие и его отношение к бессознательному
...а
с. 133). Следовательно, речь идет, очевидно, о том, является
ли бессмысленность остроты комической или простой неприкрашенной
бессмыслицей; условия для решения этой альтернативы
мы еще не исследовали. Соответственно этому мы остаемся
при том заключении, что остроту по ее природе следует отличать
от комического и что она только совпадает с ним, с одной
стороны, в некоторых частных случаях, а, с другой стороны,
в тенденции извлекать удовольствие из интеллектуальных источников.
209
ТЕОРЕТИЧЕСКАЯ ЧАСТЬ
Но при этих исследованиях об отношении остроумия к
комизму перед нами выплывает отличие, которое следует отметить
как самое важное и которое указывает нам в то же
время на основной психологический характер комизма. Источник
удовольствия от остроты мы должны были перенести в
бессознательное; мы не имеем никакого повода к такой локализации
источника комического удовольствия. Наоборот, все
анализы, проделанные нами до сих пор, указывают на то, что
источником комического удовольствия является сравнение двух
затрат, из которых обе нужно отнести к предсознательному.
Остроумие и комизм отличаются прежде всего психической
локализацией; острота - это, так сказать, содействие, оказываемое
комизму, из области бессознательного.
Мы не должны обвинять себя в том, что уклонились от
темы, поскольку отношение остроумия к комизму является
поводом, заставившим нас предпринять исследование комического.
Но теперь наступило время вернуться к нашей теме, к
обсуждению приемов, служащих для искусственного создания
комизма. Мы предварительно исследовали карикатуру и разоблачение,
т. к. могли найти в этих видах комизма некоторые
связующие нити с анализом комизма подражания. Подражание
в большинстве случаев соединено с карикатурой, преувеличением
некоторых, хотя и не ярких черт, а также имеет унижающий
характер. Однако сущность его этим не исчерпывается. Неоспоримо,
что само по себе оно является обильным источником
комического удовольствия, т. к. мы особенно смеемся удачному
подражанию. Этому нелегко дать удовлетворительное объяснение,
если не присоединиться к мнению Bergson'a\ согласно которому
комизм подражания очень близок комизму, наступающему в
результате открытия психического автоматизма. Bergson полагает,
что комически действует все то, что заставляет думать о
неодушевленных механизмах у одушевленного объекта. Его формулировка
этого положения гласит: "Mecanisation (ie la vie"
("Механизация жизни"; франц.). Он объясняет комизм подражания,
ставя его в связь с проблемой, которую выдвигает Pascal
Bergson, Le rire, essai siir la signification du comique, 3-nie edition, l'.'iris,
1904.
ОСТГОУМИЕ И ВИДЫ КОМИЧЕСКОГО
в своих "Pensees": почему мы смеемся при виде двух похожих
лиц, из которых каждое само по себе вовсе не комично. "Живое
никогда не должно, согласно нашим ожиданиям, повторяться
в тождественном виде. Когда мы находим такое повторение,
мы предполагаем нечто механическое, скрывающееся за этим
живым". Когда человек видит два поразительно похожих друг
на друга лица, то он думает о двух отпечатках одной и той
же формы или об одном и том же приеме механического
изготовления. Коротко говоря, причиной смеха в этих случаях
является диссонанс между живым и неживым, мы могли бы
сказать: деградирование живого к неживому. Если мы согласимся
с этими выводами Bergson'a, которые вызывают у нас доверие,
то нам нетрудно будет подвести его взгляд под нашу собственную
формулу. Наученные опытом тому, что каждое живое
существо отлично от другого и требует от нашего разума
некоторой затраты, мы разочаровываемся, когда нам не нужно
производить никакой новой затраты вследствие полной аналогии
или вводящего в заблуждение подражания. Но мы разочарованы
в смысле облегчения затраты, и ставшая излишней затрата
ожидания находит свое отреагирование в смехе. Эта же формула
покрывает все нашедшие у Bergson'a оценку случаи комического
оцепенения (raideur), профессиональных привычек, фиксированных
идей и оборотов речи, употребляемых по каждому поводу.
Все эти случаи исходят из сравнения затраты ожидания с той
затратой, которая необходима для понимания тождественного
объекта, причем большая затрата ожидания опирается на наблюдение
индивидуального разнообразия и пластичности всего
живого. Следовательно, при подражании источником комического
удовольствия является не комизм ситуации, а комизм
подражания.
Т. к. мы вообще выводим комическое удовольствие из сравнения,
то нам надлежит исследовать и сам комизм сравнения,
который точно так же служит средством искусного создания
комизма. Наш интерес к этому вопросу повысится, если мы
вспомним, что и в случае сравнения нас также часто охватывало
"чувство" сомнения, следует ли назвать его остротой или просто
комическим суждением.
ТЕОРЕТИЧЕСКАЯ ЧАСТЬ
Эта тема безусловно заслуживает гораздо большего снимания,
чем мы можем ей уделить. Главное качество, которое мы
требуем от сравнения, - это вопрос, является ли оно метким,
т. е. обращает ли оно внимание на действительно существующую
аналогию между двумя различными объектами. Первоначальное
удовольствие от вновь нахождения одного и того же (Groos,
с. 162) не является единственным мотивом, благоприятствующим
употреблению сравнения. Сюда присоединяется еще и
способность сравнения к такому употреблению, которое приносит
с собой облегчение интеллектуальной работы; это бывает именно
тогда, когда, как это в большинстве случаев делают, сравнивают
более неизвестное с более известным, абстрактное с конкретным,
и, благодаря этому сравнению более чуждое и более трудное
становится ясным. Такое сравнение абстрактного с вещественным
связано с некоторым унижением и с некоторой экономией
абстракционной затраты (в смысле мимики представлений).
Однако эта экономия недостаточна, чтобы отчетливо выявить
характер комического. Этот характер выплывает не внезапно, а
постепенно из удовольствия от облегчения затраты, получившегося
в результате сравнения. Есть многие случаи, которые
только имеют сходство с комическим, в которых можно сомневаться,
присущ ли им комический характер. Несомненно
комично то сравнение, при котором попытается разница в
уровне абстракционной затраты между обоими элементами сравнения,
в котором нечто серьезное или чуждое нашему мышлению
- особенно носящее интеллектуальный или моральный
характер - сравнивается с чем-нибудь банальным или низменным.
Предыдущее удовольствие от облегчения затраты и содействие,
оказываемое условиями мимики представлений, могут
объяснить постепенный, определяемый количественными соотношениями
переход удовольствия вообще с комическое удовольствие
при сравнении. Желая избежать недоразумений, я
подчеркиваю, что вывожу комическое удовольствие при сравнении
не из контраста обоих элементов сравнения, а из разницы
обеих абстракционных затрат. Трудно воспринимаемое, чуждое,
абстрактное, собственно интеллектуально выдающееся разоблачается
как нечто низменное благодаря тому, что приводится в
аналогию с известным нам низменным, при представлении о
котором отсутствует всякая абстракционная затрата. Итак, комизм
сравнения сводится к деградированию.
ОСТРОУМИЕ И ВИДЫ КОМИЧЕСКОГО
Как мы уже видели раньше, сравнение может быть остроумным
без следа комической примеси именно тогда, когда
избегает унижения.. Так, сравнение истины с факелом, который
нельзя пронести через толпу, не опалив кому-нибудь бороды,
представляет собой чистую остроту, т. к. придает полноценный
смысл поблекшему выражению ("факел истины"), и вовсе не
является комическим, т. к. факел как объект не лишен некоторой
импозантности, хотя и является конкретным предметом. Но
сравнение может очень легко быть в такой же мере остроумным,
как и комичным, и может быть или только остроумным или
только комичным, независимо одно от другого, причем сравнение
приходит на помощь некоторым техническим приемам
остроумия, как, например, унификации и намеку. Так, сравнение
Nestroy'a воспоминания с магазином является одновременно и
остроумным и комичным. Комичным - в силу огромного
унижения, которому подвергается психологическое понятие в
сравнении с магазином, остроумным - потому что тот, кто
употребляет это сравнение - приказчик, и он создает, таким
образом, в этом сравнении совершенно неожиданную унификацию
между психологией и своей профессией. Фраза Гейне
"Пока у меня, наконец, не оборвались все пуговицы на штанах
терпения" кажется на первый взгляд только отличным примером
сравнения комически унижающего, но при ближайшем рассмотрении
за ним следует признать и остроумный характер,
поскольку оно является намеком на скабрезность и дает, таким
образом, возможность извлечь удовольствие от скабрезности.
Из одного и того же материала возникает, конечно, не совсем
случайное совпадение комического и в то же время остроумного
удовольствия. Если условия возникновения одного способствуют
возникновению другого, то на "чувство", которое должно подсказать
нам, имеем ли мы здесь остроту или комизм, такое
объединение влияет запутывающе, и только внимательное, независимое
от действия этого удовольствия исследование может
разрешить сомнение.
Хотя исследование этих тончайших условий комического
удовольствия очень заманчиво, однако автор должен сказать,
что ни его предшествующее образование, ни его повседневная
деятельность не дают ему права выйти в своих исследованиях
за пределы области остроумия, и он должен сознаться, что
ТЕОРЕТИЧЕСКАЯ ЧАСТЬ
именно тема комического сравнения заставила его почувствовать
всю некомпетентность.
Итак, мы охотно напоминаем, что многие авторы не признают
резкой идейной и реальной разницы между остроумием
и комизмом, которую склонны видеть мы, и 410 они считают
остроту просто комизмом "речи" или "слов". Для проверки
этого взгляда мы хотим выбрать по одному примеру умышленного
и невольного комизма речи для сравнения с остротой.
Мы уже раньше заметили, что считаем себя компетентными
отличать остроумную фразу от комической.
"Один съел пирожок с мясом, а другой - пирожок с удовольствием"
(Я. К.). Это просто комично; фраза же Гейне о
четырех сословиях, на которые разделяется население Геттингена:
"Профессура, студенты, филистеры и скот", - чрезвычайно
остроумна.
За образец умышленного комизма речи я беру "Wippchen'a"
Stettenheim'a. Stettenhcim'a называют остроумным, т. к. он в
высокой мере обладает умением вызывать комизм. Острота,
которую "знают", в противоположность к той, которую "создают",
в действительности метко определяется этой способностью. Неоспоримо,
что письма бернского корреспондента Wippchen'a
остроумны в том отношении, что в них разбросано много
острот всякого рода, среди которых есть очень удачные ("празднично
раздетые", - говорит он о празднестве дикарей); но
своеобразный характер этих произведений зависит не от отдельных
острот, а от комизма речи, который обильно струится
в них. Wippchen - это первоначально сатирический образ,
модификация G. Freytag'OBCKoro Schmock'a, одного из тех невежд,
которые торгуют и злоупотребляют культурной ценностью нации.
Но удовольствие от комического эффекта, получающегося при
их изложении, постепенно оттесняет у автора сатирическую
тенденцию на задний план. Продукции Wippchen'a являются в
большинстве случаев "комической бессмыслицей"; автор воспользовался
- впрочем по праву - веселым расположением
духа, получившимся в результате частого употребления таких
продукций, чтобы наряду с допустимыми шутками привести
разного рода пошлости, которые сами по себе были недопустимы.
Бессмыслицы Wippchen'a кажутся специфическими
вследствие особой техники. Если ближе рассмотреть эти "остроты",
то некоторые их разряды особенно бросаются в глаза
ОСТРОУМИЕ И ВИДЫ КОМИЧЕСКОГО
и накладывают свой отпечаток на все творчество. Wippchen
пользуется преимущественно соединениями (слияниями), модификациями
известных оборотов речи и цитат и вставками
в них банальных элементов с помощью более взыскательных
и более ценных в болыпинстве случаев средств выражения.
Впрочем, это приближается к техническим приемам остроумия.
Слияниями являются, например, следующие шутки (взятые
из предисловия и первых страниц):
"В Турции столько золота, сколько звезд в море". Это
выражение составлено из двух оборотов речи:
"Золото, как звезды" и
"Золото, как песок в море".
Или: "Я не больше чем безлиственный столп, свидетельствующий
об исчезнувшем великолепии", что является сгущением
"безлиственной породы" и "столпа, свидетельствующего и т. д.".
Или: "Где нить Ариадны, которая вывела из Сциллы эту
Авгиеву конюшню?", что составлено из 'грех элементов, принадлежащих
трем различным греческим сагам.
Модификацию и замену одного другим можно без натяжки
объединить. Их характер вытекает из нижеследующих, взятых
у Wippchen'a примеров, в которых между строк всегда сквозит
другой, ходячий, в большинстве случаев банальный, избитый
текст:
"Битвы, в которые русские то оставались в дураках, то
оставались в умниках". Нам известен только первый оборот
речи; не так уж бессмысленно было бы ввести в употребление
и второй по аналогии с первым.
"Во мне уже рано пробудился Пегас". Если заменить слово
"Пегас" словом "поэт", то перед нами автобиографический оборот
речи, потерявший уже ценность вследствие частого употребления.
Хотя слово "Пегас" и не подходит для замены слова "поэт",
но оно находится с ним в связи по смыслу и является
высокопарным словом.
"Так прожил я свое тернистое короткое платье".
Это - описание вместо простого слова. "Вырасти из короткого
платья" - один из описательных оборотов речи, связанных
с понятием детство.
Из множества других продукций Wippchen'a можно отметить
некоторые как примеры чистого комизма, например, комического
разочарования: "исход сражения колебался в течение
ТЕОРЕТИЧЕСКАЯ ЧАСТЬ
нескольких часов, наконец... оно окончилось ни в чью", или
комического разоблачения (неведения): Клио, медуза истории;
цитаты: Habent sua fata morgana. (Имеют свой мираж (лат.).
Изначально: Habent sua fata libelli - Книги имеют свои судьбы
(лат.).) Но нас больше интересуют слияния и модификации,
т. к. они воспроизводят известные технические приемы остроумия.
Можно сравнить с модификациями такие остроты, как
например: он имеет великую будущность позади себя, - он
набитый идеалист, - остроты Lichtcnbcrg'a, возникшие путем
модификации: новые курорты хорошо лечат и т. п. Можно ли
назвать продукции Wippchen'a, пользующиеся той же самой
техникой, остротами или чем они отличаются от острот?
На это, конечно, нетрудно ответить. Вспомним о том, что
острота имеет для слушателя два лица, вынуждает его к двум
различным толкованиям. При остротах-бессмыслицах, как при
только что упомянутых, одно толкование, сообразующееся только
с текстом, гласит, что он является бессмыслицей. Другое толкование,
следуя намеку, прокладывает у слушателя путь через
бессознательное и находит себе отличный смысл. При продукциях
Wippchen'a, имеющих сходство с остротой, один из ликов
остроты пуст, он как бы исчезает: это голова Януса, на которой
высечен один только лик. Если человек, подкупленный техникой,
обращается к бессознательному, он не находит там ничего.
Исходя из слияния, мы не находим там такого случая, в
котором оба слившихся элемента действительно получают новый
смысл; при попытке анализа эти элементы совсем распадаются.
Модификация и замена одного элемента другим приводят, как
при остроте, к общеупотребительному и известному тексту, но
сама модификация или замена не говорит ни о чем ином, а
обычно и ни о чем возможном или общеупотребительном.
Таким образом, для этих "острот" остается только одно толкование
- толкование бессмыслицы. Если угодно, то можно
решить еще вопрос, нужно ли называть такие продукции,
лишенные одной из существеннейших характерных черт остроумия,
"плохими" остротами или вообще не называть их
остротами. Несомненно, такие бледные остроты производят комический
эффект, который мы можем объяснить себе по-разному.
Либо комизм возникает из обнаружения видов мышления,
употребительных в бессознательном как в ранее рассмотренных
случаях, либо удовольствие вытекает из сравнения с удачной
ОСТРОУМИЕ И ВИДЫ КОМИЧЕСКОГО
остротой. Нам ничто не мешает предположить, что здесь совпадают
оба способа возникновения комического удовольствия.
Нельзя отрицать, что именно это недостаточное приближение
к остроте превращает в данном случае бессмыслицу D комическую
бессмыслицу.
Существуют другие, легко поддающиеся анализу случаи, в
которых такая недостаточность в сравнении с тем, что должно
было бы быть продуцировано, делает бессмыслицу непреодолимо
комической. Загадка, являющаяся противоположностью остроты,
может дать нам лучшие примеры этого, чем сама острота.
Например, шутливый вопрос гласит: "Что висит на стене, обо
что можно вытереть руки?" Если бы ответом было: полотенце,
то это была бы глупая загадка. Но этот ответ отрицают. - "Нет,
селедка". - "Но, помилуйте, - возражает удивленно человек, -
ведь селедка не висит на стене". - "Но, ведь, ты можешь повесить
ее на стену". - "А кто же станет вытирать руки о селедку?" -
"Тебя никто не заставляет этого делать", - гласит успокаивающий
ответ. Это объяснение, данное с помощью двух типичных передвиганий,
показывает, как многого не хватает этому вопросу,
чтобы быть настоящей загадкой, и в силу этой абсолютной
недостаточности он оказывается не просто бессмысленным, глупым,
а непреодолимо комическим. Таким образом, путем несоблюдения
существенных условий острота, загадка и другие суждения,
сами по себе не доставляющие комического удовольсгвия,
могут стать источником комического удовольствия.
Еще меньше трудностей для понимания представляет случай
непроизвольного комизма речи, часто встречающийся в стихотворениях
Friederike Kempner\
Против вивисекции
Bin unbekanntes Band der Seclen kettet
Den Meiischen an das arme Tier.
Das Tier hat einen Willen - ergo Seele -
Wenn auch 'ne kleinere als wir.
(Неведомая связь душ соединяет человека с бедным животным.
У животного есть воля - а, следовательно, и душа -
хотя бы и меньшая, чем у нас.)
Или разговор двух нежных супругов: ("Контраст").
^ Шестое издание, Berlin, 1891.
ТЕОРЕТИЧЕСКАЯ ЧАСТЬ
"Wie glucklidi hin ich" ruft sie Icise.
"Auch ich", sagt lauter ihr Gemahl,
"Es inacin inich (leinc Art iind Wcise
Selir stolz aiif meine g4te Wiihl!"
("Как я счастлива", - тихо восклицает она. -"И я,-
говорит громче ее супруг, - твой род и твой вид дают мне
право весьма гордиться своим удачным выбором").
Здесь нет ничего напоминающего остроту. Но, несомненно,
комическими их делает неудовлетворительность этих "стихотворений",
чрезвычайная тяжеловесность их выражения, связанная
с вышедшими из повседневного употребления или литературного
стиля оборотами речи, простодушная ограниченность их мыслей,
отсутствие какого бы то ни было следа поэтического или
разговорного образа мышления^. При всем том не так уж
понятно, почему мы находим эти стихотворения Kempncr комическими;
многие подобные же продукции мы считаем просто
плохими, они вызывают у нас не смех, а досаду. Именно
величина отстояния от тех требований, которые мы предъявляем
к стихотворениям, заставляет нас считать их комическими.
Там, где эта разница меньше, мы больше склонны к критике,
чем к смеху. Кроме того, комическое действие стихотворений
Кетрпег обусловлено другими побочными обстоятельствами,
очевидными добрыми намерениями, которыми руководствовалась
поэтесса, некоторой сентиментальностью, обезоруживающей
наше насмешливое отношение или нашу досаду и скрытой за
ее беспомощными фразами. Мы вспоминаем здесь проблему,
обсуждение которой отложили. Разница в затрате является,
конечно, основным условием получения комического удовольствия,
но наблюдение показывает, что удовольствие не всегда
вытекает из такой разницы. Какие условия должны присоединяться
или какие препятствия должны быть устранены для
того, чтобы результатом такой разницы в затрате действительно
Из русских авторов все сказанное полностью может быть отнесено к
небезызвестному Козьме Пруткову. Образчиком его творчества может служить
следующее стихотпоренне в прозе: "Что к чему прнпсшано". "Некоторая
очень красивая девушка, в королевском присутствии у кавалера де-Мондбасона,
хладнокровно спрашивала: "Государь мой, что к чему прнвешано: хвост
к собаке или собака к хвосту?" - То сей проворный в отповедях кавалер,
нисколько не смятенным, а напротив того, постоянным голосом ответстцопал:
"Как, сударыня, приключится; ибо всякую собаку никому и за хвост, как
за шею, приподнять невозбранно". - Которая отповедь тому королю отменное
удовольствие причинивши оный кавалер не без награды за нее остался".
(Я. К.)
ОСТРОУМИЕ И ВИДЫ КОМИЧЕСКОГО
явилось комическое удовольствие? Но прежде чем ответить на
этот вопрос, мы хотим сделать вывод из предшествующих
рассуждений: острота не совпадает с комическим суждением,
остроумие - это нечто отличное от комизма речи.
Собираясь ответить на только что поставленный вопрос об
условиях возникновения комического удовольствия из разницы
в затрате, мы позволяем себе несколько облегчить нашу задачу,
что не может доставить нам самим ничего, кроме удовольствия.
Точный ответ на этот вопрос был бы равнозначен исчерпывающему
изложению природы комизма, а на это у нас нет ни
права, ни способностей. Мы удовлетворимся опять-таки освещением
проблемы комизма только постольку, поскольку она
достаточно резко отличается от проблемы остроумия.
Все критики бросали теориям остроумия упрек в том, что
их определения не затрагивают сущности комизма. Комизм
основан на контрасте представлений. Да, поскольку этот контраст
комичен и не производит иного впечатления. Комизм вытекает
из неисполнения наших ожиданий. Да, если это разочарование
не мучительно. Эти возражения, без сомнения, справедливы,
но их переоценивают, приходя к заключению, что существенная
характерная черта комизма до настоящего времени ускользнула
от понимания. Обобщению же этих определений мешают условия,
которые необходимы для возникновения комического
удовольствия без того, чтобы в них нужно было искать сущность
комизма. Опровержение возражений и объяснение противоречий
будет легко для нас лишь в том случае, если мы будем считать,
что комическое удовольствие вытекает из разницы при сравнении
двух затрат. Комическое удовольствие и эффект, по
которому оно узнается, смех, могут возникать лишь когда эта
разница неприменима для других целей и способна к отреагированию.
Мы не получаем никакого эффекта удовольствия,
в крайнем случае, мимолетное чувство удовольствия, которое
не носит комического характера, если разница, как только она
распознается, получит другое применение. Как при остроте
необходимо особое предрасположение, чтобы предупредить иное
применение излишней затраты, так и комическое удовольствие
может возникать только при таких соотношениях, которые
выполняют это условие. Поэтому случаи, в которых возникают
разницы затрат в жизни наших представлений, чрезвычайно
ТЕОРЕТИЧЕСКАЯ ЧАСТЬ
многочисленны, а случаи, в которых из них вытекает комизм,
сравнительно редки.
Наблюдатель, хотя бы бегло обозревающий условия возникновения
комизма из разницы в затрате, может сделать два
замечания: во-первых, что есть случаи, в которых регулярно и
как бы неизбежно возникает комизм, и в противоположность
им есть другие, в которых комизм в большой мере зависит
от условий случая и от точки зрения наблюдателя; и, во-вторых,
что очень большая разница в затрате часто побеждает неблагоприятные
условия, так что комическое чувство возникает
вопреки им. В связи с первым замечанием можно различать
два класса: класс неопровержимо комического и класс случайно
комического, хотя уже с самого начала нужно предположить,
что неопровержимость комизма, относящаяся к первому классу,
не свободна от исключений. Было бы заманчиво заняться
исследованием решающих для обоих классов условий.
Существенными для второго класса являются условия, часть
которых может быть объединена под названием "изолирования"
комического случая. Ближайший анализ выясняет следующие
соотношения:
а) Благоприятным условием для возникновения комического
удовольствия является вообще веселое настроение духа, в котором
человек "расположен смеяться". При веселом настроении,
вызванном токсически, почти все кажется комическим благодаря
сравнению с затратой в нормальном состоянии. Остроумие,
комизм и все подобные методы извлечения удовольствия из
душевной деятельности являются ничем иным, как путями,
идя по которым, можно от одного-единственного пункта прийти
в веселое настроение - эйфорию, если она не существует как
общая установка психики.
Ь) Точно так же благоприятно влияет ожидание комизма,
установка на комическое удовольствие. Поэтому, если человек
рассказывает что-нибудь, думая вызвать комический эффект,
то для этого достаточна бывает такая незначительная разница
в затрате, которая осталась бы, вероятно, незамеченной, если
бы человек не преследовал комической цели. Если человек
читает комическое произведение или идет в театр смотреть
комедию, то благодаря этой предвзятости он смеется над такими
вещами, которые вряд ли оказались бы комическими для него
в обыденной жизни. Он смеется, в конце концов, при воспо220
ОСТГОУМИЕ И ВИДЫ КОМИЧЕСКОГО
минании о том, что он смеялся, при ожидании смеха; он
смеется, едва только он завидит комического артиста, еще
прежде чем тот мог сделать даже попытку вызвать у него смех.
Поэтому человек признает даже, что он впоследствии стыдится
того, над чем он мог смеяться в театре.
с) Неблагоприятные для комизма условия могут явиться
результатом того вида душевной деятельности, который занимает
в данный момент индивидуума. Работа воображения или мышления,
преследующая серьезные цели, мешает отреагированию
энергии, в которой она безусловно нуждается для своего выполнения,
так что только неожид
...Закладка в соц.сетях
