Жанр: Психология
Остроумие и его отношение к бессознательному
...ого применения
слов и мыслей. Когда усиление разума запрещает ей
эту игру словами, как лишенную смысла, и игру мыслями,
как бессмысленную, она обращается к шутке, чтобы удержать
эти источники удовольствия и выиграть новое удовольствие из
освобождения бессмыслицы. Будучи собственно остротой, еще
лишенной тенденции, она оказывает свою помощь мыслям и
усиливает их против нападения критического суждения, причем
принцип смешивания источников удовольствия выгоден для
нее. Она, наконец, присоединяется к сильным, борющимся с
подавлением тенденциями, чтобы упразднить внутренние задержки
согласно принципу предварительного удовольствия. Разумкритическое
суждение-подавление, вот те силы, с которыми
борется по очереди острота. Она прочно удерживает первоначальные
словесные источники удовольствия и, начиная со ступени
шутки, открывает новые источники удовольствия благодаря
упразднению задержек. Удовольствие, которое она доставляет,
будь то удовольствие от игры или от упразднения, мы всякий
раз можем считать производным экономии психической затраты
в том случае, если такое толкование не противоречит сущности
удовольствия и оказывается плодотворным еще и для других
моментов.
ПРИМЕЧАНИЯ. Краткого дополнительного изложения заслуживиют те остроты-бессмыслицы,
которые не нашли себе полного изложения и тексте,
139
СИНТЕТИЧЕСКАЯ ЧАСТЬ
При том значении, которое нпшс изложение признает за моментом "смысла
в бессмыслице", может появиться искушение рассматрнпать каждую острогу
как остро1у-бессмысл11цу. По это не обязательно, т. к. только шра мыслями
неизбежно ведет к бессмыслице. Другой источник удовольстпия от остроумия,
игра словами, производит только иногда такое впечатление и не вызывает
закономерно связанной с ним критики. Двоякий корень удог.ол^етвня- от
остроумия - игра словами и игра мыслями, соответствующий важнейшему
подразделению на остроты по смыслу и ча словесные остроты, в шачнтелыюн
мере затрудняет краткую формулировку общих положении об остроумии.
Игра словами доставляет очевидное удовольстпне велеДс-гвш-' кыщсиеречисленных
моментов опознания и т. д. н в силу этого только в нсболыион
степени подвержена подавлению. Игра мыслями не может быть мотивирована
таким удовольствием; она подвержена чрезвычайно энергичному подавлению.
и удовольствие, которое она может доставить, является только удог.ольствием
от упразднения задержки. Поэтому можно сказать, что удовольствие имеет
ядро первоначального удовольствия от игры н оболочку удовольствия от
упразднения. Мы, разумеется, не усматриваем удовольствия от остроты-бессмыслицы
в том, что нам удаюсь вопреки подавлению освободнгь бессмыслицу,
замечая сразу, что нам доставила удовольствие игра слонами. Исссмыслица,
продолжающая относиться к разряду острот но смыслу, приобретает
пторичио функцию напряжения нашего внимания нутем смущения: она служит
средством усиления действия остроты, но только в том случае, если бросается
в глаза, так что смущение нредшестиует на некоторое время пониманию.
Что бессмыслица в остроте может быть употреблена для изображения содержащегося
в мысли суждения, было уже показано на примерах на с. 60,
но II это также не является первичным значением бессмыслицы в остроте.
К остротам-бессмыелнцам примыкает целый ряд продукции, построенных
по типу острот II не имеющих подходящего названия, но могущих претендовать
на наименование "кажущегося остроумным слабоумия". Их существует бесчисленное
множество. Я хочу привести только два примера. Некто, сидя за
столом, куда была подана рыба, хватает дважды обеими руками майонез н
затем проводит ими по волосам. На удивленный взгляд соседа он, как бы
замечая свою ошибку, извиняется: "Pardon, я думал, что это ншппат".
Или: "Жизнь, это - цепноН мост", - говорит один, - "Почему?" -
спрашивает другой. - "А разве я знаю?" - отвечает нервыЛ.
Эти крайние примеры оказывают свое действие, потому что они будят
ожидание остроты, так что каждый невольно старается найти скрытый за
бессмыслицей смысл. Но смысла никакого нет. Это действительно бессмыслицы.
Этот мираж создает на одно мгновение возможность освободить
удовольствие от бессмыслицы. Эти остроты не совсем лишены тенденции;
это - "провокация", они доставляют рассказчику удовольствие, вводя в заблуждение
и огорчая слушателя. Последний утешается возможностью самому
стать рассказчиком.
МОТИВЫ ОСТРОУМИЯ. ОСТРОУМИЕ
КАК СОЦИАЛЬНЫЙ ПРОЦЕСС
Говорить о мотивах остроумия, казалось бы, излишне, т. к.'
стремление получить удовольствие должно быть признано уже
достаточным мотивом работы остроумия. Но, с одной стороны.
не исключена возможность того, что и другие мотипы принимают
участие в продукции остроумия, а с другой стороны,
при постановке вопроса о субъективной условности остроумия
следует принять во внимание некоторые переживания человека.
Прежде всего этого требуют два факта. Хотя работа остроумия
является удачным приемом для получения удовольствия от
психических процессов, тем не менее мы видим, что не все
люди в одинаковой мере способны пользоваться этим средством.
Работа остроумия доступна не всем, а высоко продуктивная
работа вообще доступна только немногим людям, которых
считают остроумными (sie haben Witz). "Остроумие" оказывается
в данном случае особой способностью, примерно соотпетстиующей
старому термину "духовное достояние" ("Seclenvcrniogcn").
и в своем выявлении она совершенно независима от других
способностей: интеллекта, фантазии, памяти и т. п. У остроумных
людей нужно предполагать, следовательно, особое дарование
или особые психические условия, которые дают место
или способствуют работе остроумия.
Я боюсь, что мы в обосновании этой темы не достигнем
удовлетворительных результатов. Нам удается только то здесь,
то там, исходя из понимания единичной остроты, проникнуть
в знание субъективных условий в душе того, кто эту остроту
создал. Совершенно случайно произошло так, что именно тот
СИНТЕТИЧЕСКАЯ ЧАСТЬ
пример остроумия, которым мы начали наше исследование
техники остроумия, позволяет нам также бросить взгляд и на
субъективную условность остроты. Я имею в виду остроту
Гейне, на которую обратили снимание и Heyrnans, и Lipps.
"...Я сидел рядом с Соломоном Ротшильдом, и он обошелся
со мной, как с совсем равным, совсем фамиллионьярно" (Луккские
воды).
Эту фразу Гейне вложил в уста комическому лицу, Гирш-Гиацинту,
коллекционеру, оператору и таксатору из Гамбурга, камердинеру
знатного барона Христофора Гумпелино (некогда Гумпеля).
Поэт испытывает, очевидно, большое удовольствие от этого
своего образа, поскольку заставляет Гирш-Гиацинта произнести
большую речь и высказывать забавнейшие и откровеннейшие
мнения; он награждает его прямо-таки практической мудростью
Санчо Панса. Следует пожалеть, что Гейне, которому, как известно,
не присуща драматическая форма, вскоре оставляет этот ценный
образ. В немногих местах нам кажется, что в лице Гирш-Гиацинта
говорит как будто сам поэт, скрытый за прозрачной маской, и
вскоре нами овладевает уверенность, что эта личность являсюя
лишь пародией поэта на самого себя. Гирш рассказывает о
причинах, в силу которых он отказался от своего прежнего имени
и зовется теперь Гиацинтом. "К тому же я имею еще и ту
выгоду, - продолжает он, - что буква Г. уже стоит на моей
печати, и мне не нужно гравировать себе новую". Но ту же
самую экономию сделал сам Гейне, когда при крещении переменил
свое имя "Гарри" на "Генрих". Теперь каждый, кому известна
биография поэта, должен вспомнить, что Гейне имел в Гамбурге,
откуда происходит и Гирш-Гиацинт, дядю по фамилии Гейне,
который, будучи богатым человеком в семье, сьирал величайшую
роль в жизни поэта. Дядя назывался тоже Соломон, как и старый
Ротшильд, который принял так фамиллионьярно бедного Гирша.
То, что в устах Гирш-Гиацинта кажется простой шуткой, оказывается
имеющим фундамент серьезной горечи в приложении к
племяннику Гарри-Генриху. Он принадлежал к этой семье; мы
знаем даже, что его страстным желанием было жениться на
дочери этого дяди, но кузина отказала ему, а дядя обращался
с ним всегда несколько "фамиллионьярно", как с бедным родственником.
Богатые кузены в Гамбурге никогда не принимали
его радушно. Я вспоминаю рассказ моей собственной старой
МОТИВЫ ОСТРОУМИЯ. ОСТРОУМИЕ КАК СОЦИЛЛЫИ.Ш ПРОЦЕСС
тетки, которая благодаря замужеству попала п семью Гейне:
однажды она, молодая красивая женщина, очутилась за семейным
столом в соседстве с человеком, который показался ей
неприятным и с которым другие обходились свысока; она нс
чувствовала необходимости быть к нему более снисходительной.
Лишь много лет 'спустя она узнала, что этот кузен, которым
пренебрегали и которого презирали, был поэт Генрих Гейне.
Как жестоко страдал Гейне в молодости и впоследствии от
такого отношения к себе своих богатых родственников, можно
узнать из некоторых отзывов. На почве такой субъективной
ущемленности и выросла затем острота "фамиллионьярно".
И в некоторых других остротах великого насмешника можно
предположить подобные субъективные условия, но я не знаю
другого примера, на котором это можно было бы выяснить так
убедительно; поэтому опасно высказываться более определенно о
природе этих личных условий, и уже с самого начёта мы не
склонны требовать для каждой остроты таких сложных условий
возникновения. В остроумных произведениях других знаменитых
людей искомое проникновение в эти условия будет для нас
чрезвычайно трудно. Создается впечатление, тго субъективные
условия работы остроумия часто недалеко уходят or условий
невротического заболевания, когда узнают, например, что
Lichlenberg был тяжелым ипохондриком, одержимым всякого рода
странностями. Наибольшее число циркулирующих острот, особенно
продуцированных на злобу дня, анонимно; можно с любопытством
спросить, что за люди занимаются такой продукцией. Если имен.
удобный случай в качестве врача изучить одного из таких людей,
которые хотя и не являются выдающимися, но известны в своем
кругу как остряки и авторы многих ходячих острот, можно
поразиться, сделав открытие, что этот остряк является раздвоенной
и предрасположенной к невротическим заболеваниям личностью.
Но недостаточность документальных данных удержит нас от того,
чтобы установить такую психоневротическую конституцию как
закономерное или необходимое условие для создания остроты.
Более ясным случаем являются опять-таки еврейские остроты,
которые, как уже упомянуто, сплошь и рядом созданы
самими евреями в то. время, как истории о евреях другого
происхождения почти никогда не возвышаются над уровнем
комической шутки или грубого издевательства (с. 112), Условие
СИНТЕТИЧЕСКАЯ ЧАСТЬ
самопричастности можно выяснить здесь так же, как и при
остроте Гейне "фамиллионьярно", и значение его заключается
в том, что непосредственная критика или агрессивность затруднена
для человека и возможна только окольным путем.
Другие субъективные условия или благоприятные обстоятельства
для работы остроумия не в такой степени покрыты мраком.
Двигательной пружиной продукции безобидных острот нередко
является честолюбивое стремление проявить себя, показать Свой
ум, которое может быть сопоставлено с эксгибиционизмом в
сексуальной области. Наличность бесчисленного множества заторможенных
влечений, подавление которых сохранило некоторую
степень лабильности, создает благоприятное предрасположение для
продукции тенденциозной остроты. Таким образом, особенно отдельные
компоненты сексуальной конституции человека MOlyr
являться мотивами создания острот. Целый ряд скабрезных острог
позволяет сделать заключение о скрытом эксгибиционистическом
влечении их авторов; тенденциозные остроты, связанные с агрессивностью,
удаются лучше всего тем людям, в сексуальности
которых можно доказать мощный садистический компонент, но
в жизни которых он более или менее заторможен.
Вторым обстоятельством, требующим исследования субъективной
условности остроумия, является тот общеизвестный факт,
что никто не может удовлетвориться созданием остроты для
самого себя. С работой остроумия неразрывно связано стремление
рассказать остроту. Это стремление настолько сильно, что
оно довольно часто осуществляется во время самого серьезного
дела. При комическом произведении рассказывание другому
лицу тоже доставляет наслаждение, но оно не так властно.
Человек, наткнувшись на комическое, может наслаждаться им
сам. Остроту он, наоборот, должен рассказать. Психический
процесс создания остроты не исчерпывается выдумыванием
остроты; остается нечто, что приводит неизвестный процесс
создания остроты к концу путем рассказывания выдуманного.
Мы прежде всего не знаем, на чем основано влечение к
рассказыванию остроты. Но замечаем другую своеобразную особенность
остроты, которая отличает ее от шутки. Когда мне
встречается комическое произведение, я могу сам от всего
сердца смеяться; меня, конечно, радует и возможность рассмешить
другого человека рассказом этого комического произве144
МОТИВЫ ОСТРОУМИЯ. ОСТРОУМИЕ КАК СОЦИАЛЬНЫЙ ПРОЦЕСС
^-,--'-'~~~^~-"~~~~
дения. По поводу же пришедшей мне в голову остроты, которую
я сам создал, я не могу сам смеяться, несмотря на ясное
удовольствие, испытываемое мною от остроты. Возможно, моя
потребность рассказать остроту другому человеку каким-либо
образом связана с этим смехотворным эффектом, в котором
отказано мне, но который очевиден у другого.
Почему же я не смеюсь по поводу своей собственной остроты?
И какова при этом роль другого человека?
Обратимся сначала ко второму вопросу. При комизме участвуют
в общем два лица: кроме меня, то лицо, в котором я нахожу
комическое. Если мне кажутся комическими вещи, то это происходит
благодаря нередкому в мире наших представлений процессу
персонификации. Этими двумя лицами, мною и объектом,
довольствуется комический процесс, третье лицо может присутствовать,
но оно не обязательно. Острота, как игра собственными
словами и мыслями, лишена еще вначале лица, служащего для
нее объектом, но уже на предварительной ступени шутки, когда
ей удалось оградить игру и бессмыслицу от возражений разума,
она ищет другое лицо, которому может сообщить свои результаты.
Но это второе лицо в остроте не соответствует объекту; оно
соответствует третьему, постороннему лицу в комическом процессе.
Создается впечатление, что при шутке второму лицу поручается
решить, выполнила ли работа остроумия свою задачу, как будто
"Я" не уверено в своем суждении по этому поводу. Безобидная,
оттеняющая мысли острота тоже нуждается в другом человеке,
чтобы проверить, достигла ли она своей цели. Если острота
обслуживает обнадеживающие или враждебные тенденции, она
может быть описана, как психический процесс между тремя
лицами, теми же, что и при комизме, но роль третьего лица
при этом иная. Психический процесс остроумия совершается
между первым лицом, "Я" и третьим, посторонним лицом, а не
как при комизме между "Я" и лицом, служащим объектом.
У третьего лица при остроумии острота тоже наталкивается
на субъективные условия, которые могут сделать цель доставления
удовольствия недоступной. Как пишет Шекспир (Love's
Labour's lost, V. 2):
A jest's prosperity lies in the ear,
Of him that hears it, never in the tongue.
Of him that makes it...
СИНТЕТИЧЕСКАЯ ЧАСТЬ
Кем владеет настроение, связанное с серьезными мыслями, тому
не свойственно указать шутке на то, что ей посчастливилось спасти
удовольсувие от словесного выражения. Это лицо должно само
пребывать в веселом или, по крайней мере, в безразличном настроении
духа, чтобы третье лицо могло служить объектом для
шутки. То же препятствие остается в силе для безобидной и для
тенденциозной остроты; в последнем случае возникает новое препятствие
в виде контраста к той тенденции, которую обслуживает
острота. Готовность посмеяться по поводу удачной скабрезной остроты
не может появиться в том случае, если обнажение касается
высокоуважаемого родственника третьего лица; в собрании ксендзов
и пасторов никто не решится привести сравнение Гейне католических
и протестантских священнослужителей с мелкими торговцами
и служащими большой фирмы, а в обществе преданных
друзей моего противника самая осгроумная брань, которую я могу
привести против него, является не остроумием, а бранью и вызывает
у слушателей гнев, а не удовольствие. Некоторая степень благосклонности
или определенная индифферентность, отсутствие всех
моментов, могущих вызвать сильные, противоположные тенденции
чувства, является необходимым условием, если третье лицо должно
содействовать осуществлению процесса остроумия.
Там, где отпадают такие препятствия для действия остроты,
выступает феномен, которого касается наше исследование: удовольствие,
которое доставила нам острота, проявляется отчетливее на
третьем лице, чем на авторе остроты. Мы должны довольствоваться
тем, что говорим "отчетливее" там, где мы были бы склонны
спросить, не интенсивнее ли удовольствие слушателя, чем удовольствие
создателя остроты, т. к. у нас, разумеется, нет средств для
измерения и сравнения. Но мы видим, что слушатель подтвер-едает
свое удовольствие взрывом смеха, тогда как первое лицо рассказывает
остроту, по большей части, с серьезной миной. Если я
далее рассказываю остроту, которую слышал сам, то, чтобы не
испортить ее действия, я должен при рассказе вести себя точь-в-точь,
как тот, который ее создал. Возникает' вопрос, можем ли мы из
этой условности смеха по поводу остроты сделать заключение о
психическом процессе при образовании остроты.
В наши цели не входит учет всего того, что было сказано
и опубликовано о природе смеха. От такого намерения нас
отпугивает фраза, которую Dugas, ученик Ribol'a, начинает свою
книгу "Psychologie du rire" (1902). "II n'cst pas (je fail plus banal
МОТИВЫ ОСТРОУМИЯ. ОСТРОУМИЕ КАК СОЦИАЛЬНЫЙ ПРОЦЕСС
et plus etudie, que ie rire; il n'en est pas qui ait eu ie don d'exciter
davantage la curiosite du vulgaire et celle des philosophes, il n'en
est pas sur lequel on ait recueilli plus d'observations et bati plus
de thdories, et avec cela il n'en est pas que demeure plus inexplique,
on serait tcnl6 de dire avec les sceptiques qu'il faut ctre content
de rire et de ne pas chercher a savoir pour quoi on rit, d'autant
que peut-etre ie reflexion tue ie rire, et qu'il serait alors contradictoire
qu'elle en d^couvrft les causes'.
Но зато мы не упустим случая использовать для нашей
цели тот взгляд на механизм смеха, который отлично подходит
к нашему собственному кругу мыслей. Я имею в виду попытку
объяснения Н. Spencer'a в его статье "Physiology of Laughter"^
("Физиология смеха").
По Spencer'y смех - это феномен разрешения душевного
возбуждения и доказательство того, что психическое применение
этого возбуждения внезапно наталкивается на препятствия. Психическую
ситуацию, которая разрешается смехом, он изображает
следующим образом: "Laughter naturally results only when
consciousness is unawares transferred from great things to small -
only when there it what we may call a descending incongruity"^.
^ Нет явления более обычного и более изученного, чем смех; ничто не привлекает
к себе в такой степени, как смех, внимания как среднего человека, так и мыслителя;
не существует ни одного факта, по поводу которого было бы собрано столько
наблюдении и воздвигнуто столько теорий, как это было сделано в отношении
смеха - и вместе с тем нет другого такого явления, которое оставалось бы таким
необъяснимым, как тот же самый смех; невольно является искушение повторить
вместе со скептиками, что надо просто смеяться и не спрашивать, почему
смеешься; тем более, что всякое размышление убивает смех, и знание причин
смеха сейчас же послужило бы поводом к исчезновению самого смеха.
^ Н. Spencer. The physiology of laughter (First published in Macmillaiis Magazine
for March, 1860), Essays fi. Bd., 1901.
Различные пункты этого определения требуют при исследовании комического
удовольс1вия тщательной проверки, предпринятой уже другими авторами и не
имеющей во всяком случае прямого отношения к нам. Мне кажется, что Spencer'y
не посчастливилось с объяснением того, почему отреагпрование находит именно
те пути, возбуждение которых дает в результате соматическую картину смеха. Я
хотел бы одним-едииственным указанием способствовать выяснению подробно
обсуждавшейся до Дарвина и самим Дарвином, но все еще не исчерпанной
окончательно темы о физиологическом объяснении смеха, следовательно, об
источниках и толковании характерных для смеха мышечных движений. Поскольку
я знаю, что характерная для улыбки гримаса растяжения углов рта впервые
наступает у удовлетворенного и пресыщенного грудного ребенка, когда он, усыпленный,
выпускает грудь. Там эта мимика является дейстчительным выразительным
движением, т. к. она соответствует решению пищи больше не принимать;
как будто выражая понятие "достаточно" или скорее даже "предостаточно". Этот
первоначальный смысл чрезмерного, полного удовольствия насыщения может
впоследствии указать нам на отношение улыбки, остающейся основным феноменом
смеха, к исполненным удовольствия процессам отреагирования.
СИНТЕТИЧЕСКАЯ ЧАСТЬ
В точно таком же смысле французские авторы (Dugas)
называют смех - "delcnlc", проявлением разряжения, и даже
формула A. Bain'a: "Laughter a relief from restraint" кажется мне
не так уж далеко отстоящей от толкования Spencer'a, как хотят
нас уверит), некоторые авторы.
Мы, однако, чувствуем необходимость видоизменить мысль
Spencer'a и отчасти определить более точно, отчасти изменить
содержащиеся в ней представления. Мы сказали бы, что смех
возникает тогда, когда некоторая часть психическоН энергии,
употреблявшаяся раньше для занятия некоторых психических
путей, стала неприменимой для этой цели так, что она может
быть беспрепятственно отреагирована. Мы ясно представляем
себе, какую "дурную славу" навлекаем на себя такой постановкой
вопроса, но решаемся процитировать в свое оправдание великолепную
фразу из сочинения Lipps'a о комизме и юморе. Из
этого сочинения можно почерпнуть объяснение не только комизма
и юмора, но и многих других проблем: "В конце концов,
отдельные психологические проблемы всегда ведут чрезвычайно
глубоко в психологию, так что в основе ни одна психологическая
проблема не может обсуждаться изолированно". Понятия: "психическая
энергия", "отреагирование" и количественный учет
психической энергии, - вошли в мой повседневный обиход с
тех пор, как я начал философски трактовать факты психопатологии,
и уже в своем "Толковании сновидений" (1900 г.) я,
согласно с Lipps'OM, сделал попытку считать "собственно деятельными
в психическом смысле" те психологические процессы,
которые сами по себе бессознательны, а не процессы, составляющие
содержание сознания'. Только когда я говорю о занятии
психических путей, я как будто отдаляюсь от употребляемых
у Lipps'a сравнений. Познание способности психической энергии
передвигаться вдоль определенных ассоциативных путей, а также
познание почти неизгладимого сохранения следов психических
процессов побудили меня фактически сделать попытку картинСм.
отрывок и цитпроп. книге Lipns'a. гл. VIII. "О психической силе" и т. д.
"Итак. остается в силе общее положение: факторами психической жизни
ЯН.11Я10ТСЯ не процессы, состапляющне содержание сознания, а сами но себе
бессознательные процессы. Задача психологнн. должна заключаться и том,
чтобы 113 качестпа содержания сознания и его пременноП связи сделать выпод
о природе этих бессознательных нроцессоп. Психология должна оыть теорнен
этих процессов. По такая психология очень скоро паПдет. что сущесшуют
совершенно различные особенности этих процессов, которые нс предстаплены
в соответстиенном содержании названия". (Lipp.s, 1. С. 123.)
МОТИВЫ ОСТРОУМИЯ. ОСТРОУМИЕ КАК СОЦИАЛЫШИ ПГОЦЕСС
ного изображения неизвестного. Чтобы избежать недоразумений.
я должен присовокупить, что не сделал ни одной попытки
провозгласить клетки или полокна или приобретающую теперь
все большее значение систему невронов субстратом для этих
психических путей, хотя такие пути должны были бы быть
представлены Каким-то неизвестным еще образом органическими
элементами нервной системы.
Итак, при смехе, согласно нашему предположению, даны
условия для того, чтобы количество психической энергии, употребившееся
до сих пор для занятия психических путей, получило
возможность свободного отреагирования, и т. к., хотя и не
каждый смех, но смех по поводу остроты, безусловно, является
признаком удовольствия, то мы будем склонны связать это
удовольствие с прекращением существовавшей до сих пор затраты
энергии. Когда мы видим, что слушатель остроты смеется,
а автор нет, то это может свидетельствовать только о том, что
у слушателя прекратилась затрата психической энергии, в то
время как при создании остроты возникают задержки либо для
прекращения затраты энергии, либо для возможности отреагирования.
Едва ли можно более верно охарактеризовать психический
процесс у слушателя, являющегося третьим участвующим
лицом в остроте, чем подчеркивая тот факт, что он покупает
удовольствие от остроты с незначительной затратой собстненноН
энергии. Это удовольствие является для него подарком. Слова
остроты, которую он слышит, обязательно вызывают в нем те
представления или ту связь мыслей, возникновению которых
у него противодействовали сильные внутренние задержки. Он
должен был бы сам приложить усилия, чтобы произвольно
осуществить эту связь в качестве первого участвующего лица
в остроте, или, по крайней мере, затратить на это такое
количество психической энергии, которое соответствует силе
задержки, подавления или вытеснения этих представлений. Эту
психическую затрату он сэкономил; согласно нашим предыдущим
рассуждениям (ср. с. 121) мы должны сказать, что его
удеввльствие соответствует этой экономии. Согласно нашему
взгляду на механизм смеха мы могли бы скорее сказать, что
энергия, употреблявшаяся для обслуживания задержки, внезапно
стал
...Закладка в соц.сетях
