Жанр: Философия
Эрос и цивилизация.
...ния, борьба за окончательную форму свободы -
"жизнь без страха"-*. Но эта идея могла прозвучать -
не вызывая карательной реакции - только на языке
искусства. В контекстах политической теории и даже
философии, более близких действительности, она была
безнадежно опорочена как утопия.
1 lhd., р. 25.
2 lud., p. 26.
3 A. N. Whitehead, Science and the Modern World (New York: Macmillan,
1926), p. 228.
* "...Ohne Angst Leben." T. W. Adomo, Versuch uber Wagner (BerlinFrankfurt:
Suhrkamp, 1952), p. 198.
153
II. За пределами принципа реальности
Списание реальных возможностей по ведомству безлюдной
страны утопии по существу является элементом
идеологии принципа производительности. Однако, если
тезис о нерепрессивном развитии инстинктов ориентирован
не на доисторическое прошлое, а на историческое
настоящее и зрелую цивилизацию, то само понятие
утопии теряет свой смысл. Тогда отрицание принципа
производительности не противоречит прогрессу сознательной
рациональности, но совпадает с ним,- оно
само возможно благодаря высокой зрелости цивилизации.
Развитие принципа производительности усилило
расхождение между архаическим бессознательным и
сознательными процессами в человеке, с одной стороны,
и его действительными возможностями, с другой. По
нашему мнению, история человечества движется к новому
повороту в преобразовании инстинктов. И так
же, как во время предшествующих поворотных пунктов,
приспособление архаической психической структуры к
новой окружающей среде означало бы еще одну "катастрофу"
- решительные изменения в самой окружающей
среде. Однако, если первый поворот, согласно
гипотезе Фрейда, был событием геологической истории,
а второй произошел на заре цивилизации, третий поворотный
пункт возможен только при достижении высшей
ее ступени. Действующим лицом в этом процессе уже
был бы не исторический человек-животное, а сознательный,
рационально мыслящий человек, овладевший
природным миром как ареной для самоосуществления.
Исторический фактор, содержащийся в теории инстинктов
Фрейда, принес истории свои плоды, когда Ананке
(Lebensnot), явившаяся, по Фрейду, рациональным осно154
7. Фантазия и утопия
ванием для репрессивного принципа реальности, была
побеждена прогрессом цивилизации.
Тем не менее, нельзя отказать в доле истины тому
аргументу, что, несмотря на прогресс, нужда и неразвитость
достаточно значительны для того, чтобы не
дать осуществиться принципу "каждому по его способностям".
Как материальные, так и ментальные ресурсы
цивилизации все еще настолько ограничены, что, если
ориентировать социальную производительность на всеобщее
удовлетворение индивидуальных потребностей,
общий уровень жизни значительно бы понизился. Многим
пришлось бы отказаться от повседневного комфорта
для того, чтобы все смогли вести человеческую жизнь.
Более того, на фоне преобладающей международной
структуры индустриальной цивилизации такая идея кажется
смехотворной. Это не отменяет теоретической
правомерности положения об устаревании принципа
производительности. Вовсе не изобилие является решающим
фактором для примирения принципа удовольствия
и принципа реальности. Единственно релевантный
вопрос заключается в том, возможно ли разумное
построение состояния цивилизации, при котором человеческие
потребности удовлетворялись бы таким образом
и в такой степени, чтобы устранить прибавочную
репрессию.
Такое гипотетическое состояние можно предположить
в двух пунктах, находящихся на противоположных
полюсах развития инстинктов: один - в начале истории,
другой - на ее наиболее зрелом этапе. В первом
случае можно говорить о распределении нужды при
отсутствии угнетения (что, например, могло быть в
II. За пределами принципа реагшасти
древнем обществе на ступени матриархата), а во втором
- о рациональной организации высокоразвитого
индустриального общества, победившего нужду. Разумеется,
различные условия наложили бы различный
отпечаток на формы инстинктов, но одна черта должна
была бы остаться общей для обоих случаев: нерепрессивное
развитие инстинктов в смысле их свободы от
прибавочного подавления, укорененного в интересах
господства. В этом должно было бы отразиться ставшее
возможным удовлетворение основных человеческих потребностей
(в значительной степени примитивных вначале
и многосторонне развитых и утонченных впоследствии),
как сексуальных, так и социальных,- в
еде, жилище, одежде, досуге - и, что самое важное,
удовлетворение, не требующее мучительно тяжелого
труда, т.е. освобожденное от власти отчужденного труда
над человеческим существованием. В условиях примитивного
общества отчуждение еще не возникло вследствие
примитивного характера самих потребностей, рудиментарного
(в личном или сексуальном плане) характера
разделения труда и отсутствия институционализированной
иерархической специализации функций. В "идеальных"
условиях зрелой индустриальной цивилизации
отчуждение стало бы полным благодаря общей автоматизации
труда, сокращению до минимума рабочего
времени и взаимозаменимости функций.
Поскольку длина рабочего дня вообще - один из важнейших
репрессивных факторов, налагаемых на принцип
удовольствия принципом реальности, сокращение
рабочего времени до такой степени, что это перестало
бы сдерживать развитие человеческих способностей,
7. Фантазия и утопия
является первой предпосылкой свободы. Такое сокращение
почти неминуемо означало бы понижение преобладающего
в настоящее время в развитых индустриальных
странах уровня жизни. Но возвращение к более
низкому жизненному стандарту, вызванному крушением
принципа производительности, еще не является
свидетельством против прогресса свободы.
Аргумент, обусловливающий освобождение более высоким
жизненным стандартом, слишком легко оправдывает
увековечение репрессии. Определение уровня
жизни посредством автомобилей, телевизоров, самолетов,
тракторов подсказано самим принципом производительности.
За пределами его власти уровень жизни
измерялся бы другими критериями: всеобщим удовлетворением
основных человеческих потребностей и свободой
от вины и страха - как внутренней, так и внешней,
как инстинктивной, так и "рациональной". "Истинную
цивилизацию создают не газ, не пар, не вращающиеся
столы. Ее создает постепенное избавление от печати
первородного rpexa"i - таково определение прогресса
за пределами власти принципа производительности.
В оптимальных условиях зрелой цивилизации распространение
материального и интеллектуального богатства
сделало бы возможным безболезненное удовлетворение
потребностей, не стесняемое более отношениями
господства. В этом случае значительное
уменьшение количества энергии инстинктов, отвлекаемого
на необходимый труд (в свою очередь полностью
механизированный и рационализированный), привело
^ Baudelaire, Моп Coeur Mis a Nu, XXXII//Oeuvres Posthumes, ed.
Conard, Vol. II (Paris, 1952), p. 109.
157
II. За пределами принципа реальности
бы к крушению обширной системы репрессивных ограничений
и модификаций, не поддерживаемых теперь
внешними силами. И, следовательно, в антагонизме
между принципом удовольствия и принципом реальности
возник бы перевес сил в пользу первого. Высвобождение
Эроса и инстинктов жизни достигло бы неведомой
до сих пор высоты.
Не готовит ли это возможность крушения цивилизации
и возвращения к доисторической дикости, когда
индивиды будут умирать в результате исчерпания доступных
средств удовлетворения и собственной энергии,
а отсутствие нужды и подавления истощит всю энергию,
способную расширить материальное и интеллектуальное
производство и поднять его на более высокий
уровень? Ответ Фрейда утвердителен. Он предполагает
принятие (более или менее молчаливое) ряда положений,
а именно, что либидозные отношения сущностно
антагонистичны трудовым отношениям, что установление
последних требует изъятия энергии первых и
что только отсутствие полного удовлетворения делает
возможной общественную организацию труда. Даже при
наиболее благоприятных условиях рациональной организации
общества для удовлетворения человеческих
потребностей необходим труд, и уже этот факт делает
неизбежными количественные и качественные ограничения
инстинктов и, как следствие, многочисленные
социальные табу. При любом достатке цивилизация
зависит от постоянного и методического труда и, следовательно,
от огорчительной задержки удовлетворения.
А поскольку сама "природа" первичных инстинктов
восстает против такой задержки, их репрессивная мо158
7. Фантазия и утопия
дификация остается необходимостью для любой цивилизации.
Для того, чтобы ответить на этот аргумент, попытаемся
показать, что фрейдовскую корреляцию "подавление
инстинктов - социально полезный труд - цивилизация"
можно преобразовать, не жертвуя смыслом,
в корреляцию "освобождение инстинктов - социально
полезный труд-цивилизация". Мы сформулировали
положение, что преобладающая форма подавления инстинктов
- прибавочное подавление - проистекает не
столько из необходимости труда, сколько из специфической
социальной организации труда, насаждаемой
в интересах господства. Поэтому устранение прибавочного
подавления per se вело бы не к упразднению труда,
но к тому, что человеческое существование перестало
бы превращаться в инструмент труда. Если это верно,
то возникновение нерепрессивного принципа реальности
не уничтожило, но изменило бы социальную организацию
труда: освобождение Эроса помогло бы создать
новые и прочные трудовые отношения.
Обсуждение этой гипотезы уже в начале сталкивается
с одной из наиболее непререкаемых ценностей современной
культуры - производительностью. Эта идея,
вероятно, больше чем любая другая выражает экзистенциальную
установку в индустриальной цивилизации;
ею пронизана философская дефиниция субъекта
в терминах непрерывно трансцендирующего "Я". Человек
оценивается по его способности создавать, приумножать
и улучшать социально полезные вещи. Таким
образом, производительностью определяется степень
II. За пределами принципа реальности
овладения природой и степень ее преобразования: прогрессирующее
замещение неконтролируемой природной
среды контролируемым технологическим окружением.
Однако чем больше разделение труда диктовалось потребностями
аппарата производства, а не индивидов -
иными словами, чем больше социальные потребности
отклонялись от индивидуальных,- тем больше производительность
приходила в противоречие с принципом
удовольствия и становилась самоцелью. Само
слово "производительность" приобрело оттенок подавления
или его обывательского прославления: с ним
ассоциируется пренебрежение к отдыху, к раскрепощенности
в желаниях, к созерцательности - триумф
над "низкими побуждениями" души и тела, укрощение
инстинктов эксплуатативным разумом. Эффективность
и подавление сливаются: повышение производительности
труда - священный идеал как для капиталистических,
так и для сталинских стахановцев. Но это
понятие производительности имеет свои исторические
границы, границы принципа производительности. За
его пределами у производительности иное содержание
и иное отношение к принципу удовольствия, предвосхищаемые
воображением, которое оберегает свободу
от власти принципа производительности и питает потребность
в новом принципе реальности.
Теперь историческая действительность сравнялась с
утопическими требованиями воображения. Если на пути
принципа производительности становятся его же институты,
это недвусмысленно свидетельствует против
направления его производительности - против подчинения
человека собственному труду. Освобожденная от
7. Фантазия и утопия
рабских институтов производительность лишится своей
репрессивной власти и будет способствовать свободному
развитию индивидуальных потребностей. Такая перемена
направления прогресса означает нечто большее,
чем фундаментальную реорганизацию социального труда,
которую она также предполагает. Как бы справедливо
и рационально ни было устроено материальное
производство, оно никогда не станет царством свободы
и удовлетворения. Но оно могло бы способствовать
высвобождению времени и энергии для свободной игры
человеческих способностей за пределами царства отчужденного
труда. Чем полнее отчуждение труда, тем
больше возможности свободы: тотальная автоматизация
- наилучшие условия. Область за пределами труда
означает свободу и самореализацию и формирует условия
человеческого существования, отрицающие принцип
производительности. Это отрицание упраздняет
рациональность господства и сознательно "дереализует"
построенный ею мир, переосмысливая последний в свете
рациональности удовлетворения. И поскольку такой
исторический поворот стал возможным только благодаря
развитию принципа производительности, он полностью
преобразует человеческое существование, включая
мир труда и борьбу с природой. Прогресс, который
бы выводил за пределы царства принципа производительности,
заключается не в улучшении существующих
условий путем увеличения времени досуга, развития
пропаганды и практики "высших ценностей"
через самоусовершенствование. Такие идеи относятся
к культурному ведомству самого этого принципа. Жалобы
на разрушительное воздействие "тотального труда"
II. За пределами принципа реальности
и призывы ценить все хорошее и прекрасное в этом и
грядущем мире сами служат подавлению, ибо примиряют
человека с миром труда, оставляя его нетронутым.
Более того, они способствуют подавлению тем,
что отвлекают усилия от сферы, порождающей и увековечивающей
подавление.
За пределами данного принципа и его производительность,
и его культурные ценности теряют свое значение.
Борьба за существование теперь происходит на новой
почве и с новыми целями: она превращается в согласованную
борьбу против всяких ограничений свободной
игры человеческих способностей, против измождающего
труда, болезней и смерти. Более того, если власть принципа
производительности сопровождалась соответствующим
контролем над динамикой инстинктов, переориентация
борьбы за существование означала бы решительное
изменение этой динамики. Далее мы попытаемся
показать, какие последствия это имело бы для структуры
психики: изменение равновесия между Эросом и
Танатосом, восстановление табуированного права на
удовлетворение и, наконец, угасание в инстинктах консервативных
тенденций. Новый фундаментальный опыт
бытия привел бы к полному переустроению человеческого
существования.
8. Образы Орфея и Нарцисса.
Попытка наметить теоретический конструкт культуры
трансцендентной принципу производительности, строго
говоря, "неразумна". Разум - основа рациональности
принципа производительности. Уже на заре Западной
цивилизации еще до институционализации этого
принципа разум превратился в инструмент ограничения
и подавления инстинктов; область инстинктов рассматривалась
как противная разуму и даже пагубная для
него 1. Категории, которыми философия пыталась обнять
человеческое существование, сохраняли отпечаток подавления:
все, принадлежащее к сфере чувственности,
удовольствия, порывов, ощущается как антагонистичное
разуму и должно пресекаться, сдерживаться. Эта оценка
сохраняется в повседневном языке: слова, относящиеся
к этой сфере, имеют оттенок либо проповеди, либо
непристойности. От Платона до современных ^Schund
and Schmutz'^ законов ^ поношение принципа удовольствия
утвердило свою непререкаемую власть, протест
против которой легко выставляется на осмеяние.
1 См. выше гл. 5.
2 Законопроект, предложенный Нью-йоркской объединенной законодательной
комиссией, предлагал запретить продажу и распространение
книг, изображающих "обнаженное тело, секс или вожделение в манере,
направленной на возбуждение похотливых и распутных желаний..." (New
York Times, February 17, 1954).
Грязь и гадость (нем..). В переносном смысле - бульварщина.
13 5-85 163
II. За пределами принципа реальности
Но все же власть репрессивного разума (теоретического
и практического) никогда не была полной, а его
монополия на познание - бесспорной. Утверждая истину
фантазии (воображения) как несовместимую с разумом,
Фрейд включился тем самым в давнюю историческую
традицию. Когнитивное значение фантазии
состоит в том, что она хранит истину Великого Отказа,
или, в положительном смысле, в том, что она оберегает
от разума стремление к целостному самоосуществлению
человека и природы, подавленных разумом. В царстве
фантазии противоречащие разуму образы свободы становятся
рациональными, а "нижние уровни" инстинктивного
удовлетворения облекаются новым достоинством.
Культура принципа производительности склоняется перед
странными истинами, которые воображение хранит
в фольклоре и сказке, литературе и искусстве; они
подверглись необходимой интерпретации и заняли свое
место в бытовой и академической сферах. Однако попытки
извлечь из этих истин содержание осуществимого
принципа реальности, прорывающего рамки господствующего,
были крайне непоследовательны. Высказывание
Новалиса, что "все внутренние способности и силы, а также
все внешние способности и силы должны бытьдедуцированы
из продуктивного воображения"', осталось
курьезом, как и сюрреалистская программа de pratiquer
la poesie *. Настойчивое утверждение за воображением
способности создавать практические, экзистенциальные
I Schriften, red. J. Monor (Jena: Eugen EHederichs, 1923), III, 375. CM.
Gaston Bachelard, La Terre et les Reveries de la Vokmtf (Paris: Jose Corti,
1948), p. 4, 5.
* Воплощение поэзии в жизнь (фр-)-
8. Образы Орфея и Нарцисса
и исторические нормы выглядит детской фантазией.
Принимаются только архетипы, только символы, а их
значение обычно интерпретируется скорее в терминах
давно пройденных филогенетических или онтогенетических
ступеней, чем в терминах индивидуальной и
культурной зрелости. Теперь мы попытаемся распознать
некоторые из этих символов и рассмотреть их историческую
истинность.
Конкретнее, нас интересуют "культурные герои", живущие
в воображении как символы той установки и
тех деяний, которые определили судьбу человечества.
И уже в самом начале мы сталкиваемся с тем, что
преобладающим культурным героем является плут и
(страдающий) богоборец, который создает культуру ценой
вечной муки. Он символизирует производительность
и неутолимую жажду к овладению жизнью, и
здесь неразличимо переплетаются благословение и проклятие,
прогресс и мучительный труд. Прометей -
герой-архетип принципа производительности. Но в мире
Прометея Пандора - женский принцип, сексуальность
и наслаждение - предстает как несущая разрушение
и проклятие. "Почему в женщинах видят проклятие?
Обличение сексуальности, завершающее раздел
[о Прометее у Гесиода], подчеркивает прежде всего их
экономическую непроизводительность; они - бесполезные
трутни, статья роскоши в бюджете бедного человека"'.
Красота женщины и обещаемое ею счастье обладает
роковым свойством в цивилизованном мире труда.
I CM. Norman О. Brown, Hesiod's Theogony (New York: Liberal Arts
Press, 1953), p. 18, 19, 33; Hermes the Thief (University of Wisconsin Press,
1947), p. 23ft
,^ 165
II. За пределами принципа реальности
Если в Прометее мы находим культурного героя
тяжелого труда, производительности и прогресса путем
подавления, то символы иного принципа реальности
следует искать на противоположном полюсе. Такие фигуры,
представляющие совершенно иную действительность,
мы видим в Орфее и Нарциссе (которые родственны
Дионису: антагонисту бога, санкционирующего
логику господства и царство разума) '. Они не стали
культурными героями Западного мира, а превра" ^лись
в образ радости и удовлетворения: голос, котор и не
произносит команды, а поет; жест, который предлагает
и принимает; деяние, которое ведет к миру и останавливает
труд покорения; освобождение от времени,
соединяющее человека с богом и природой. Их образы
сохранились в литературе. В "Сонетах к Орфею":
Как девочка почти... Ее принес
союз счастливый лиры и напева.
Она пришла, веснянка, королева,
и полонила слух мой, и из роз
постель постлала в нем. И сном ее
стал весь наш мир, и я, плененный, слушал
и леса шум, и луга забытье,
и собственную замершую душу.
О звонкий бог, как ты сумел найти
таких гармоний звуки, что проснуться
она не жаждет?
Встала, чтоб почить.
А смерть ее?
Дано ль нам уловить
* Символ Нарцисса и термин "Нарциссический" используется здесь
не в том значении, которое он получил в теории Фрейда. Однако см.
ниже с. 171, 172.
8. Образы Орфея и Нарцисса
мотив последний этот? - Струны рвутся...
Она уходит... Девочка почти...*
Или Нарцисс, пытающийся в отражении в воде поймать
собственную красоту. Склонившись над рекой
времени, в которой все формы проносятся и ускользают,
он мечтает:
Когда же время, смирив свой бег, остановит и движение
воды? О формы, божественные, вечные формы! Когда же наступит
долгожданный покой, и вы явитесь на свет? когда, в
какой ночи, в какой тиши вы - прозрачными кристаллами -
вызреете вновь?
Рай надобно возрождать ежечасно и повсеместно, он ведь
лежит не за тридевять земель, он не в далекой Thule. Он -
под покровом видимостей. Подобно тому, как крупинка соли -
прообраз кристалла, любая форма несет в себе потаенную гармонию
- скрытую возможность собственного - совершенного
- бытия; и вот наступает ночное безмолвие - время, когда
сходят самые высокие воды и в укромных расселинах, скрытые
от взоров, расцветают друзы.
Всякая вещь стремится к утраченной форме.. ?
Надежду слышу там, где слышит речь мою
Покой, склонившийся к вечернему ручью,
Я чую буйный рост серебряной осоки,
И дерзко обнажив померкшую струю,
Восходит диск луны предательски-высокий.^
Admire dans Narcisse un etemel retour
Vers l'onde ou son image offerte a son amour
Propose a sa beaute toute sa connaissance:
Tout mon sort n'est qu'obeissance
A la force de mon amour.
Cher corps, je m'abandomie a ta seule puissance;
L'eau tranquille m'attire ou je me tends mes bras:
^ Рильке, Сонеты к Орфею (пер. А. Карельского).
2 А. Жид. Трактат о Нарциссе//Новый круг № 1, 1993, с. 220.
^ Поль Валери, Hapuficc говорит (пер. Р. Дубровкина).
II. За пределами принципа реальности
А се vertige pur je ne resiste pas.
Que puis-je, о ma Beaute, faire que tu ne veuiUes? i
Язык этого произведения выдержан в тональности
"diminution des traces du peche onginel"-*,- восстания
прогив культуры, которая держится тяжелым трудом,
господством и отречением. В образах Орфея и Нарцисса
примиряются Эрос и Танатос. Они возвращают опыт
мира, который не завоевывается, а освобождается, опыт
свободы, которая должна пробудить силу Эроса, связанного
репрессивными и окаменевшими формами отношений
между человеком и природой. Эта сила несет
не разрушение, а мир, не страх, а красоту. Достаточно
перечислить черты этих образов, чтобы описать намеченное
ими измерение: оправдание удовольствия, уход
от времени, забвение смерти, тишина, сон, ночь, рай -
принцип нирваны как жизнь, а не смерть. Бодлер создает
образ такого мира в двух строках:
La, tout n'est qu'ordre et beaute,
Luxe, caime, et volupte.^
Вероятно, это единственный контекст, в котором слово
порядок теряет свой репрессивный оттенок: это порядок,
рождаемый удовлетворением и Эросом. Статика
торжествует над динамикой, но этой статике в полной
мере свойственны энергичность и продуктивность в
^ "Восхищайтесь в Нарциссе вечным возвращением к зеркалу воды,
которая предлагает что образ - его любви, а его красоте - все его
знание. Вся моя судьба - это покорность силе моей любви. Тело, я
бессилен перед твоей властью; безмятежная вода ожидает меня там, где
я протягиваю свои руки: я не сопротивляюсь этому совершенному
безумию. Разве я могу сделать что-то, о моя Красота, против твоего
желания?" Paul Valery, Cantate du Nardsse, Scene II.
2 "Во всем порядок и красота, покой и чувственность".
* Избавление от печати первородного греха (фр-)
8. Образы Орфея и Нарцисса
форме чувственности, игры и песни. Всякая попытка
конкретизировать эти однажды запечатленные образы
другим языком обречена на провал, ибо за пределами
языка искусства они изменяют свое значение и сливаются
с репрессивными коннотациями, навязываемыми
им репрессивным принципом реальности. Но остается
задача добраться до их источника, до реальности, которую
они выразили.
В отличие от культурных героев прометеевского ряда,
в саму сущность героев мира Орфея и Нарцисса входит
недействительность, нереалистичность. Они обозначают
"невозможную" установку и "невозможный" способ
существования. "Невозможны" и деяния культурных
героев, относящиеся к области невероятных, сверхчеловеческих
чудес. Однако цель и "значение" их деяний
не чужды действительности. Они не взрывают последнюю,
а, напротив, укрепляют и двигают вперед; в этом
их ценность. Однако Орфико-нарциссические образы
именно взрывоопасны, они не утверждают "образ жизни",
а указывают на мир глубин и смерти. В лучшем
случае они - поэтическое "нечто для души и сердца".
Однако они не несут никакого "сообщения", кроме
отрицательного: о том, что человек не может победить
смерть, как и не может забыть о ней, отвергнув зов
жизни и предавшись наслаждению красотой.
Такие моральные сообщения накладываются на самое
различное содержание. Орфей и Нарцисс такие же
символы действительности, как Прометей и Гермес.
Деревья и животные отвечают пению Орфея, весна и
лес отвечают желанию Нарцисса. Эрос Орфея и Нарцисса
пробуждает и освобождает потенции, живущие в
II. За пределами принципа реальности
вещах одушевленных и неодушевленных, относящиеся
к органической и неорганической природе,- но подавленные
неэротической действительностью. Эти возможности
указывают на присущий им telos как, например:
"только быть самими собой", "вот-бытие", существование.
Орфический и нарциссический опыт мира отрицает
опыт, на котором зиждется мир принципа производительности.
В нем преодолевается противоположность
между человеком и природой, субъектом и объекто
...Закладка в соц.сетях
