Жанр: Психология
Остроумие и его отношение к бессознательному
...анные большие разницы в
затрате могут пробиться и доставить комическое удовольствие.
Особенно неблагоприятны для комизма все виды мыслительной
деятельности, которые настолько далеки от наглядности, что не
вызывают мимики представлений. При абстрактном размышлении
для комизма вообще больше нет места, разве только
если этот образ мышления будет внезапно нарушен.
d) Удобный случай для освобождения комического удовольствия
исчезает и когда внимание направлено именно на то
сравнение, из которого может вытекать комизм. При таких
условиях то, что прежде безусловно оказывало комическое действие,
теряет свою комическую силу. Движение или душевное
проявление не может быть комичным для того, чье внимание
направлено на сравнение этого движения или душевного проявления
с образцом, который он себе ясно представляет. Так,
экзаменатор не находит комичным бессмыслицу, продуцируемую
испытуемым в его неведении, она раздражает его в то время,
как коллеги испытуемого, гораздо больше интересующиеся тем,
какая участь постигнет его, чем тем, насколько удовлетворительны
его знания, смеются от всего сердца над этой бессмыслицей.
Учителю гимнастики или танцев только редко кажутся
комическими движения его учеников, а от проповедника ускользает
комизм отрицательных черт характера, которые так
старательно отыскивает автор комедии. Комический процесс не
выносит чрезмерной фиксации внимания на себе, он должен
протекать совсем незаметно, будучи, впрочем, подобен в этом
отношении остроте. Но если бы его назвали обязательно бессознательным,
то это противоречило бы номенклатуре "процессов
сознания", которой я, имея на то основания, пользовался в
"Толковании сновидений". Он относится скорее к предсозна221
ТЕОРЕТИЧЕСКАЯ ЧАСТЬ
тельному, и такие процессы, разыгрывающиеся в предсознательном
и ускользающие от внимания, с которым связано
сознание, можно назвать подходящим термином "автоматические".
Процесс сравнения затрат, если он доставляет комическое
удовольствие, должен оставаться автоматическим.
е) Если случай, из которого должен возникнуть комизм,
является в то же время поводом к освобождению сильного
аффекта, то это является большим препятствием для комизма.
Отреагирование разницы в этом случае, как правило, невозможно.
Аффекты, предрасположение и установка индивидуума
позволяют в каждом отдельном случае понять, что комизм
выплывает или исчезает только в связи с точкой зрения
отдельного человека, что абсолютно комическое существует только
в исключительных случаях. Поэтому зависимость или относительность
комического гораздо больше, чем относительность
остроты, т. к. острота никогда не вытекает, а всегда создается,
а при ее создании уже приняты во внимание условия, среди
которых она имеет место. Развитие же аффекта - самое сильное
из условий, являющихся препятствием для комизма, и его
значения нельзя отрицать, с какой бы стороны мы не подошли
к этому вопросу^. Поэтому говорят, что комическое чувство
возникает легче всего в полуиндифферентных случаях, в которых
не участвуют сильное чувство или заинтересованность. Тем не
менее можно видеть, что именно в случаях, связанных с
освобождением аффекта, очень большая разница в затрате создает
автоматизм отреагирования. Когда военачальник Бутлер
отвечает, "горько смеясь", на напоминания Октавия возгласом:
"Dank vom Haus Osterreich!" (Признательность - и от австрийца!
нем. (Пер. К. Павловой.)), то его раздражение не мешает смеху,
относящемуся к воспоминанию об испытанном им разочаровании,
а, с другой стороны, поэт не может более убедительно
изобразить силу этого разочарования, чем указывая на ее
способность вызывать насильственный смех посреди бушующих
аффектов. Я полагаю, что это объяснение может быть приложено
ко всем случаям, в которых смех имеет место и по поводу
полных удовольствия моментов и наряду с интенсивными,
мучительными или напряженными аффектами.
f) Если мы еще прибавим, что комическому удовольствию
"Тебе легко смеяться; тебя это мало трогает".
222
ОСТРОУМИЕ И ВИДЫ КОМИЧЕСКОГО
может способствовать всякая иная случайность, как, например,
влияние контакта (по принципу предварительного удовольствия
при тенденциозной остроте), то этим мы исчерпали, хотя и
не полностью, но для нашей цели в достаточной мере, условия
комического удовольствия. Мы видим, что эти условия, равно
как непостоянство и зависимость комического эффекта, не могут
быть удовлетворительно объяснены, если не предположить, что
комическое удовольствие является производным отреагирования
разницы, которая при самых разнообразных соотношениях может
быть употреблена для других целей, а не для отреагирования.
Более подробного рассмотрения заслуживает и комизм сексуальности
и скабрезности, которого мы коснемся только в
немногих словах. Исходным пунктом и здесь является обнажение.
Случайное обнажение действует на нас комически, т. к.
мы сравниваем легкость, с которой наслаждаемся этим зрелищем,
с той большой затратой, которая была бы необходима в
ином случае для достижения этой цели. Этот случай приближается
к случаю наивно-комического, но он проще. Всякое
обнажение, очевидцами - или слушателями в случае сальности,
- которого мы становимся благодаря третьему лицу, равнозначно
искусственному комизму обнаженного лица. Мы слышали,
что задача остроты заключается в том, чтобы заменить
собой сальность и вновь открыть таким образом ставший
недопустимым источник комического удовольствия. Наоборот,
подсматривание (подслушивание) обнажения не является комическим
для подсматривающего (подслушивающего), т. к. его
собственное напряжение упраздняет при этом условие комического
удовольствия; в данном случае останется только сексуальное
удовольствие от увиденного. Когда подсматривающий
рассказывает об этом другому человеку, то лицо, за которым
подсматривали (подслушивали), вновь становится комичным,
т. к. при этом получает преобладание точка зрения, согласно
которой это лицо не производило затраты, уместной для сокрытия
обнаженного. Впрочем, область сексуальности и скабрезности
дает чрезвычайно много удобных случаев для получения
комического удовольствия наряду с исполненным удовольствия
сексуальным возбуждением, поскольку может быть
ТЕОРЕТИЧЕСКАЯ ЧАСТЬ
показана зависимость человека от его телесных потребностей
(унижение), или поскольку за претензией на духовную любовь
можеть быть открыто физическое влечение (разоблачение).
Прекрасная и жизненная книга Bergson'a (Le rire, смех;
франц.) побуждает нас неожиданным образом искать понимание
комизма в его психогенезе. Bergson, формулы которого, предложенные
им для объяснения характерных черт комизма, уже
нам известны - "mecanisation de la vi&" ("механизация жизни";
франц.), "substitution quelconque de 1'artificiel au nature!" (замена
чего-то искусственного на естественное; франц.) - путем легко
вызываемых ассоциаций переходит от автоматизма к автоматам
и пытается свести целый ряд комических эффектов к поблекшему
воспоминанию о детской игрушке. Идя в этом направлении,
он в одном месте становится на точку зрения, которую,
впрочем, скоро оставляет. Он пытается вывести комизм из
последствия детских радостей. "Peut-etre meme devrions-nous
pousser la simplification plus loin encore, remonter a nos souvenirs
les plus anciens, chercher dans les jeux qui amuserent l'cnfant, la
premiere ebauche des combinaisons qui font rire l'homme... Trop
souvent surtout nous mdconnaissons ce qu'il у a d'encore enfantin,
pour ainsi dire, dans la plupart de nos emotions joyeuses" (C. 68
и след^). Т. к. мы проследили в обратном направлении развитие
остроты вплоть до запрещенной разумной критикой детской
игры словами и мыслями, то для нас должно быть особенно
интересно проверить и эти предполагаемые Bergson'oM инфантильные
корни комизма.
Мы действительно наталкиваемся на целый ряд соотношений,
кажущихся многообещающими при исследовании отношения
комизма к ребенку. Ребенок сам отнюдь не кажется нам комичным,
хотя его существо выполняет все условия, которые
при сравнении с нашим существом дают в результате комическую
разницу: чрезмерную двигательную затрату наряду с
Может быть, нам следует пойти еще дальше в этом упрощении, вернуться
к самым ранним нашим воспоминаниям и искать в детских играх, забавляющих
ребенка, первые зачатки тех построений, которые заставляют смеяться
взрослого человека... Очень часто мы не улавливаем тех следов инфантильности,
которые еще сохранились в большинстве наших радостных переживаний.
ОСТГОУМИЕ И ВИДЫ КОМИЧЕСКОГО
незначительной умственной затратой, господство телесных функций
над душевными и другие черты. Ребенок производит на
нас комическое впечатление только тогда, когда ведет себя не
как ребенок, а как серьезный взрослый человек, и он производит
это впечатление точно таким же образом, как другие люди,
которые носят чужую маску. Но до тех пор, пока он сохраняет
свою детскую сущность, восприятие его доставляет нам чистое,
быть может, напоминающее комизм удовольствие. Мы называем
его наивным, поскольку у него отсутствуют задержки, и наивно-комическими
его проявления, которые у другого человека
мы называли, бы скабрезными или остроумными.
С другой стороны, у ребенка нет чувства комизма. Это
положение говорит только о том, что комическое чувство возникает
в ходе душевного развития, как и другое какое-либо
чувство, и не было бы ничего удивительного - тем более, что
это должно быть признано, - если бы оно уже отчетливо
воспринималось в возрасте, который мы должны назвать детским.
Но тем не менее можно показать, что в утверждении,
согласно которому у ребенка отсутствует чувство комизма, содержится
нечто большее, чем аксиома. Прежде всего ясно, что
это не может быть иначе, если верно наше объяснение, не
считающее комическое чувство производным разницы в затрате,
являющейся результатом понимания другого человека. Возьмем
в качестве примера опять-таки комизм движения. Сравнение,
в результате которого получается разница, будучи уложено в
формулу, гласит: Так делает это тот, и: так я делаю это, так
я сделал это. Но у ребенка нет этого содержащегося во втором
предложении масштаба, его понимание идет путем одного только
подражания, он делает это точно таким же образом. Воспитание
ребенка награждает его штандартом: ты должен делать это
таким-то образом. Если ребенок пользуется этим мерилом при
сравнении, то он легко может сделать вывод: он сделал это
неправильно,. и: я могу сделать это лучше. В этом случае
ребенок высмеивает другого человека, он смеется над ним,
чувствуя свое превосходство. Я не вижу препятствий считать
и этот смех производным разницы в затрате, но по аналогии
с имеющими место у нас случаями высмеивания мы можем
сделать вывод, что в смехе ребенка, сопровождающемся чувством
превосходства, нет комического чувства. Это - смех от чистого
8 Зак. № 64
ТЕОРЕТИЧЕСКАЯ ЧАСТЬ
удопольствия. Когда мы ясно чувствуем спое превосходство, мы
только улыбаемся вместо того, чтобы смеяться, или если мы
смеемся, то мы тем не менее можем ясно отличить это
сознание своего превосходства от комизма.
Мы, вероятно, не ошибемся, если скажем, что ребенок смеется
от чистого удовольствия при обстоятельствах, которые мы воспринимаем
как "комические" и не знаем их мотивировки в
то время, как мотивы ребенка ясны и могут быть указаны.
Когда кто-нибудь поскользнется, например, на улице и упадет,
то мы смеемся, потому что это производит - неизвестно
почему - комическое впечатление. Ребенок смеется в этом
случае от чувства превосходства, от радости, что другой потерпел
неудачу: ты упал, -а я - нет. Некоторые мотивы удовольствия
ребенка оказываются утерянными для нас, взрослых; поэтому
мы при подобных же условиях ощущаем "комическое" чувство
взамен утерянного.
Было бы заманчиво обобщить искомый специфический характер
комизма, видя в нем пробуждение инфантильности,
понимая комизм как вновь приобретенный "утерянный детский
смех". Тогда можно было бы сказать, что я всякий раз смеюсь
по поводу разницы в затрате у другого человека и у меня,
когда вновь нахожу в другом человеке ребенка. Или, точнее
говоря, полное сравнение, приводящее к комизму, должно было
бы гласить:
"Так делает это он - я делаю это иначе. - Он делает это
так, как делал это я, будучи ребенком".
Итак, этот смех являлся бы каждый раз результатом сравнения
между мною взрослым и мною ребенком. Даже неравномерность
комической разницы, благодаря которой мне кажется
комической то большая, то меньшая затрата, согласуется с
инфантильным условием; комизм при этом фактически относится
к инфантильности.
Это не стоит в противоречии с тем, что ребенок сам, как
объект сравнения, не производит на меня комического впечатления,
а только приятное; не противоречит этому и то, что
сравнение с инфантильным действует комически только в том
случае, если разница в затрате не получила другого применения,
т. к. при этом принимаются во внимание условия отреагирования.
Все, что включает психический процесс в какую-либо
ОСТРОУМИЕ И ВИДЫ КОМИЧЕСКОГО
связь, противодействует отреагированию излишней энергии и
дает ей другое применение; все, что изолирует психический
акт, способствует отреагированию. Поэтому сознательная установка
на ребенка как на объект сравнения делает невозможным
отреагирование, необходимое для комического удовольствия;
только в предсознательной инстанции (Besetzung) получается
такое приближение к изолированию в том виде, в каком мы
можем, впрочем, приписать его и душевным процессам ребенка.
Добавление к сравнению: "Так делал это я, будучи ребенком",
от которого исходит комическое действие, принималось бы,
следовательно, во внимание для разниц средней величины лишь
в том случае, когда никакая другая связь не могла бы овладеть
избытком освобожденной энергии.
Если мы еще продолжим попытку найти сущность комизма
в предсознательном распознавании инфантильности, то должны
будем сделать шаг вперед в сравнении с Bergson'OM и признать,
что сравнение, из которого вытекает комизм, должно пробудить
не только прежнее детское удовольствие и детскую игру, но что
ему достаточно затронуть детскую сущность вообще, быть может,
даже детское страдание. Мы расходимся в этом с Bergson'oM, но
остаемся в согласии с собой, приводя комическое удовольствие
в связь не со вспоминаемым удовольствием, а только со сравнением.
Возможно, что случаи первого рода до некоторой степени
покрывают закономерный и непреодолимый комизм. Присоединим
сюда вышеприведенную схему случаев, в которых возможен
комизм. Мы сказали, что комическая разница получается или
а) благодаря сравнению между другим человеком и мною, или
Ь) благодаря сравнению, производимому исключительно в пределах
другой личности, или с) благодаря сравнению, производимому
исключительно в пределах моего "Я".
В первом случае другой человек кажется мне ребенком, в
другом - он сам опускается до ступени ребенка, в третьем -
я нахожу ребенка в себе самом. К первому случаю относится
комизм движения и форм, душевных проявлений и характера;
в инфантильном этому соответствует любовь к движениям,
умственная и нравственная недоразвитость ребенка, так что
глупый кажется мне комичным, напоминая ленивого ребенка,
злой - скверного. О детском удовольствии, утерянном для
я* 227
ТЕОРЕТИЧЕСКАЯ ЧАСТЬ
взрослого человека, можно говорить только в том случае, когда
речь идет о свойственной ребенку любви к движениям.
Второй случай, при котором комизм покоится целиком на
"вчувствовании", охватывает многочисленные случаи: комизм
ситуации, преувеличения (карикатура), подражания, унижения
и разоблачения. В этом случае уместна, по большей части,
инфантильная оценка, т. к. комизм ситуации основан преимущественно
на затруднениях, в которых мы вновь находим
беспомощность ребенка; самое худшее из этих затруднений,
нарушение других функций повелительными требованиями,
предъявляемыми естественными потребностями, соответствует
тому, что ребенок недостаточно еще владеет своими телесными
функциями. Если комизм ситуации оказывает свое действие
благодаря повторениям, то он опирается на свойственное ребенку
удовольствие от длительного повторения, которым ребенок так
надоедает взрослому (одни и те же вопросы, рассказы). Преувеличение,
доставляющее удовольствие еще и взрослому, поскольку
оно может быть оправдано его критикой, связано с
характерным для ребенка отсутствием чувства меры, с его
незнанием всех количественных соотношений, которые он впоследствии
изучает как качественные. Сохранение чувства меры,
умеренность являются плодом позднейшего воспитания и приобретаются
путем взаимного торможения душевных деятельностей,
воспринимаемых в определенной связи. Если эта связь
ослаблена, как в бессознательном сновидении, при моноидеизме
психоневрозов, то вновь выступает отсутствие чувства меры,
свойственное ребенку.
Комизм подражания представил сравнительно большие трудности
для нашего понимания до тех пор, пока мы не учитывали
при этом инфантильного момента. Но подражание является
самым излюбленным приемом ребенка и двигательным мотивом
большинства его игр. Честолюбие ребенка гораздо меньше направлено
на выделение среди равных себе, чем на подражание
взрослым. От отношения ребенка ко взрослому зависит и комизм
унижения, которому соответствует тот случай, когда взрослый
снисходит к детской жизни. Вряд ли что-нибудь может доставить
ребенку большее удовольствие, чем то, когда взрослый снисходит
к нему, когда взрослый отказывается от подавляющего превосходства
и играет с ним как с равным себе. Уменьшение затраты,
ОСТРОУМИЕ И ВИДЫ КОМИЧКСКОГО
доставляющее ребенку чистое удовольствие, превращается у
взрослого в средство искусственного вызывания комизма и в
источник комического удовольствия. О разоблачении мы знаем,
что оно является производным унижения.
На наибольшие трудности наталкивается инфантильное условие
третьего случая, - комизма ожидания. Этим объясняется
то, что авторы, поставившие в своем изложении комизма этот
случай на первый план, не сочли нужным принять во внимание
инфантильный момент комизма. Комизм ожидания чужд ребенку,
способность понять его наступает очень поздно. Ребенок
в большинстве случаев, которые кажутся взрослому комическими,
чувствует, вероятно, только разочарование. Но можно было
бы связать с блаженством ожидания и легковерием ребенка
понимание того, что человек кажется комичным "как ребенок",
когда он испытывает комическое разочарование.
Если бы результатом только что приведенного изложения
явилась некоторая вероятность расшифрования комического чувства
и если бы это расшифрование гласило: комично все то,
что не подходит взрослому, то тем не менее я в силу всего
моего отношения к проблеме комизма не нашел бы в себе
достаточно смелости, чтобы так же серьезно защищать это
положение, как все приведенные до сих пор. Я не могу решить,
является ли снисхождение к ребенку только частным случаем
комического унижения, или всякий комизм покоится в своей
основе на нисхождении к ребенку^.
Исследование комизма, хотя бы и беглое, было бы крайне
неполно, если бы оно не уделило по крайней мере нескольких
замечаний юмору. Родственность между комизмом и юмором
так мало подлежит сомнению, что попытка объяснения комизма
должна дать по меньшей мере один компонент для понимания
юмора. Для оценки юмора было приведено очень много верного
и выдающегося. Как одно из высших психических проявлений,
он пользуется особым вниманием мыслителей, тем не менее
Если бы комизм не имел ничего общего с инфантильностью кроме того,
что комическое удовольствие имеет споим источником "количественный
контраст", сравнение большего с малым, которое выражает, в конце концов,
и сущность отношения взрослого к ребенку, то это было бы на самом деле
редким совпадением.
ТЕОРЕТИЧЕСКАЯ ЧАСТЬ
мы не можем не сделать попытки выразить его сущность,
приблизив ее к формулам для остроты и для комизма.
Мы слышали, что освобождение мучительных аффектов является
сильнейшим препятствием для комического впечатления.
Т. к. бесцельное действие наносит ущерб, глупость приводит к
несчастью, разочарование причиняет боль, то благодаря этому
исключается возможность комического эффекта, по крайней
мере для того, кто не может отделаться от такого неудовольствия,
кто сам испытывает его, кого оно затрагивает, в то время как
человек непричастный свидетельствует своим поведением о том,
что в ситуации настоящего случая имеется все необходимое
для комического эффекта. Юмор является средством получения
удовольствия несмотря на препятствующие ему мучительные
аффекты. Он подавляет это развитие аффекта, занимает его
место. Условие для его возникновения дано тогда, когда имеется
ситуация, в которой мы сообразно с нашими привычками
должны были бы пережить мучительный аффект, и когда мы
поддаемся влиянию мотивов, говорящих за подавление этого
аффекта in statu nascendi. Следовательно, в вышеприведенных
случаях человек, которому причинен ущерб, который испытывает
боль, может получить юмористическое удовольствие в то время,
как человек непричастный смеется от комического удовольствия.
Удовольствие от юмора возникает в этих случаях - мы не
можем сказать иначе - ценой этого неосуществившегося развития
аффекта; оно вытекает из эконолчш аффективнои затраты.
Юмор является самым умеренным из всех видов комизма;
его процесс осуществляется уже при наличии одного только
человека; участие другого не прибавляет к нему ничего нового.
Я могу сам наслаждаться возникшим во мне юмористическим
удовольствием, не испытывая потребности рассказать о нем
другому человеку. Сложно сказать, что происходит в этом одном
человеке при возникновении юмористического удовольствия; но
можно создать себе определенное мнение об этом, если исследовать
те случаи сообщенного или прочувствованного юмора,
в которых я благодаря пониманию юмористического человека
получаю такое же удовольствие, что и он. Самый грубый случай
юмора, так называемый "юмор висельников" (Galgcnhumor)
пояснит нам это. Преступник, которого ведут в понедельник
на казнь, говорит: "Ну, эта неделя начинается хорошо". Это
ОСТРОУМИЕ И ВИДЫ КОМИЧЕСКОГО
собственно острота, т. к. замечание само по себе метко, но, с
другой стороны, оно до бессмысленного неуместно, т. к. дальнейших
событий для него в эту неделю не будет. Но нужно
обладать юмором для того, чтобы создать такую остроту и
пренебречь всем тем, что отличает начало этой недели от
другой, чтобы отрицать то отличие, из которого могут вытекать
мотивы к совершенно особым переживаниям. Точно так же
обстоит дело и тогда, когда он по дороге на казнь выпрашивает
кашне для своей обнаженной шеи, чтобы не простудиться; такая
предосторожность была бы похвальна в ином случае, но теперь,
когда судьба этой шеи будет решена через несколько минут,
осторожность эта кажется излишней и чрезмерно беспечной.
Нужно сознаться, что есть нечто похожее на душевное величие
в этом "бахвальстве", в этом сохранении своей привычной сущности,
в этом нежелании видеть то, что должно уничтожит}, это
существо и привести его в отчаяние. Такого рода величие юмора
выступает, несомненно, в тех случаях, когда наше восхищение не
встречает задержек в положении юмористического лица.
В "Эрнани" В. Гюго, бандит, принявший участие в заговоре
против своего короля, Карла 1 Испанского (Карла V, германского
императора), попал в руки своего могущественного врага;
он, изобличенный заговорщик, предвидит свою судьбу; его
голова будет отсечена. Но в предвидении этого он раскрывает
свое звание потомственного гранда и заявляет, что не собирается
отказаться от преимуществ, которыми пользуются гранды. Испанский
гранд имеет право одеть головной убор в присутствии
своего короля. Итак:
Nos tetes ont ie droit
De tomber couvertes devaiit de toi.
(Наши головы имеют право
Пасть покрытыми перед тобой.)
Это - великолепный пример юмора, и если мы, как слушатели,
не смеемся при этом, то это происходит лишь потому,
что наше изумление покрывает собой юмористическое удовольствие.
В случае с преступником, который боится простудиться
на пути к виселице, мы смеемся во все горло. Ситуация,
приводящая преступника в отчаяние, может вызвать у нас
только сострадание, но это сострадание встречает в нас задержку,
23.1
ТЕОРЕТИЧЕСКАЯ ЧАСТЬ
т. к. мы понимаем, что он, тот, кого это близко касается,
нисколько не представляет себе всей серьезности момента. Вследствие
этого понимания затрата энергии на сострадание, к
которой мы были уже подготовлены, становится уже неприменимой
для этой цели, и мы отреагируем ее в смехе. Беспечность
преступника, стоившая ему, как мы замечаем, большой затраты
психической энергии, как будто заражают нас.
Экономия сострадания является одним из самых частых
источников юмористического удовольствия. Юмор Марка Твена
пользуется обычно этим механизмом. Когда Твен рассказывает
нам случай из жизни своего брата, как тот, будучи служащим
в большом предприятии по постройке железных дорог, взлетел
на воздух вследствие преждевременного взрыва мины и упал
опять на землю далеко от места своей работы, то в нас
неизбежно пробуждается чувство сострадания к несчастному;
мы хотели бы спросить, не получил ли он ранений во время
несчастного случая, но продолжение рассказа гласит, что у
брата был удержан полудневный заработок "за то, что он
отлучился со службы", и это отвлекает нас целиком от сострадания,
делает нас почти такими же безжалостными, как и его
предприниматель, и вызывает у нас почти такое же безразличное
отношение к возможному повреждению здоровья у брата. В
другой раз Марк Твен излагает нам свою родословную, которую
ведет от одного из спутников Колумба. Но после того, как он
изобразил нам характер этого предка, весь багаж которого
состоял из нескольких кусков белья, причем каждый кусок
имел другую метку, то мы можем смеяться не иначе как за
счет экономии благог
...Закладка в соц.сетях
