Опыт о человеческом разумении

страница №14

...ме вместе с названием
"способности" понятия об их деятельности так
же мало подвинуло вперед наше знание о нас
самих в этой области, как мало помогли нам в
познании медицины долгое употребление и
упоминание изобретенных подобным же образом
способностей применительно к действиям тела.
Это не значит, что я отрицаю существование
способностей в теле или в уме: и тело и ум
имеют свои силы, способные действовать,
иначе ни то ни другое не могло бы
действовать, ибо не может действовать то,
что не способно действовать, и не способно
действовать то, что не имеет силы
действовать. Не отрицаю я и того, что эти
слова и подобные им должны иметь свое место
в обыденном словоупотреблении, сделавшем их
ходячими. Полное устранение их кажется
чересчур искусственным делом; и сама
философия, хотя она и не любит появляться в
свете в ярком наряде, все-таки должна быть
настолько учтивой, чтобы быть одетой по
обычной моде и говорить на общепринятом
языке, так чтобы его можно было согласовать
с истиной и понятностью. Ошибка заключалась
в том, что об этих способностях говорили и
их представляли как особые сущности,
способные к действию. На вопрос "Что
переваривает мясо в желудке?" давался
готовый и очень удовлетворительный ответ:
"Переваривающая способность". "|Что
заставляет чтонибудь выходить из тела?" -
"Выталкивающая способность". "Что есть
причин движения?" - "Двигающая
способность". И в уме точно так же
интеллектуальная способность, или разум,
разумеет, а избирательная способность, или
воля, хочет, пли повелевает; короче, это
значит, что способность переваривать
переваривает, способность двигать двигает и
способность понимать понимает. Ибо
"способность" и "сила", на мой взгляд,
только различные названия одних и тех же
вещей. И такого рода способы выражения, если
употребить более понятные слова, на мой
взгляд, самое большее, сводятся к тому, что
пищеварение совершается чемто способным
переваривать, движение - чемто способным
двигать и понимание - чемто способным пони295


21. Свобода относится к действующей силе или
человеку. Возвратимся же к исследованию о
свободе. Я считаю правильным не вопрос
"Свободна ли воля?", а вопрос "Свободен ли
человек?" и думаю, что (1), поскольку всякий
может по указанию или выбору своего ума,
предпочитающего совершение какого-нибудь
действия несовершению его и наоборот,
заставить действие совершиться или нет,
постольку он свободен. Если я могу мыслью,
управляющей движением моего пальца,
находящегося в покое, заставить его
двигаться или наоборот, то очевидно, что в
отношении этого я свободен; если я могу
подобной мыслью ума, предпочитающего одно
другому, произнести несколько слов или
сохранить молчание, то я свободен говорить
или молчать. И насколько простирается эта
сила, способная действовать или не
действовать по решению его мысли,
предпочитающей чтонибудь одно, настолько
человек свободен. Ибо можем ли мы
представить себе человека более свободным,
чем тогда, когда он обладает силой делать
то, что хочется? В той мере, в какой всякий
может, предпочитая какое-нибудь действие
бездействию или покой - действию, совершить
это действие или сохранить "покой, он может
делать то, что хочет, ибо такое предпочтение
действия его отсутствию есть желание
действия, а мы едва ли можем представить
себе для какого-нибудь существа большую
свободу, чем быть способным делать то, что
оно хочет. Так что в отношении действий в
пределах такой имеющейся у него силы человек
кажется свободным настолько, насколько
свобода может сделать его таким.

22. Что касается актов воли, человек не
свободен. Но пытливый ум человека не
довольствуется этим, желая избавить себя,
насколько возможно, от всякой мысли о своей
виновности, хотя бы даже ставя себя в
положение худшее, чем положение роковой
неизбежности. Свобода, если она не идет
дальше этого, не окажет ему услуги;

296

человек необходимо должен хотеть или одного,
или другого. Действие или воздержание от
него, согласно тому, что предпочитают или
хотят, непременно воспоследует и будет
действительно произвольным. Но так как
волевого акта или предпочтения одного из
двух человек избежать не может, то в
отношении этого волевого акта он подчинен
необходимости и потому не может быть
свободным, если необходимость и свобода не
могут существовать вместе и нельзя быть
одновременно и свободным и связанным 65.
24. Таким образом, очевидно, что всегда,
когда предлагается совершить в данный момент
действие, человек не свободен хотеть или не
хотеть, потому что он не может воздержаться
от хотения, а свобода состоит в силе
действовать или воздержаться от действия, и
только в этом. Про человека, который сидит
спокойно, говорят, что он свободен, потому
что он может ходить, если захочет. Идущий
человек тоже свободен не потому, что он идет
или движется, а потому, что он может стоять
спокойно, если захочет. Но если двинуться не
во власти спокойно сидящего человека, он не
свободен. Подобным же

25. Воля определяется чемто вне ее. Так
как, следовательно, ясно, что в большинстве
случаев человек не свободен хотеть или не
хотеть, то дальше обычно спрашивают,
свободен ли человек хотеть то, что ему
нравится из двух,- движение или покой?
Нелепость этого вопроса так ясна сама по
себе, что одно это может достаточно убедить
любого в том, что свобода не относится к
воле. Спрашивать, свободен ли человек хотеть
то, что ему нравится,- движение или покой,
разговор или молчание, все равно что
спрашивать, может ли человек хотеть того,
чего он хочет, или быть довольным тем, чем
он доволен,- вопрос, который, на мой взгляд,
не нуждается в ответе. А люди, предлагающие
такие вопросы, должны предполагать другую
волю для определения актов первой, третью
для определения актов второй и так далее in
infinitum.
26. Во избежание указанных и подобных им
нелепостей ничто не может быть полезнее
установления в нашем

27. Свобода. Итак, прежде всего следует
хорошо помнить, что свобода состоит в
зависимости наличия или отсутствия какогонибудь
действия от нашего хотения его, а не
в зависимости какого-нибудь действия или его
противоположности от нашего предпочтения.
Человек, стоящий на скале, свободен прыгнуть
на двадцать ярдов вниз в море не потому, что
он имеет силу совершить противоположное
действие, т. е. прыгнуть на двадцать ярдов
вверх (ибо он не может сделать этого), а
потому он свободен, что в его власти прыгать
или не прыгать. Но если его крепко
удерживает или бросает вниз сила большая,
нежели его собственная, то он в этом случае
больше уже не свободен, потому что
совершение этого отдельного действия или
воздержание от него уже не в его власти. Кто
заперт в комнате двадцать футов длиной и
двадцать футов шириной, тот, находясь у
северной стены своей комнаты, свободен
пройти двадцать футов на юг, потому что он
может и пройти и не пройти их, но в то же
время он не свободен сделать обратное, т. е.

пройти двадцать футов на север.
В этом, следовательно, и состоит свобода, а
именно в том, что мы можем действовать или
не действовать согласно нашему выбору или
хотению.

299

29. Что определяет волю? В-третьих, так как
воля есть не что иное, как сила ума
направлять деятельные способности человека
на движение или покой, поскольку они зависят
от такого направления, то на вопрос "Что
определяет волю?" истинным и надлежащим
ответом будет: "Ум", ибо общей направляющей
силе определяет то или иное конкретное
направление только сам человек, проявляющий
данным конкретным способом свою силу. Если
этот ответ не удовлетворяет, то очевидно,
что смысл вопроса "Что определяет волю?"
будет следующий: что заставляет ум в каждом
отдельном случае определять свою общую силу
как направленную на совершение того или
иного отдельного движения или на покой? На
это я отвечаю: побудительной причиной
продолжения того же самого состояния или
действия является только удовлетворенность
им в данный момент, а побудительной причиной
перемены бывает всегда некоторое
беспокойство, потому что ничто, кроме
беспокойства, не побуждает нас к перемене
состояния или к новому действию. Вот этот
великий мотив, побуждающий ум действовать,
мы для краткости будем называть определением
воли. Я объясню это подробнее.
30. Волю и желание (desire) нельзя
смешивать. Но попутно этому объяснению
необходимо будет предпослать следующее: хотя
я старался выше выразить волевой акт словами
"выбор", "предпочтение" и подобными им
терминами, означающими как желание, так и
хотение, изза отсутствия других слов для
обозначения того акта ума, правильное
название которого есть "воление" или
"хотение", однако вследствие чрезвычайной
простоты этого акта всякий желающий постичь,
что он такое, из рефлексии о своем
собственном уме и наблюдения над тем, что ум
делает, когда хочет, поймет его лучше, чем
из какого бы то ни было количества разных
членораздельных звуков. Это предостережение,
дабы не дать себя ввести в заблуждение
выражениями, недостаточно подчеркивающими
разницу между волей и некоторыми совершенно
отличными от нее актами ума, я считаю тем
более необходимым, что волю, оказывается,
часто смешивали с различными страстями,
особенно с желанием, и одно выдавали за
другое даже такие люди, которым не хотелось
бы прослыть не имеющими вполне четких
понятий о вещах и не очень ясно писавшими о
них. Это смешение я счи31.
Беспокойство определяет волю.
Возвратимся к вопросу "Что же определяет
волю в отношении наших действий?". По зрелом
размышлении я склонен думать, что это не
большее ожидаемое благо, как обычно
полагают, а некоторое беспокойство (и по
большей части наиболее гнетущее), которое
человек испытывает в данный момент 67. Оно и
определяет последовательно волю и побуждает
нас к тем действиям, которые мы совершаем.
Это беспокойство можно назвать тем, что оно
есть, "желанием", которое есть беспокойство
ума изза недостатка некоторого
отсутствующего блага. Всякое телесное
страдание, какого бы рода оно ни было, и
всякое волнение

301

32. Желание есть беспокойство. Что желание
есть состояние беспокойства, увидит скоро
каждый, кто поразмыслит о себе самом. Кто не
ощущал в желании того, что мудрец говорит
про надежду (которая немного отличается от
желания), что она, когда долго не сбывается,
томит сердце 68, что она всегда
пропорциональна величине желания,
возбуждающего иногда беспокойство до такой
степени, что люди вопиют "дай мне детей",
"дай мне желанную вещь", "а если не так, я
умираю"! 6Э Сама жизнь со всеми ее радостями
бывает невыносимым бременем при
продолжительном и неустранимом гнете такого
беспокойства.
33. Беспокойство желания определяет волю.
Правда, добро и зло, наличествуют они или
отсутствуют, действуют на ум. Но то, что
время от времени непосредственно определяет
волю на совершение каждого произвольного
действия, есть беспокойство желания,
направленного на какое-нибудь отсутствующее
благо - или отрицательное, какова
безболезненность для страдающего, или
положительное, каково наслаждение от
удовольствия. Что именно это беспокойство
определяет волю на совершение следующих друг
за другом произвольных действий, составляющих
большую часть нг.шей жизни и
ведущих нас по различным направления'! к
различным целям, я постараюсь показать как
на основании опыта, так и на основании
существа явления.
' 34. Беспокойство есть побудительная
причина действия. Когда человек совершенно
доволен своим состоянием, что бывает при
полном отсутствии всякого беспокойства,
какому трудолюбию тогда остается место,
какому действию, какой воле, кроме
направленных на то, чтобы остаться в этом
состоянии? В этом убедит каждого собственное
наблюдение. И тогда мы видим, что премудрый
наш творец, согласно нашему складу и
строению и зная, что определяет волю, вложил
в человека беспокойство, испытываемое от
голода и жажды и других естественных
желаний, которые наступают своим чередом,
для приведения в движение и определения его
воли ради сохранения самого человека и
продолжения рода человеческого. Ибо я считаю
возможным заключить, что если бы чистого
созерцания этих благих целей, к которым
приводят нас эти различные беспокойства,
было достаточно для определения воли и
побуждения нас к деятельности, то мы не
имели бы ни одного из этих естественных
страданий, а быть может, испытывали бы мало
страданий в этом мире или совсем не
испытывали их. "Лучше вступить в брак,
нежели разжигаться",- говорит св. Павел . Мы
можем видеть отсюда, что именно главным
образом влечет людей к радостям супружеской
жизни. Когда нас слегка жжет, это действует
на нас гораздо сильнее, нежели когда нас
влекут и манят более значительные
удовольствия в будущем.

303

пьяница видит и признает его и в промежутки
между часами попоек принимает решения
добиваться этого большего блага. Но как
только возвращается беспокойство изза
отсутствия привычного наслаждения, благо,
признанное за большее, теряет свою силу и
беспокойство, испытываемое в данный момент,
определяет волю к привычному действию,
которое этим самым приобретает более твердую
почву для своей победы при следующем случае,
хотя бы в то же время он давал себе тайные
обещания не поступать так больше и
Ыговорил], что это в последний раз он
совершает действие, препятствующее
достижению тех больших благ. Таким образом,
время от времени пьяница находится в
положении того несчастного, который
жаловался: "Video meliora proboque,
Deteriora sequor" 7Э. Это изречение,
признанное за истину и постоянно подтверждае304

36. Нагому что устранение беспокойства есть
nepsbii цмг к счастью. Если мы станем
доискиваться причинь столь очевидного из
опыта факта и исследуем, почем;
одно только беспокойство действует на волю и
опреде ляет осуществляемый ею выбор, мы
увидим, что в данньп момент мы способны
принять лишь одно решение БОЛ! к действию,
поэтому беспокойство, переживаемое нам] в
данный момент, естественно, определяет волю
для того чтобы достичь того счастья, к
которому мы стремимо всеми нашими
действиями, ибо, пока мы испытывав" какоенибудь
беспокойство, мы не можем чувствоват;

37. Потому что только беспокойство действует
в дан ный момент. Другой причиной того,
почему одно тольк беспокойство определяет
волю, может быть следующее только
беспокойство действует в данный момент, и
при роде вещей противно, чтобы то, что
отсутствует, действе вало там, где его нет.
Могут возразить, что созерцани способно
представить уму отсутствующее благо и СДЕ
лать его присутствующим. Идея его
действительно мс жет находиться в уме и
рассматриваться в качестве прг сутствующей в
нем; но ничто не может в уме в качеств
наличного блага уравновесить устранение
испытываемо го нами беспокойства, пока не
возбудит нашего желани и пока вызванное
последним беспокойство не получи
преобладания при определении и решении воли.
До те пор идея всякого блага в уме, подобно
другим яцея есть лишь объект пассивного
умозрения, но не действуе на волю и не
побуждает нас к деятельности; причин этого я
скоро покажу. Сколько можно найти людей,
име1 ших предложенные уму яркие
представления неизъясш мых небесных
радостей, признававшихся ими и за во;
можные и за вероятные, которые тем не менее
вполн довольствуются своим счастьем на этом
свете. Поэтом волю этих людей определяет в
свою очередь преобладай

38. Потому что не все признающие возможность
небесных радостей добиваются их. Если бы
воля определялась намерением приобрести
благо сообразно тому, кажется ли оно
разумению большим или меньшим (а так обстоит
дело со всякими отсутствующими благами, и к
этому и этим, по общепринятому мнению, якобы
побуждается воля), то я не понимаю, каким
образом она могла бы отказаться от
бесконечных и вечных небесных радостей,
однажды предложенных и признанных
возможными. Если только все отсутствующие
блага, которыми одними лишь, как думают,
после их представления нам и усмотрения их
нами, определяется воля, приводящая нас
таким образом к действию, лишь возможны, но
не безусловно достижимы, то неизбежно, чтобы
бесконечно большее возможное благо регулярно
и постоянно определяло волю во всех
направляемых ею чередующихся действиях. В
таком случае мы постоянно и неуклонно
держались бы пути к небу, никогда не
останавливаясь и не направляя своих действий
к другой цели, ибо вечное состояние будущей
жизни имеет бесконечный перевес над
ожиданием богатства, почестей или какогонибудь
мирского удовольствия, которое мы
можем себе представить, хотя бы и считали
последнее более достижимым: ничто из
будущего не находится еще в нашем обладании,
и, таким образом, даже упование на последнее
могло бы обмануть нас. Если бы ожидаемое
большее благо действительно определяло волю,
то такое большое благо, однажды
представившись, не могло бы не овладеть
волей и не направлять ее твердо к поискам
этого бесконечно большего блага, никогда не
выпуская его из виду, ибо воля, имея власть
над мыслями и управляя ими точно так же, как
и другими действиями, в таком случае
сосредоточила бы размышление ума на этом
благе.

[38(6) 74.] Но никаким сильным беспокойством
никогда не пренебрегают. Таково было бы
состояние ума, таково было бы постоянное
стремление воли во всех ее решениях, если бы
она определялась тем, что рассматривается и
ожидается в качестве большего блага. Но что
это не так, очевидно из опыта: мы часто
пренебрегаем благом, признанным нами за
бесконечно более высокое, ради того, чтобы
удовлетворить непрерывное беспокой"

39. Желание сопутствует всякому
беспокойству. До сих пор я приводил в пример
главным образом беспокойство желания в
качестве того, что определяет волю, ибо оно
является главным и наиболее чувствуемым;
воля редко управляет каким-нибудь действием,
и не совершается ни одно произвольное
действие, не сопутствуемое некоторым
желанием. В этом, на мой взгляд, и
заключается причина, почему так часто
смешивают волю с желанием. Но мы не должны
считать совершенно исключенным из данной
категории то беспокойство, от которого
образуется большинство других страстей или
по крайней мере которое сопутствует им.
Отвращение, страх, гнев, зависть, стыд и т.
д. также имеют свое беспокойство и тем самым
оказывают воздействие на волю. В жизни и на
практике едва ли какая-нибудь из этих
страстей бывает простой и обособленной,
совершенно не смешанной с другими, хотя в
разговоре и при размышлении они носят
обыкновенно название той страсти, которая
всего сильнее и яснее действует в данном
состоянии ума. Более того, мне кажется, что
едва ли можно найти какую-нибудь страсть, не
связанную с желанием. Я уверен, где есть
беспокойство, там есть и желание, ибо мы
постоянно желаем счастья, а насколько мы
чувствуем какое-нибудь беспокойство,
настолько же, наверное, -мы нуждаемся в
счастье, даже по собственному нашему мнению,
каково бы ни было в других отношениях наше
состояние и положение. Кроме

307

40. Определяет волю, естественно, наиболее
гнетущее беспокойство. Но так как в этом
мире нас осаждают различные беспокойства и
возбуждают разные желания, то следующим
вопросом, естественно, будет, какое из них
имеет первенство в определении воли к
ближайшему действию. Ответ будет такой:
обыкновенно наиболее гнетущее из тех,
которые считаются могущими быть
устраненными. Так как воля есть сила,
направляющая наши деятельные способности к
некоторому действию для некоторой цели, то
она никогда не может быть побуждена к тому,
что в данное время считается недостижимым.
Это значило бы предполагать, будто разумное
существо умышленно действует только с той
целью, чтобы понапрасну трудиться, ибо
только такой смысл может иметь работа над
темм что считается недостижимым. Поэтому
даже очень большое беспокойство не
возбуждает воли, если признается
неисцелимым; в этом случае оно не побуждает
нас к деятельности. Но если не считать его,
наиболее важное и сильное беспокойство,
испытываемое нами в данный момент, есть то,
что обыкновенно определяет волю к
последовательному ряду произвольных
действий, составляющих нашу жизнь. Самое
сильное беспокойство в данный момент есть
побуждение к действию, которое чувствуется
постоянно и в большинстве случаев определяет
волю в ее выборе ближайшего действия. И мы
должны помнить, что собственный и
единственный объект воли составляют
некоторые наши действия, и ничего более; ибо
своим хотением мы не получим ничего, кроме
действия, которое в наших силах; действием
ограничивается акт воли и не простирается
дальше.

41. Всякий жаждет счастья. Если, далее,
спросят, что возбуждает желание, я отвечу:
счастье, и только оно. "Счастье" и
"несчастье"-вотназвания двух
противоположностей, крайних пределов которых
мы не знаем;

308

42. Что такое счастье? Счастье в своем
полном объеме есть наивысшее удовольствие, к
которому мы способны, а несчастье -
наивысшее страдание. Низшая ступень того,
что можно называть счастьем, есть такая
степень свободы от всякого страдания и такая
степень испытываемого в данный момент
удовольствия, без которых нельзя быть
довольным. Теперь, так как удовольствие и
страдание вызываются в нас воздействием
некоторых предметов на наш ум или на наше
тело и в различной степени, то все имеющее
способность вызывать в нас удовольствие мы
называем благом, а все способное вызывать в
нас страдание - злом, только потому именно,
что это способно вызывать в нас удовольствие
и страдание, в которых и состоит наше
счастье и несчастье. Далее, хотя все
способное вызывать некоторую степень
удовольствия само по себе есть благо, а все
способное вызывать некоторую степень
страдания само по себе зло, однако часто
случается нам не называть их так, когда они
вступают в соперничество с чемто более
значительным в том же роде, потому что при
этом соперничестве справедливо входят в
расчет также и степени удовольствия и
страдания. Поэтому при надлежащей оценке
того, что мы называем благом и злом, мы
найдем многое зависящим от сравнения, ибо
причина каждой меньшей степени страдания,
так же как причина всякой большей степени
удовольствия, имеет характер блага, и
наоборот.
43. Какое благо желательно, какое нет? Хотя
в этом состоит то, что называется благом и
злом, и хотя всякое благо есть собственный
предмет желания вообще, однако не всякое
благо, даже когда видят его и признают
таковым, необходимо вызывает желания у
каждого отдельного человека, а только та
сторона или та доля блага, которая
признается составляющей необходимую часть
его счастья. Всякое другое благо, как бы ни
было оно велико

44. Почему не всегда желают наивысшего
блага? Мне кажется, каждый может заметить и
у себя и у дру310


гих, что явно большее благо не всегда
возбуждает человеческие желания
соответственно той величине, которая
представляется или признается за ними, между
тем как малейшая неприятность беспокоит нас
и заставляет работать, чтобы избавиться от
нее. Причина этого ясна из самой природы
нашего счастья и несчастья. Всякое наличное
страдание, каково бы оно ни было, составляет
часть нашего наличного несчастья; но не
всякое отсутствующее благо составляет во
всякое время необходимую часть нашего
наличного счастья, и отсутствие его не
составляет части нашего несчастья. Иначе мы
были бы постоянно и бесконечно несчастны,
потому что существует бесконечное число
степеней счастья, не находящихся в нашей
власти. Поэтому, раз всякое беспокойство
устранено, умеренная доля блага в настоящем
способна удовлетворять людей, и невысокая
степень удовольствия, доставляемая рядом
обычных наслаждений, составляет счастье,
которым люди могут довольствоваться. В
противном случае не могло бы быть места
безразличным, явно пустячным действиям, к
которым так часто побуждается наша воля и на
которые мы добровольно растрачиваем такую
большую часть своей жизни; такая нерадивость
никоим образом не могла бы согласоваться с
постоянным побуждением воли или желания к
наивысшему несомненному благу. Мне кажется,
мало кому надо далеко идти, чтобы убедиться
в том, что это так. В самом деле, немного в
этом мире людей, счастье которых достигает
такой степени, что доставляет им постоянный
ряд умеренных, скромных удовольствий без
всякой примеси беспокойства; и тем не менее
они были бы очень довольны, если бы могли
навсегда оставаться здесь, хотя и не могут
отрицать, что после этой жизни возможно
состояние вечных, постоянных радостей,
далеко превосходящих все доступные в здешнем
мире блага. Более того, люди не могут не
видеть, что небесное блаженство более
возможно, чем достижение и сохранение тех
жалких почестей, богатства или удовольствий,
которых они добиваются и ради которых
пренебрегают тем вечным состоянием; но при
полном понимании этой разницы, уверенные в
возможности совершенного, прочного и
продолжительного счастья в будущей жизни, и
при ясном убеждении, что его не может быть
здесь, пока люди ограничивают свое счастье
незначительными радостями или целями этой
жизни и не делают небесные радости
необходимой частью его, их желания не
возбуждаются этим явно большим

311

45. Почему наивысшее благо, не будучи
предметом желания, не возбуждает воли?
Обычные жизненные потребности заполняют
большую часть нашей жизни беспокойством от
постоянно возвращающихся к нам голодщ жажды,
жары, холода, утомленности работой,
сонливости и т. д.; если же мы кроме
случайных бедствий присоединим сюда
надуманные беспокойства (например, жажду
почестей, власти, богатства и т. д.),
которые возбуждают в нас привычки,
приобретенные модой, примером или
воспитанием, и тысячи других беспорядочных
желаний, которые обычай сделал для нас
естественными, то мы найдем, что очень
незначительная часть нашей жизни настолько
свободна от такого рода беспокойства, чтобы
оставлять нас свободными для притягательной
силы более отдаленного отсутствующего блага.
Мы редко бываем в достаточной мере не заняты
и свободны от требований, предъявляемых
нашими естественными или усвоенными
желаниями. Волей по очереди владеют
постоянно сменяющиеся беспокойства из
запаса, накопленного естественными
потребностями или приобре...

Список страниц

• #
• 1
• 2
• 3
• ...
• 7
• 8
• 9
• 10
• 11
• 12
• 13
• 14
• 15
• 16
• 17
• 18
• 19
• 20
• 21
• ...
• 26
• 27
• 28

Закладка в соц.сетях