Жанр: Психология
Остроумие и его отношение к бессознательному
... обещает принять во внимание этот
совет. Спустя некоторое время врач встречает его на улице и
спрашивает его громко, как идут его дела. "Благодарю вас, -
гласит ответ, - вам не нужно так кричать, г. доктор, я отказался
от пьянства и опять слышу хорошо". Спустя некоторое время
они опять встречаются. Доктор спрашивает обычным голосом
о состоянии его здоровья, но он замечает, что его не понимают.
"Как? Что?" - "Мне кажется, что вы опять пьете водку, -
кричит ему доктор в ухо, - и потому опять не слышите". -
"Вы правы, - отвечает глухой. - Я опять начал пить водку,
но я хочу объяснить вам почему. Покуда я не пил, я слышал;
но все, что я слышал, было не так хорошо, как водка". - В
техническом отношении эта острота - не что иное как наглядное
пояснение; жаргон, искусство рассказывать должно служить
для того, чтобы вызвать смех, но за этим нас подкарауливает
печальный вопрос: не прав ли этот человек, сделав
такой выбор?
То, на что намекают все эти пессимистические истории,
это - разнообразное безнадежное состояние еврея; в силу этого
я должен причислить их к тенденциозной остроте.
Другие в подобном же смысле циничные остроты, и не
только еврейские истории, нападают на религиозные догмы и
даже на веру в бога. История о "взгляде раввина", техника
которой состояла в ошибочности сопоставления фантазии и
действительности (трактовка этой техники как передвигания
тоже была бы правильна), является такой циничной или критической
остротой, которая направлена против чудотворцев и,
конечно, также против веры в чудесное. Гейне, лежа на смертном
ТЕНДЕНЦИИ ОСТРОУМИЯ
одре, создал одну прямо-таки святотатственную остроту. Когда
дружески настроенный пастор сослался на божью милость и
указал ему, что он может надеяться на то, что он найдет у
бога прощение всех своих грехов, Гейне ответил: "Bien sur, qu'il
me pardonnera; c'est son metier"^. Это- унизительное сравнение,
имеющее в техническом отношении только ценность намека,
т. к. metier, дело или призвание, имеет только ремесленник
или врач, и имеет он только одно-единственное metier. Но сила
этой остроты заключается в ее тенденции. Она не может сказать
ничего иного кроме: конечно, он мне простит, для этого он
ведь и существует, я его не создал себе ни для какой другой
цели (как имеют своего врача, своего адвоката). И в нем,
бессильно лежавшем на смертном одре, живо было еще сознание
того, что он создал себе бога и наделил его могуществом,
чтобы при случае воспользоваться его услугами. Нечто вроде
творчества дало знать о себе еще незадолго до его гибели, как
творца.
К обсуждавшимся до сих пор видам тенденциозного остроумия,
обнажающему или скабрезному,
агрессивному (враждебному),
циничному (критическому, святотатственному), я хотел бы
присоединить еще четвертый, новый и самый редкий вид,
характеристика которого должна быть наглядно выяснена хорошим
примером.
Два еврея встречаются на галициНскоН станции в вагоне
железной дороги. "Куда ты едешь?" - спрашивает один. - "В
Краков", - гласит ответ. - "Ну посуди сам, какой ты лгун, -
вспылил первый, - когда ты говоришь, что ты едешь в Краков,
то ты ведь хочешь, чтоб я подумал, что ты едешь в Лемберг.
А теперь я знаю, что ты действительно едешь в Краков.
Почему же ты лжешь?"
Эта ценная история, которая производит впечатление чрезвычайной
софистики, оказывает свое действие, очевидно, при
помощи техники бессмыслицы. Второго еврея упрекают в лживости,
т. к. он сообщил, что едет в Краков, что в действитель
"Конечно, он меня простит; ведь это его ремесло" (франц.).
115
АНАЛИТИЧЕСКАЯ ЧАСТЬ
ности является целью его поездки! Этот сильный технический
прием - бессмыслица - сопряжен здесь с другим техническим
приемом, изображением при помощи противоположности, т. к.
согласно беспрекословному утверждению первого другой лжет,
когда он говорит правду, и говорит правду при помощи лжи.
Но более серьезным содержанием этой остроты является вопрос
об условиях правды: острота намекает опять-таки на проблему
и пользуется для этого ненадежностью одного из самых употребительных
у нас понятий. Будет ли правдой, если человек
описывает вещи такими, какими они есть, и не заботится о
том, как слушатели воспримут сказанное? Или это только
иезуитская правда? И не состоит ли истинная правдивость
скорее в том, чтобы принять во внимание слушателя и способствовать
тому, чтобы он получил верное отображение того,
что знает сам рассказывающий? Я считаю остроты этого рода
достаточно отличными от других, чтобы отвести им особое
место. То, на что они нападают, не является личностью или
институтом, а надежностью нашего познания, одного из наших
спекулятивных достояний. Термин "скептические" остроты будет,
таким образом, подходящим для них.
В ходе наших рассуждений о тенденциях остроумия мы,
быть может, получили некоторые разъяснения и, конечно, нашли
множество побуждений к дальнейшим исследованиям. Но результаты
этой главы соединяются с результатами предыдущей
в одну сложную проблему. Если верно, что удовольствие, доставляемое
остроумием, происходит, с одной стороны, за счет
техники, а с другой стороны, - за счет тенденции, то с какой
же общей точки зрения можно объединить два эти столь
различных источника удовольствия от остроумия?
СИНТЕТИЧЕСКАЯ
ЧАСТЬ
МЕХАНИЗМ УДОВОЛЬСТВИЯ И
ПСИХОГЕНЕЗ ОСТРОУМИЯ
Из каких источников вытекает своеобразное удовольствие,
доставляемое остроумием - это мы предполагаем уже известным.
Мы знаем, что можем быть обмануты и можем заменить
удовольствие, доставленное содержанием мыслей предложения,
собственно удовольствие от остроумия, но что это последнее
имеет по существу два источника: технику и тенденции остроумия.
Теперь мы хотели бы узнать, каким образом из этих
источников вытекает удовольствие, т. е. механизм этого действия
удовольствия.
Нам кажется, что искомое объяснение можно гораздо легче
получить при тенденциозной остроте, чем при безобидной. Итак,
начнем с первой.
Удовольствие при тенденциозной остроте получается в результате
того, что удовлетворяется тенденция, которая в противном
случае не была бы удовлетворена. То, что такое удовлетворение
является источником удовольствия, не нуждается ни
в каком дальнейшем доказательстве. Но тот способ, с помощью
которого остроумие реализует это удовлетворение, связан с
особыми условиями, из которых можно извлечь дальнейшее
разъяснение. Здесь следует различать два случая. Более простой
- тот, когда на пути к удовлетворению тенденции стоит
внешнее препятствие, которое человек обходит при помощи
остроты. Мы нашли это, например, в ответе, полученном светлейшим
князем на вопрос, жила ли когда-либо мать спрашиваемого
в резиденции, или в выражении критика, которому
два богатых мошенника показали свои портреты: "And where
СИНТЕТИЧЕСКАЯ ЧАСТЬ
is the Saviour?" В первом случае тенденция клонилась к тому,
чтобы возразить на ругательство ругательством, в другом случае
- к тому, чтобы нанести оскорбление вместо того, чтобы
дать требуемый отзыв. Здесь противодействие оказывают чисто
внешние моменты: те лица, к которым относятся ругательства,
обладают властью. Все-таки нам может броситься в глаза, что
эти и аналогичные им остроты - тенденциозной природы,
хотя и удовлетворяют нас, однако не в состоянии вызвать
сильный смехотворный эффект.
Иначе обстоит дело, когда на пути к прямому осуществлению
тенденции стоят не внешние моменты, а внутренние препятствия,
когда внутреннее побуждение противоречит тенденции.
Это условие как бы осуществляется, согласно нашему предположению,
в агрессивных остротах г. N, у которого сильная
склонность к брани подавлялась высокоразвитой эстетической
культурой. С помощью остроумия внутреннее сопротивление
для этого частного случая было преодолено, задержки упразднены.
Благодаря этому, как и в случае внешнего препятствия,
стало возможным удовлетворение тенденции, было избегнуто
подавление и связанная с ней "психическая запруда"; механизм
развития удовольствия, поскольку дело касается обоих случаев, -
один и тот же.
Мы чувствуем здесь желание подробнее вникнуть в различие
психологической ситуации для случая внешнего и внутреннего
препятствия, т. к. нам представляется возможным, что в результате
упразднения внутреннего препятствия может получиться
гораздо более интенсивное удовольствие. Но я предлагаю удовольствоваться
малым и удовлетвориться пока выяснением одного
существенного момента. Случаи внешнего и внутреннего
препятствия отличаются только тем, что в одном упраздняется
существующая уже наготове задержка, а в другом избегается
создание новой задержки. Мы думаем, что не заслуживаем
упрека в спекулятивном мышлении, утверждая, что как для
создания, так и для сохранения психической задержки требуется
"психическая затрата". Если оказывается, что в обоих случаях
применения тенденциозной остроты целью является получение
удовольствия, то уместно предположить, что такое получение
удовольствия соответствует экономной психической затрате.
МЕХАНИЗМ УДОВОЛЬСТВИЯ И ПСИХОГЕНЕЗ ОСТРОУМИЯ
Таким образом, мы опять наткнулись на принцип экономии,
который встретили при технике словесной остроты. Но в то
время, как там мы прежде всего думали найти экономию в
употреблении по возможности меньшего числа слов или по
возможности одних и тех же слов, здесь нам видится гораздо
более объемлющий смысл экономии психической затраты, и
мы должны считать, что можно подойти ближе к сущности
остроумия через более точное определение еще неясного понятия
"психической затраты".
Некоторая неясность, которую мы не могли преодолеть при
обсуждении механизма удовольствия, получаемого от тенденциозной
остроты, является для нас небольшим наказанием за то,
что мы пытались выяснить более сложное раньше, чем более
простое, тенденциозную остроту раньше, чем безобидную. Мы
замечаем, что экономия затраты энергии, расходуемой на задержки
или подавление, оказывается тайным источником действия
удовольствия, получаемого от тенденциозной остроты, и
обращаемся к механизму удовольствия при безобидной остроте.
Из соответствующих примеров безобидных острот, относительно
которых нет нужды бояться нарушения нашего мнения
о них из-за содержания или тенденции, следует сделать заключение,
что технические приемы остроумия являются источником
удовольствия, и теперь нужно проверить, можно ли
свести это удовольствие к экономии психической затраты. В
одной группе этих острот (игре слов) техника состояла в том,
что наша психическая установка направлялась на созвучие слов
вместо смысла слов, что мы ставили (акустическое) изображение
слова на место его значения, данного отношением к предметным
представлениям. Можно предположить, что этим дано большое
облегчение психической работе, и что при серьезном употреблении
слов мы должны сильно напрягать свое внимание, чтобы
удержаться от этого удобного приема. Мы можем наблюдать,
что болезненные состояния мыслительной деятельности, при
которых, вероятно, ограничена возможность концентрировать на
одном месте психическую затрату, действительно выдвигают на
первый план представление о созвучии слов такого рода в
сравнении со значением слов, и что такие больные в своих
речах следуют, как говорит формула, "внешним" (вместо "внутренних")
ассоциациям представлений о словах. Также и у
СИНТЕТИЧЕСКАЯ ЧАСТЬ
ребенка, который привык еще трактовать слова, как вещи, мы
замечаем склонность искать за тождественным или сходным
текстом тождественный смысл, склонность, становящуюся источником
многих ошибок, над которыми смеются взрослые.
Если нам доставляет в остроумии несомненное удовольствие
переход из одного круга представлений в другой (как при
Home-Roulard из области кухни в область политики) путем
употребления одного и того же или сходного слова, то это
удовольствие нужно по праву свести к экономии психической
затраты. Удовольствие от остроумия, вытекающее из такого
"короткого замыкания", оказывается тем большим, чем более
чуждыми являются друг другу оба круга представлений, приведенные
в связь тождественным словом, чем дальше они лежат
друг от друга, чем больше, следовательно, удается экономия
мысленного пути благодаря техническому приему остроумия.
Заметим, кроме того, что острота пользуется здесь приемом
установления связи, которая отбрасывается и тщательно избегается
серьезным мышлением^
Выясненная здесь разница совпадает с нижеприведенным
отделением "шутки" от "остроты". Но было бы неправильно,
если бы мы исключили такие примеры, как Home-Roulard, из
обсуждения вопроса о природе остроумия. Принимая по внимание
своеобразное удовольствие от остроты, мы находим, что
Бели я позволю себе предупредить здесь изложение в тексте, то я смогу
теперь же пролить свет на то условие, которое оказывается руководящим в
практике языка, чтобы назвать остроту "удачной" или "неудачной". Если я
с помощью двусмысленного или немного модифицированного слона попадаю
кратчайшим путем из одного круга представлений в другой в то время, как
между обоими кругами представлений не существует одновременно более
глубокой связи, то я создал неудачную остроту. В этой неудачной остроте
одно это слово "соль" является единственной существующей связью между
обоими несходными представлениями. Таким случаем является вышеприведенный
пример: Hoi-ne-Rolilard. "Удачная" же острота получается в том
случае, если правым оказывается детское ожидание и если подобием слов
действительно указывается одновременно на другое существенное подобие
смысла, как в примере: Traduttore - Traditore. Оба несходные представления,
связанные здесь внешней ассоциацией, стоят, кроме того, в остроумной
связи, которая свидетельствует об их родственности по существу. Внешняя
ассоциация заменяет только внутреннюю связь. Она служит только для того,
чтобы указать на эту связь или выяснить ее. "Переводчик не только подобен
предателю, он тоже является до некоторой степени предателем; он но праву
получил свое имя".
МЕХАНИЗМ УДОВОЛЬСТВИЯ И ПСИХОГЕНЕЗ ОСТГОУМИЯ
"неудачные" остроты отнюдь не неудачны, как остроты, т. е.
не неспособны доставить удовольствие.
Вторая группа технических приемов остроумия: унификация,
созвучие, многократное употребление, модификация известных
оборотов речи, намек на цитату, - позволяет отметить как
общую характерную черту тот факт, что каждый раз находят
вновь нечто известное там, где вместо него можно было бы
ожидать что-то новое. Эта возможность вновь обрести нечто
известное исполнена удовольствия, и нам опять-таки нетрудно
видеть в этом удовольствии - удовольствие от экономии, отнести
его к экономии психической затраты.
Тот факт, что вновь нахождение известного, "опознание"
исполнено удовольствия, является, видимо, общепризнанным.
Groos^ говорит: "Опознание повсюду, где оно не слишком
механизировано (как, например, при одевании, где...), связано
с чувством удовольствия. Один только признак известного легко
сопровождается уже тем тихим удовольствием, которое испытывает
Фауст, когда он после жуткой встречи вновь вступает
в свой кабинет..." "Если самый акт опознания возбуждает такое
удовольствие, то мы можем ожидать, что человек постарается
упражнять эту способность ради нее самой, следовательно, экспериментировать,
играя ею. И, действительно, Аристотель усматривает
в радости от опознания основу художественного
наслаждения, и следует признать, что этот принцип нельзя
игнорировать, хотя он и не имеет такого большого значения,
как полагает Аристотель".
Groos обсуждает затем игры, характерная черта которых
состоит в повышении удовольствия от опознания благодаря
тому, что на пути к этому последнему воздвигают препятствия,
следовательно, создают "психическую запруду", которая устраняется
актом познания. Но его попытка объяснения не принимает
во внимание тот факт, что познание само по себе
исполнено удовольствия, в то время как он, ссылаясь на эти
игры, учитывает удовольствие от познания как радость силы
(die Freude an der Macht), как преодоление трудности. Я считаю
этот последний момент вторичным и не вижу никаких причин
'Die Spiele des Menchen, 1899.
СИНТЕТИЧЕСКАЯ ЧАСТЬ
уходить от более простого понимания, согласно которому познание
само по себе, т. е. благодаря уменьшению психической
затраты, исполнено удовольствия, и основанные на этом удовольствии
игры пользуются лишь механизмом запруды, чтобы
повысить свою ценность.
Общеизвестно, что рифма, аллитерация, припев и другие
формы повторения подобных созвучных слов в поэзии пользуются
тем же источником удовольствия, вновь нахождением
известного. "Чувство силы" не играет в этих технических приемах,
являющих собою такую полную аналогию с "многократным
употреблением", никакой значительной роли.
При том близком отношении, какое существует между опознанием
и воспоминанием, мы без риска можем утверждать,
что существует также удовольствие от воспоминания: т. е. что
акт воспоминания сопровождается чувством удовольствия подобного
же происхождения. Groos, видимо, не склоняется к такому
предположению, но считает удовольствие от воспоминания производным
опять-таки чувства силы, в котором он ищет - на
мой взгляд, неправильно - главную основу наслаждения почти
при всех играх.
На "вновь нахождении известного" основано также применение
другого технического вспомогательного приема остроумия,
о котором до сих пор еще не было речи. Я имею в виду
момент актуальности, являющийся при очень многих остротах
обильным источником удовольствия и объясняющий некоторые
особенности генезиса и существования острот. Есть остроты,
которые совершенно свободны от этого условия, и в работе об
остроумии мы вынуждены пользоваться почти без исключения
такими примерами. Но мы не можем забыть о том, что, быть
может, еще сильнее смеялись по поводу некоторых других
острот, чем по поводу подобных долговечных острот. При этом
употребление острот первого рода (недолговечных) было для
нас труднее, т. к. они требовали долгих комментариев, и даже
с помощью них они не могли достигнуть определенного эффекта.
Эти остроты содержат намеки на людей и события,
которые в то время были "актуальны", вызывали всеобщий
интерес и держали всех в напряжении. После того, как этот
интерес угасает и соответствующее происшествие исчерпано,
эти остроты также лишаются части своего действия в смысле
удовольствия (Lustwirkung), и нередко очень значительной части,
МЕХАНИЗМ УДОВОЛЬСТВИЯ И ПСИХОГЕНЕЗ ОСТГОУМИЯ
как, например, острота, созданная моим дружественным, гостеприимным
хозяином, когда он назвал розданное мучное блюдо
"Home-Roulard". Она кажется мне теперь не стол", удачной, как
тогда, когда Home-Rule был постоянной рубрикой в политическом
отделе наших газет. Если я попытаюсь теперь оценить
достоинство этой остроты указанием на то, что одно это слово
перевело нас с большой экономией окольного мысленного пути
из круга представлений кухни в столь отдаленный от него круг
политических представлений, то я должен был бы изменить
это указание в том смысле, "что это слово переводит нас из
круга представлений кухни в столь отдаленный от него круг
политических представлений, но этот последний круг вызывал
наш оживленный интерес, т. к. он все время занимал нас".
Другая острота: "Эта девушка напоминает мне Дрейфуса; армия
не верит в нее невиновность", несмотря на то, что ее технические
приемы должны были бы остаться неизменными, в настоящее
время как будто утратила свою яркость. Смущение, возникающее
вследствие сравнения, и двоякое толкование слова "невинность"
не могут искупить того, что этот намек, касавшийся тогда
события, к которому относились с возбуждением, напоминает
теперь о происшествии, интерес к которому иссяк. Следующая
острота тоже может служить примером актуальной остроты:
Кронпринцесса Луиза обратилась с запросом в крематорий в
Готе, сколько стоит сожжение. Управление ответило: "Сожжение
стоит 5 тысяч марок, но ей посчитают только 3 тысячи марок,
т. к. она один раз уже перегорела". Эта острота кажется для
настоящего времени неудачной; одно время мы оценивали ее
очень высоко, а некоторое время спустя, когда нельзя рассказать
ее, не прокомментировав того, кто такая была принцесса Луиза
и как следует понимать ее "горение", она, несмотря на отличную
игру слов, останется без эффекта.
Большое число находящихся в обращении острот имеет
определенную длительность существования, собственно определенное
течение, слагающееся из периода расцвета и периода
упадка и оканчивающееся полным забвением. Потребность людей
извлекать удовольствие из мыслительных процессов создает
все новые и новые остроты, опираясь на злободневные интересы.
Жизненная сила актуальных острот отнюдь не принадлежит
этим остротам, она заимствуется при помощи намека у всяких
других интересов; прекращение которых определяет и судьбу
СИНТЕТИЧЕСКАЯ ЧАСТЬ
самой остроты. Момент актуальности, присоединявшийся как
особенно обильный, хотя и непостоянный источник удовольствия
к собственным источникам остроумия, не может быть просто
сопоставлен с нахождением известного. Речь может идти скорее
об особой квалификации известного, которому должно принадлежать
свойство свежего, недавнего, нетронутого забвением. При
образовании сновидения тоже приходится встречаться с особым
предпочтением, которое оказывается свежему материалу, и нельзя
не предположить, что ассоциация со свежим материалом
вознаграждается своеобразным удовольствием, и таким образом
облегчается ее возникновение.
Унификация, которая является собственно лишь повторением
в области связи, существующей между определенными мыслями,
вместо повторения материала, нашла себе у G. Th. Fechner'a
особую оценку в качестве источника удовольствия, доставляемого
остроумием. Fechner говорит (Vorschule der Asthetik I, XVII):
"На мой взгляд, в поле зрения, которое мы имеем перед собой,
главную роль играет принцип объединенной связи разнообразного
материала, но он нуждается в подкрепляющих побочных
условиях, чтобы увеличить благодаря своему своеобразному
характеру размеры того удовольствия, которое могут доставить
относящиеся сюда случаи"^.
Во всех этих случаях повторения одной и той же связи или
одного и того же словесного материала, вновь нахождения
известного и свежего нам не запрещается производить испытываемое
при этом удовольствие из экономии психической
затраты, если эта точка зрения оказывается пригодной для
объяснения отдельных деталей и для новых обобщений. Мы
знаем, что нам еще предстоит точное выяснение этого способа,
с помощью которого осуществляется эта экономия, и смысла
выражения "психическая затрата".
Третья группа психических приемов остроумия - в большинстве
случаев острот по смыслу - которая охватывает ошибки
мышления, передвигание, бессмыслицу, изображение при
помощи противоположного и др., на первый взгляд носит как
будто особый отпечаток и не обнаруживает ничего общего с
и других случаях, носящих характер забавного, веселого, смешного".
Посмотри в окно!
Чтобы сохранить великий дар природы — зрение,
врачи рекомендуют читать непрерывно не более 45–50 минут,
а потом делать перерыв для ослабления мышц глаза.
В перерывах между чтением полезны
гимнастические упражнения: переключение зрения с ближней точки на более дальнюю.
МЕХАНИЗМ УДОВОЛЬСТВИЯ И ПСИХОГЕНЕЗ ОСТГОУМИЯ
техническими приемами вновь нахождения известного или замены
предметных ассоциаций словесными ассоциациями. Тем
не менее именно в данном случае очень легко показать точку
зрения экономии или уменьшения психической затраты.
Вообще не подлежит сомнению, что легче и удобнее уклоняться
от избранного мысленного пути, чем придерживаться
его, сваливать в одну кучу противоположные понятия, чем
противопоставлять их, что особенно удобно принимая, отбрасываемые
логикой умозаключения и не принимать, наконец,
во внимание при сочетании слов или мыслей условие, согласно
которому должен получиться смысл; а именно это делают те
технические приемы остроумия, о которых идет речь. Но такая
постановка вопроса вызовет удивление по поводу того, что
такой образ действия работы остроумия является источником
удовольствия, т. к. при всех такого рода недочетах мыслительной
деятельности вне остроумия мы испытываем только неприятное
чувство отталкивания от них.
"Удовольствие от бессмыслицы", как мы могли бы коротко
сказать, в действительной жизни скрыто вплоть до полного его
исчезновения. Чтобы доказать его, мы должны подробно рассмотреть
два случая, в которых оно очевидно в настоящее время и
всегда будет очевидно: поведение учащегося ребенка и поведение
взрослого в настроении, измененном под влиянием интоксикации.
В то время, когда ребенок учится владеть запасом слов родного
языка, ему доставляет очевидное удовольствие, "играя, экспериментировать"
(Groos) этим материалом, и он соединяет слова,
не связывая этого соединения со смыслом, чтобы достигнуть
эффекта удовольствия, получаемого от их ритма и рифмы. Это
удовольствие ему постепенно воспрещается, и, наконец, ему остается
дозволенной лишь имеющая смысл связь слов. В более
позднем возрасте эти стремления невольно ищут выхода из
заученных ограничений в употреблении слов путем искажения
слов определенными надстройками и изменения их формы некоторыми
приемами (редупликации, дрожащая речь) или даже
созданием своего собственного языка для употребления среди
товарищей по игре; впоследствии эти стремления вновь всплывают
у душевнобольных некоторых категорий.
Я полагаю, что это является постоянным мотивом, которому
следует ребенок, начиная такого рода игры. В дальнейшем
развитии он предается им уже с сознанием того, что они
СИНТЕТИЧЕСКАЯ ЧАСТЬ
бессмысленны, и находит удовольствие в этой прелести запрещенного
разумом. Он пользуется игрой для того, чтобы избежать
гнета критического разума. Но гораздо сильнее те ограничения,
которые при воспитании касаются правильного мышления и
обособления действительно существующего в реальности от ложного,
и потому протест против принуждения к мышлению и
к реальности глубок и длится долго; даже феномены фантастической
деятельности подпадают под эту точку зрения. Сила
критики в позднейшем периоде детства и в периоде обучения,
простирающемся за преде
...Закладка в соц.сетях
