Жанр: Психология
Остроумие и его отношение к бессознательному
...происходит между двумя
быстро следующими друг за другом и относящимися к одному
и тому же процессу затратами энергии, которые мы либо
создаем в нас путем вчувствования в другого человека, либо
находим их без такого отношения к другому человеку в наших
собственных душевных процессах. Первый случай, при котором
играет роль второе лицо, но только не в виде сравнения его
с нашим "Я", имеет место тогда, когда доставляющая удовольствие
разница в затратах энергии создается благодаря внешним
влияниям, которые мы можем объединить под названием ситуации,
в силу чего этот вид комизма называется также "коЛШЗЛЮЛ1
ситуации". Качества лица, которое доставляет комизм,
особенно не принимаются при этом во внимание. Мы смеемся
и в том случае, если бы должны были сказать, что в той же
ситуации мы должны были бы сделать то же самое. Мы
извлекаем здесь комизм из отношения человека к внешнему
миру, который часто оказывается сильнее человека. Этим внешним
миром; для душевных процессов в человеке являются также
условности и потребности общества и даже его собственные
телесные потребности. Типичный случай последнего рода мы
имеем тогда, когда боль или экскрементальная потребность
внезапно мешает человеку в его деятельности, предъявляющей
определенные требования к его душевным силам. Противоположностью,
доставляющей нам при вчувствовании комическую
разницу, является противоположность между большим интересом
до помехи и минимальным интересом, проявляемым им к
своей душевной деятельности после того, как помеха наступила.
198
ОСТРОУМИЕ И ВИДЫ КОМИЧЕСКОГО
Человек, доставляющий нам эту разницу, будет для нас комическим
опять-таки как человек униженный; но он унижен только
в сравнении со своим прежним "Я", а не в сравнении с нами,
поскольку мы знаем, что в подобном случае не могли бы вести
себя иначе. Но достойно внимания, что мы можем считать
это унижение комическим только в случае вчувствования, следовательно,
только у другого человека, в то время как мы сами
при таких и им подобных затруднительных обстоятельствах
испытываем только мучительные чувства. Вероятно, лишь это
отсутствие мучительного чувства у нас самих дает нам возможность
считать разницу, получающуюся в результате сравнения
сменяющихся количеств энергии, исполненной удовольствия.
Другой источник комизма, находимый нами в наших собственных
превращениях энергии, лежит в наших отношениях
к будущему, которое мы привыкли предвосхищать нашими
представлениями о том, что нас ожидает. Я предполагаю, что
в основе каждого нашего представления об ожидаемом событии
лежит определенная количественная затрата, которая, следовательно,
уменьшается в случае разочарования на определенную
разницу. Я опять-таки ссылаюсь здесь на сделанные выше
замечания относительно "мимики представлений". Но мне кажется,
что легче доказать в случаях ожидания действительно
произведенную мобилизацию затрачиваемой энергии. Для целого
ряда случаев хорошо известно, что моторные приготовления
создают выражение ожидания, прежде всего для тех случаев,
где ожидаемое событие требует от меня подвижности, и эти
приготовления целиком поддаются комическому определению.
Когда я готовлюсь поймать брошенный мне мяч, то напрягаю
в своем теле мышцы, способные придать мне устойчивость
против удара мяча, и излишние движения, которые я делаю,
если пойманный мяч оказывается слишком легким, делают
меня комичным в глазах зрителей. Благодаря ожиданию я был
предрасположен к чрезмерной двигательной затрате. Точно так
же обстоит дело, когда я вынимаю из корзины плод, который
считаю тяжелым, но который представляет собой только подделанную
из воска оболочку. Моя рука подымается несоразмерно
высоко и выдает .этим, что я приготовил слишком большую
для этой цели иннервацию, и потому надо мной смеются.
ТЕОРЕТИЧЕСКАЯ ЧАСГЬ
Существует, по меньшей мере, один случай, в котором эта
затрата ожидания может быть показана и непосредственно измерена
физиологическим экспериментом над животными. В
опытах Павлова над секрецией слюны собакам с фистулами
слюнных желез показывают различные пищевые вещества, и
количество выделенной слюны колеблется в зависимости от
того, обманули или усилили условия опыта ожидания собаки
относительно показанной ей пищи.
Даже когда событие, которого я ожидаю, предъявляет требования
только к моим органам чувств, а не к моей подвижности,
я могу предположить, что ожидание проявляется в
определенном расходовании моторной энергии для напряжения
чувств, для недопущения других неожидаемых впечатлений, и
я вообще понимаю фиксацию внимания как моторный процесс,
соответствующий определенной затрате. Я должен далее предположить,
что подготовительная деятельность ожидания не независима
от величины ожидаемого впечатления, но что я
мимически представляю себе размеры этого впечатления пусем
большей или меньшей подготовительной затраты, не ожидая
его самого, как в случае рассказа, так и в случае мышления.
Затрата ожидания складывается, разумеется, из нескольких компонентов,
и при моем разочаровании принимаются во внимание
различные моменты, а не только тот факт, что случившееся
эмоционально больше или меньше, чем то, чего я ожидал.
При этом учитывается также и то обстоятельство, заслуживает
ли оно такого большого интереса, который я проявил в его
ожидании. Таким образом, я приучаюсь принимать во внимание,
кроме затраты энергии на изображение величины (мимика
представлений), затрату на напряжение внимания (затрата ожидания)
и в иных случаях сверх этого затрату абстракции. Но
эти другие виды затраты могут быть легко приведены к затрате
на определение величины, т. к. более интересное, более яркое
и даже более абстрактное являются только особо квалифицированными
частными случаями величины. Если мы прибавим,
что, согласно Lipps'y и др., количественный - а не качественный
- контраст 'рассматривается в первую очередь как источник
комического удовольствия, то в целом мы будем довольны тем,
что избрали комизм движения исходным пунктом нашего исследования.
ОСТРОУМИЕ И ВИДЫ КОМИЧЕСКОГО
Осуществляя кантовское положение, согласно которому "комическое
является ожиданием, вылившимся в ничто", Lipps
сделал в своей неоднократно цитировавшейся здесь книге попытку
вывести комическое удовольствие вообще из ожидания.
Несмотря на многие поучительные и ценные результаты, которые
дала эта попытка, я все же могу присоединиться к
высказанной другими авторами критике, согласно которой Lipps
во многом слишком узко понял область происхождения комического
и не мог без большой натяжки подвести его феномены
под свою формулу.
Люди не удовлетворяются наслаждением комизмом там, где
они сталкиваются с ним в жизни, но они стремятся к искусственному
созданию его, и о сущности комизма можно узнать
больше, если изучить те средства, которые служат для искусственного
создания комизма. Можно, прежде всего, сделать
комичным самого себя, чтобы развеселить других, притворяясь,
например, неуклюжим или глупым. Человек производит при
этом комическое впечатление точно так, как если бы он действительно
был неуклюж или глуп, и выполняет при этом
условие сравнения, которое ведет к разнице в затрате. Но
человек не становится благодаря этому смешным или презренным,
а при некоторых условиях даже вызывает восхищение.
Другой человек не испытывает при этом чувства превосходства,
если знает, что первый только притворяется, и это является
новым веским доказательством принципиальной независимости
комизма от чувства превосходства.
Удобным приемом для того, чтобы сделать комичным другого
человека, служит прежде всего перенесение его в ситуации, в
которых человек становится комичным в силу человеческой
зависимости от внешних соотношений, особенно от социальных
моментов. При этом не учитываются личные качества объекта,
и средством для этого является, таким образом, использование
комизма ситуации. Это перенесение в комическую ситуацию
может быть реальным (a practikal joke), когда мы подставляем
кому-нибудь ножку, так что он падает, как неуклюжий человек,
или когда мы дурачим его, пользуясь его доверчивостью и
стараясь уговорить его в чем-то бессмысленном и т. п.; или
оно может быть воображаемым с помощью речи или игры.
Оно является хорошим вспомогательным средством для агрес201
ТЕОРЕТИЧЕСКАЯ ЧАСТЬ
сивности, которую обычно обслуживает создание комизма благодаря
тому, что комическое удовольствие независимо от реальности
комической ситуации, и каждый человек беззащитен
против угрожающей ему опасности стать комичным.
Существуют и другие средства искусственного создания комического,
заслуживающие особой оценки и отчасти указывающие
на новые источники комического удовольствия. Сюда
относится, например, подражание, которое доставляет слушателям
чрезвычайное удовольствие и делает комическим объект
этого подражания, хотя бы этому последнему и было чуждо
комическое преувеличение. Гораздо легче обосновать комическое
действие карикатуры, чем комическое. действие простого подражания.
Карикатура, пародия, костюмировка, а также практическая
противоположность последней, разоблачение, направлены
против лиц и вещей, претендующих на авторитет и являющихся
в каком-нибудь отношении выдающимися. Это - приемы для
принижения (Herabsetzung, как говорит удачное немецкое выражение^.
Выдающееся является большим в переносном психическом
смысле, и я могу сделать или, лучше сказать, повторить
предположение, что оно, как и соматически большое,
изображается путем увеличения затраты. Нужно немного наблюдений,
чтобы доказать, что, говоря о выдающемся, я иннервирую
иначе свой голос, придаю другое выражение своему
лицу и стараюсь привести весь свой наружный вид в соответствие
с достоинством того, что себе представляю. Я принимаю
при этом торжественно-почтительный тон, немногим отличающийся
от того, который я принял бы, если бы должен был
находиться в присутствии выдающегося лица, государственного
деятеля или великого ученого. Я едва ли ошибаюсь, предполагая,
что эта другая иннервация мимики представлений сопровождается
увеличением затраты. Третий случай такого увеличения
затраты имеет место тогда, когда я высказываю абстрактные
суждения вместо обычных конкретных и пластических представлений.
Когда этот обсуждающийся здесь прием унижения
Degradation. A. Bain (The emotion and the will, 2 edit. 1865) говорит: The
occasion of the Ludicrous is the degradation of some person or interest, possessing
dignity, in circumstances that excite no other strong emotion ("Случай сметного
- это принижение некоего лица или значения, имеющих достоинстпа. и
обстоятельствах, которые не вызывают другого сильного чувства": англ.).
ОСТРОУМИЕ И ВИДЫ КОМИЧЕСКОГО
выдающегося дает мне возможность представит", это выдающееся
как нечто обыкновенное, для которого я не должен напрягаться
и в идеальном присутствии которого я могу стоять "вольно",
говоря военной формулой, то я делаю экономию увеличения
затраты на торжественно-почтительный тон. Сравнение этого
способа представлений, возбужденного вчувствованием, с привычным
до сих пор способом, пытающимся одновременно
выявиться, создает опять-таки разницу в затрате, которая может
быть отреагирована в смехе.
Карикатура, как известно, унижает, выхватывая из совокупного
впечатления о выдающемся объекте одну-единственную
черту, комичную саму по себе, но незамеченную до тех пор,
пока она воспринималась только в общей картине. Благодаря
ее изолированию может быть достигнут комический эффект,
который в нашем воспоминании распространяется на все в
целом. При этом должно быть соблюдено условие, согласно
которому мы испытывали эту почтительность не только в
присутствии выдающегося лица. Если такая незаметная в общей
совокупности комическая черта в действительности отсутствует,
то карикатура создает ее без всяких рассуждений, преувеличивая
ту черту, которая сама по себе не комична. Опять-таки характерно
для происхождения комического удовольствия, что такое
ложное изображение действительности не наносит существенного
ущерба эффекту карикатуры.
Пародия и костюмировка добиваются унижения выдающегося
другим путем, нарушения единства между известными нам
характерными чертами людей и между их поступками и речами,
заменяя выдающихся людей или их проявления более низкими.
Они отличаются от карикатуры этим приемом, а не механизмом
доставления комического удовольствия. Тот же самый механизм
действует и при разоблачении, которое пускается в ход только
когда кто-нибудь путем обмана добился уважения и авторитета,
которых в действительности не заслуживает. Комический эффектразоблачения
мы изучили на некоторых примерах остроумия,
как, например, в остроте о знатной даме, которая при первых
родовых болях восклицает: "Ah, mon dieu", и которой врач не
хочет оказать помощи, прежде чем она не закричит: "Ай! ай!
ай!" Изучив характерные черты комического, мы больше не
можем оспоривать того, что эта история является собственно
ТЕОРЕТИЧЕСКАЯ ЧАСТЬ
примером комического разоблачения и не может претендовать
на название остроты. Она напоминает остроту только инсценировкой,
техническим, приемом изображения при помощи
детали, которой здесь является крик, считающийся достаточным
показателем состояния роженицы. Между тем наша разговорная
речь, если мы обратимся к ней за разрешением вопроса,
наоборот, не сопротивляется тому, чтобы назвать такую историю
остротой. Объяснение этому мы находим в том, 410 практика
языка не исходит из научных взглядов на сущность остроумия,
добытых этим кропотливым исследованием. Т. к. функции остроумия
частично заключаются в том, чтобы вновь сделать
доступными источники комического удовольствия, то по заманчивой
аналогии можно каждый прием, не вскрывающий
явного комизма, назвать остротой. Но это последнее верно
преимущественно для разоблачения, равно как и для всех других
методов искусственного вызывания комизма.
К "разоблачению" можно отнести и тот известный уже нам
прием искусственного создания комизма, который унижает достоинство
отдельного человека, обращая внимание на его общечеловеческие
слабости и особенно на зависимость его душевных
функций от телесных потребностей. Разоблачение становится
затем равнозначно напоминанию: такой-то и такой-то,
которого почитают, как полубога, является все-таки таким же
человеком, как я и ты. Сюда же относятся все стремления
обнаружить за богатством и кажущейся свободой психических
функций однотонный психический автоматизм. Мы изучили
примеры такого разоблачения в остротах о посредниках брака.
Конечно, мы уже тогда сомневались, имеем ли право причислить
эти истории к остротам. Теперь с большей уверенностью мы
можем решить, что анекдот об "эхо", которое подтверждает все,
что говорит посредник брака, и которое усиливает, в конце
концов, признание шадхена в том, что невеста имеет горб,
восклицанием: "И какой горб!", является в сущности комической
историей, примером разоблачения психического автоматизма.
Но, тем не менее, эта комическая история служит здесь только
фасадом; для каждого вникающего в скрытый смысл анекдотов
о посредниках брака все в целом остается отлично инсценированной
остротой. Тот же, кто не вникает так глубоко, считает
это только комической историей. То же относится к другой
ОСТРОУМИЕ И ВИДЫ КОМИЧЕСКОГО
остроте о посреднике брака, который для опровержения возражения
признает, в конце концов, истину, восклицая: "Помилуйте,
разве кто доверит этим людям что-нибудь!" Это - комическое
разоблачение, служащее фасадом для остроты. Все-таки характер
остроты здесь гораздо очевиднее, т. к. речь посредника является
в то же время изображением при помощи противоположности:
желая доказать, что эти люди богаты, он вместе с тем доказывает,
что они не богаты, а очень бедны. Остроумие и комизм
комбинируются здесь и учат нас, что одно и то же выражение
может быть одновременно остроумным и комическим.
Мы охотно пользуемся случаем, чтобы перейти от комизма
разоблачения к остроумию, т. к. нашей задачей собственно
является выяснение .взаимоотношения между остроумием и
комизмом, а не определение сущности комического. Поэтому
мы присоединяем к открытию психического автоматизма, хотя
и не знаем, комичен он или остроумен, другой случай, в
котором также сплетаются остроумие и комизм, - случай
острот-бессмыслиц. Исследование в конце концов покажет, что
для этого второго случая можно теоретически вывести совпадение
остроумия и комизма.
При обсуждении технических приемов остроумия мы нашли,
что виды мышления, имеющие место в бессознательном и
трактующиеся с сознательным только как "ошибки мышления",
являются техническим приемом для очень многих острот, в
остроумном характере которых мы все-таки могли сомневаться
и которые мы склонны были классифицировать просто как
комические истории. Мы не могли разрешить своих сомнений,
т. к. прежде всего нам была неизвестна сущность характера
остроумия. Впоследствии мы нашли ее, руководствуясь аналогией
с работой сна, в компромиссной функции работы остроумия
между требованием отказаться от прежнего удовольствия,
получаемого от игры словами и от бессмыслицы. Компромисс,
осуществляющийся тогда, когда предсознательное выражение
мысли подвергается на один момент бессознательной обработке,
во всех случаях удовлетворяет требованиям обеих сторон, но
критике он преподносится в различных формах и подвергается
различным оценкам с ее стороны. Остроте иной раз удается
хитростью пробраться в форме лишенного значения, но все же
допустимого предложения, в другой раз - тайно проникнуть
ТЕОРЕТИЧЕСКАЯ ЧАСТЬ
в выражение ценной мысли; но в пограничном случае компромиссного
образования острота отказывается удовлетворять требования
критики и упорно стремится к источникам удовольствия,
которыми владеет. Являясь незамаскированной бессмыслицей
с точки зрения критики, она не побоялась вызвать ее
возражение, т. к. могла рассчитывать на то, что слушатель
восстановит искажение ее выражения, получившееся в результате
бессознательной обработки, и вновь придает ему, таким образом,
смысл.
В каком случае острота оказывается бессмыслицей с точки
зрения критики? Особенно тогда, когда она пользуется видами
мышления, употребительными в бессознательном и запрещенными
в сознательном мышлении, следовательно, ошибками
мышления. Но некоторые из видов мышления, употребительные
в бессознательном, удержались и в сознании, как, например,
некоторые виды непрямого изображения, намек и т. д., хотя
их сознательное употребление в большой мере ограничено.
Употребление этих технических приемов совсем не вызывает
или вызывает только незначительное сопротивление со стороны
критики, которое наступает лишь в том случае, когда острота
в качестве технических приемов пользуется теми средствами,
о которых сознательное мышление и слышать не хочет. Однако
острота может еще преодолеть это препятствие, если замаскирует
сделанную ею ошибку мышления, придаст ей вид логичности,
как в истории с торгом и ликером, с семгой с майонезом и
им подобными. Но если она дает нам ошибку мышления в
незамаскированном виде, то возражение критики неизбежно.
В этом случае остроте приходит на помощь нечто другое.
Ошибки мышления, которыми она пользуется для своих технических
приемов, как видами мышления, употребительными
в бессознательном, кажутся критике, хотя и не всегда, комическими.
Сознательное употребление бессознательных и отвергнутых
в силу своей ошибочности видов мышления является
средством доставления комического удовольствия, и это легко
понять, т. к. создание предсознательной активности требует
большей затраты, чем применение бессознательной. Выслушивая
мысль, возникшую как будто в бессознательном, и сравнивая
ее с ее корректурой, мы в результате получаем разницу в
затрате, из которой вытекает комическое удовольствие. Острота,
ОСТРОУМИЕ И ВИДЫ КОМИЧЕСКОГО
пользующаяся такой ошибкой мышления как техническим приемом
и кажущаяся поэтому бессмысленной, может производить
таким образом комическое действие. Если мы не найдем следов
остроумия, то нам останется опять-таки только комическая
история, шутка.
История о взятом взаймы котле, который при возвращении
оказался продырявленным, причем взявший его оправдывался
тем, что, во-первых, он вообще не брал никакого котла, что,
во-вторых, он был уже продырявлен, когда он взял его, и что,
в-третьих, он возвратил его в целости, без дыры (с. 63), -
является отличным примером чисто комического действия,
получающегося в результате употребления бессознательных видов
мышления. В бессознательном нет этого взаимного исключения
нескольких мыслей, из которых каждая сама по себе хорошо
мотивирована. Сновидение, в котором выявляются эти виды
бессознательного мышления, не знает понятия "или-или"^, а
только одновременное существование одного элемента наряду с
другим. В том примере своего "Толкования сновидений"^, который
я, несмотря на его сложность, взял за образец для
работы толкования, я стараюсь освободиться от упрека в том,
что не избавил пациентку от боли путем психического лечения.
Я основывался на следующем: 1) она сама виновата в своей
болезни, т. к. не хочет принять моего "решения", 2) ее боли -
органического происхождения и, следовательно, меня не касаются,
3) ее боли объясняются ее вдовством, в котором я,
конечно, неповинен, 4) ее боли являются следствием инъекции,
которую ей сделал кто-то другой грязным шприцем. Все эти
основания существуют одно наряду с другим так, как будто
одно не исключает другого. Чтобы избежать упреков в бессмысленности,
я должен был бы вместо "и", стоящего в сновидении,
поставить "или-или".
Точно такой же комической историей является происшествие
в венгерском селе, в котором кузнец совершил убийство, а
бургомистр приговорил к повешению не кузнеца, а портного,
потому что в этом селе жили два портных, но не было двух
кузнецов, а наказать кого-нибудь было необходимо. Такое пеВ
крайнем случае это понятие вводится рассказчиком как толкование.
' 3-е изд. М.: Соврем, проблемы. 191.3. С. S8.
ТЕОРЕТИЧЕСКАЯ ЧАСТЬ
редвигание с личности виновника на другую противоречит,
разумеется, всем законам сознательной логики, но отнюдь не
противоречит способу мышления бессознательного. Я без колебаний
называю эти истории комическими, и, тем не менее,
привел историю с котлом как пример остроты. Я согласен с
тем, что и эту последнюю историю гораздо правильнее назвать
комической, чем остроумной. Но я понимаю теперь, почему
мое прежде столь уверенное чувство привело меня к сомнению,
является ли эта история комической или остроумной. Это
именно тот случай, в котором я не могу, руководствуясь
чувством, решить, когда именно возникает комизм путем обнаружения
видов мышления, свойственных именно бессознательному.
Такая история может одновременно быть и комической
и остроумной; но она производит на меня впечатление
остроты, хотя бы она была только комической, т. к. употребление
мыслительных ошибок бессознательного напоминает мне
остроту, равно как и прежние приемы для обнаружения скрытого
комизма.
Я придаю особое значение точному выяснению этого самого
спорного пункта моих исследований, отношения остроумия к
комизму, и хочу поэтому дополнить сказанное некоторыми
негативными положениями. Прежде всего, я обращаю внимание
на то, что обсуждавшийся здесь случай совпадения остроумия
с комизмом не идентичен с предыдущим. Хотя это очень
тонкое отличие, но о нем можно говорить с уверенностью. В
предыдущем случае комизм вытекал из открытия психического
автоматизма. Этот автоматизм отнюдь не свойствен одному
только бессознательному и не играет также никакой выдающейся
роли среди технических приемов остроумия. Разоблачение только
случайно связано с остроумием, обслуживая другой технический
прием остроумия, например, изображение при помощи противоположности.
Но при употреблении видов бессознательного
мышления совпадение остроумия и комизма неизбежно, поскольку
тот же прием, который применяется у первого лица
в остроте для техники освобождения удовольствия, доставляет
по своей природе третьему лицу комическое удовольствие.
Можно было бы впасть в искушение обобщить этот последний
случай и искать отношения остроумия к комизму в том, что
действие остроты на третье лицо происходит по механизму
ОСТРОУМИЕ И ВИДЫ КОМИЧЕСКОГО
комического удовольствия. Но об этом нет и речи, совпадение
с комическим имеет место отнюдь не во всех, и даже не в
большинстве острот; в большинстве случаев можно, наоборот,
отделить остроумие от комизма в чистом виде. Если только
остроте удается избавиться от видимости бессмыслицы, -
следовательно, в большинстве острот, возникающих путем двусмысленности
и намека, у слушателя нельзя найти следов
действия, подобного комическому. Это можно проверить на
приведенных прежде примерах и на некоторых новых, которые
я могу привести.
Поздравительная телеграмма к 70-летию со дня рождения
одного игрока: "Trente et quarante" ("Trente-et-quarante" - "Тридцать-сорок,
азартная игра; франц.) (разделение слов с намеком).
Мадам de Maintenon назвали М-те de Maintenant (теперь,
сейчас; франц.) (модификация имени).
Проф. Kastner говорит одному принцу, становящемуся во
время демонстрации перед подзорной трубой: "Мой принц, хоть
вы и светлейший (durchlauchtig), но вы не прозрачны
(durcitsichtig)".
[Аналогию этой остроты в русском языке можно было бы
создать в следующем виде: "Один из придворных сказал принцу,
который имел низкий рост и пытался посмотреть в подзорную
трубу: "Мой принц, хоть вы - ваше высочество, но вы недостаточно
высоки""] (-Я. К.)
Граф Andrassy был назван министром прекрасной наружности.
Можно было бы далее думать, что все остроты с бессмысленным
фасадом кажутся комическими и должны оказывать
такое действие. Однако я вспоминаю здесь о том, что такие
остроты часто оказывают другое действие на слушателя, вызывают
смущение и склонность к их неприятию (см. прим. н
...Закладка в соц.сетях
