Жанр: Философия
Опыт о человеческом разумении
... прийтись по вкусу каждому. Так
вот какие ложные суждения мы составляем
относительно настоящего и будущего
удовольствия и страдания, когда их
сравнивают друг с другом и отсутствующее
рассматривают как будущее.
66. При рассмотрении последствий действий.
II. Что касается вещей хороших или дурных по
своим последствиям и по своей способности
доставить нам в будущем
1) когда мы полагаем, что от них не
произойдет столь уж много зла, тогда как на
самом деле произойдет; _
2) когда мы полагаем, что последствие хотя и
может быть важным, но не имеет твердой
обоснованности (certainty), так что могло бы
случиться и подругому или же его можно было
бы избежать при помощи некоторых средств,
например прилежанием, ловкостью,
использованием случая, раскаянием и т. д.
Было бы легко показать во всех подробностях,
что это ложные способы суждения, если бы
только я стал исследовать их подробнее
каждый в отдельности. Но я ограничусь только
общим замечанием, а именно что это очень
неправильный и неразумный способ действия -
рисковать большим благом ради меньшего на
основании неопределенных догадок и без
должного изучения, которое соответствовало
бы значению и важности для нас предмета и
ограждало от ошибок. По-моему, каждый должен
признать это, особенно если он рассмотрит
обычные причины такого ложного суждения, из
которых некоторые суть следующие.
II. Невнимательность. Когда человек не
замечает даже того, что он знает. Это мнимое
незнание, незнание в данное время, но оно
вводит наше суждение в заблуждение точно так
же, как и незнание другого рода. Суждение
есть, так сказать, взвешивание ценности и
определение того, на какой стороне перевес.
Если поэтому одна сторона взвешена слишком
поспешно и некоторые слагаемые, которые
должны бы были войти в расчет, не замечены и
пропущены, эта опрометчивость порождает
такое ложное суждение, которое равносильно
полному незнанию. Чаще всего причиной этого
является преобладание в данное время какогонибудь
удовольствия или страдания,
преувеличенного нашей слабой, пылкой
натурой, на которую всего сильнее действует
то, что налицо. Для того чтобы
воспрепятствовать такой опрометчивости, нам
дан разум и рассудок, если только мы
надлежащим образом будем пользоваться ими,
чтобы исследовать и наблюдать, а судить лишь
после этого. Без свободы разум был бы
бесполезен, а без разума свобода (если бы
она могла быть) не значила бы ничего. Если
человек видит, что может принести ему добро
или зло, что может сделать его сча328
68. Ложное суждение о том, что необходимо
для нaшeг счастья. Все люди желают счастья
- это несомненно Но как уже было отмечено,
люди, когда они избавлень от страдания,
склонны наслаждаться каким-нибудь легко
доступным удовольствием или тем, что обычай
сделав милым их сердцу, и удовлетворяться
этим. Счастливые они не смотрят вперед, пока
какое-нибудь новое желание возбудив в них
беспокойство, не разрушит их счастья 1 не
покажет им, что они несчастливы; до тех пор
их волд не побуждается ни к какому действию
для поисков какого нибудь другого, явного
или кажущегося блага. Так ка1 мы сознаем,
что не можем наслаждаться всеми видам] благ,
а что одно исключает другое, то мы не
направляе! своих желаний на всякое
появляющееся перед нами боль шее благо, если
не считаем его необходимым для своег
счастья; если же нам кажется, что можем быть
счастлн выми и без него, оно не трогает нас.
Это еще одна причин ложного суждения, когда
люди не признают необходимы:
для своего счастья того, что на самом деле
необходимо дл него. Эта ошибка сбивает нас с
пути как в выборе блага, которому мы
стремимся, так очень часто и в выборе средст
к его достижению, когда это отдаленное
благо. Но каки бы путем ни происходило то,
что человек упускает сво великую цель -
счастье, - вследствие ли того, что о
69. Мы можем изменить приятность или
неприятность вещей. Последний касающийся
этого предмета вопрос заключается поэтому в
следующем: во власти ли человека изменить
приятность или неприятность, сопровождающую
всякого рода действие? Относительно данного
вопроса очевидно, что во многих случаях это
во власти человека. Люди могут и должны
исправлять свой вкус, придавать его тому,
что или имеет вкус, [но], по их
предположению, [другой], или не имеет его
Ывовсе]. Вкусы ума разнообразны не менее
вкусов тела и, подобно им, также могут быть
изменены. Ошибочно думать, будто люди не
могут превратить то, что в действиях
является неприятным или безразличным, в
приятное и желанное, если только они сделают
то, что в их власти. Должное рассмотрение
сделает это в некоторых случаях, а практика,
прилежание и привычка - в большинстве
случаев. Хлебом или табаком изза
безразличия или отвращения к ним [сначала]
могут пренебрегать, хотя доказана их
полезность для здоровья 83, сперва рассудок
и размышление рекомендуют их и дают
возможность приступить к их испытанию, а
потом потребление считает или привычка
делает их приятными. Нет никакого сомнения,
что то же самое бывает и с добродетелью.
Действия приятны или неприятны или сами по
себе, или рассматриваемые как средства для
Ыдостижения] более важной и более желанной
цели. Потребление хорошо приправленного
блюда, которое приходится по вкусу человеку,
может действовать на ум самим наслаждением,
сопровождающим еду, безотносительно к другой
цели; рассмотрение удовольствия от здоровья
и физической силы, которым содействует эта
пища, способно придать ему новый вкус,
который может заставить нас проглотить
невкусное лекарство. В последнем примере
действие становится более или менее приятным
только оттого, что принимается в соображение
цель и что человек более или менее убежден в
том, что действие направлено к ней или
необходимо связано с нею. Но удоволь330
их; противоположные привычки изменят наши
удоволь ствия и придадут вкус тому, что
необходимо для нашеп счастья или
способствует ему. Каждый должен признаться
что он может так поступать. И когда счастье
потеря но и человека застигает врасплох
несчастье, он сознается что делал дурно,
пренебрегая этой способностью, и кля нет
себя за это. И я спрашиваю каждого, разве он
част так не поступал?
70. Предпочтение порока добродетели есть
очевидно ложное суждение. Я не буду больше
распространять о ложных суждениях и
пренебрежении к тому, что в власти людей и
чем они вводят себя в заблуждение. Эт
составило бы целый том, да это и не моя
задача. Но како бы ложное понятие или
позорное пренебрежение те" что находится во
власти людей, ни сталкивало их с и пути к
счастью и ни рассеивало их, как мы видим, по
стол различным дорогам жизни, несомненно,
что нравстве! ность, если она покоится на
своих истинных основав не может не
определять выбор всякого человека, которы
только захочет поразмыслить. И кто не будет
разумны существом настолько, чтобы серьезно
подумать о беск" нечном счастье и несчастье,
непременно должен винт
332
71. Краткое повторение. Заканчиваю это
исследование о человеческой свободе. Так как
я сам сначала опасался, что в том издании,
которое вышло раньше, я допустил ошибку, да
и один мой весьма благоразумный друг после
появления исследования в печати испытывал те
же опасения, хотя и не мог точно указать мне
эту ошибку, мне пришлось подвергнуть более
тщательному пересмотру эту главу. После того
как я наткнулся на очень небольшую и едва
заметную ошибку, которую я сделал оттого,
что поставил одно, повидимому безразличное,
слово вместо другого, это открытие уяснило
мне мою теперешнюю точку зрения, которую я и
предлагаю здесь, во втором издании, ученому
миру и которая вкратце состоит в следующем.
Свобода есть сила действовать или не
действовать сообразно указанию ума. Сила
направлять способности к действию в одних
случаях на то, чтобы вызвать движение, а в
других - покой, есть то, что мы называем
волей. То, что в ряду наших произвольных
действий определяет волю ко всякому
изменению действия, есть некоторое наличное
беспокойство, которое есть или по крайней
мере всегда сопровождается беспокойством
желания. Желание всегда возбуждается злом, с
тем чтобы избежать его, ибо полное
избавление от страдания составляет всегда
необходимую часть нашего счастья. Но не
каждое благо, даже каждое большее благо,
постоянно возбуждает наше желание, потому
что оно может не составлять (или не
признаваться составляющим) необходимой доли
нашего счастья, ибо все, чего мы желаем,-
это только быть счастливыми. Но хотя это
общее желание счастья действует Постоянно и
неизменно, однако удовлетворение всякого
отдельного желания может быть отложено,
чтобы не определить волю v. какомунибудь
соответствующему действию, пока мы здраво не
обсудили, составляет ли отдельное кажущееся
благо, которого мы тогда желаем, часть
нашего реального счастья, совместимо ли оно
или несовместимо с ним. Вывод нашего
суждения после этого рассмотрения и
заставляет решиться в конце концов человека,
который не мог бы быть свободным, если бы
его воля определялась чем-нибудь другим,
кроме его собственногс
72. Верные понятия о природе и границах
свободы столь важны, что, я надеюсь, меня
простят за это отступление, к которому
привела меня моя попытка разъяснить вопрос.
В этой главе о силе я, естественно,
встретился с идеями воли, хотения, свободы и
необходимости. В прежнем издании этого
исследования я изложил свои мысли по этому
вопросу согласно своей тогдашней точке
зрения. Теперь же я, как друг истины, а не
поклонник своих собственных учений,
признаюсь в некотором изменении своих
взглядов, для которого, помоему, я нашел
основание. В написанном мною в первый раз я
с беспристрастным безразличием следовал за
истиной, куда, на мой взгляд, она вела меня.
Но, не будучи ни настолько тщеславным, чтобы
воображать себя непогрешимым, ни настолько
неискренним, чтобы скрывать свои ошибки из
страха запятнать свое доброе имя, я с таким
же чистосердечным стремлением к одной только
истине не постыдился теперь обнародовать то,
что подсказало мне более строгое
исследование. Возможно, что некоторым
покажутся верными мои прежние взгляды,
другим - мои новые (как я уже убедился),
третьим - ни те ни другие. Я вовсе не буду
удивляться такому множеству различных мнений
у людей; беспристрастные и обоснованные
выводы в спорных вопросах довольно редки, а
точные выводы в отвлеченных понятиях,
особенно если они длинны, совсем не так
легки. И потому я буду считать себя немало
обязанным всякому, кто, исходя из моих или
каких-нибудь других оснований, разъяснит как
следует те трудности, которые еще могут
оставаться в этом вопросе о свободе.
Прежде чем покончить с этой главой, мы
сделаем, быть может, нечто полезное для
нашей цели и поможем себе составить более
ясные представления о силе, если постараемся
немного более точно исследовать понятие
действия. Я сказал выше, что у нас есть идеи
только двух
73. Таким образом, в кратком очерке я дал
обзор наших первоначальных идей, из которых
произошли и составлены все остальные. Если
бы я захотел рассмотреть этот вопрос как
философ, изучить, от каких причин зависят
наши идеи и из чего они состоят, то я
уверен, что все они могли бы быть сведены к
указанным немногим первичным и
первоначальным идеям, а именно к
протяженности, плотности подвижности, или
способности быть приведенными в движение
(эти идеи мы получаем от тела через
чувства), и далее к восприимчивости, или
способности восприятия либо мышления, и к
двигательной силе (motivity), или
способности приводить в движение (эти идеи
мы получаем от рефлексии над своим
собственным умом). Прошу позволения
пользоваться этими новыми словами, чтобы не
употреблять иных, двусмысленных слов и тем
самым избежать опасности быть непонятым.
Если мы присоединим к указанным идеям
существование, продолжительность и
количество (number), которые относятся п к
первому и ко второму виду, быть может, мы
получим все первоначальные идеи, от которых
зависят остальные. Ибо, мне думается, ими
можно было бы объяснить природу цветов.
звуков, вкусов, запахов и всех других наших
идей, если бы только мы обладали
способностями, достаточно острыми для того,
чтобы заметить различным образом
модифицированные протяжения и движения тех
мельчайших тел. которые производят в нас эти
различные ощущения. Но так как в мою
настоящую задачу входит лишь исследование
знания о вещах, которое ум наш, волею божьей
подготовленный к восприятию их, черпает из
идей и явлений, а также исследование того,
как ум приходит к этому знанию, то я не буду
вопреки замыслу этого "Опыта" вдаваться в
философские исследования об особеяном
строении тел и расположении их частиц,
посредством которого они способны вызывать в
нас идеи -своих
что получать эти идеи мы можем только
посредством зрения, без изучения сцепления
частей этих тел или различных форм и
движений тех частиц, которые отрываются от
тел, чтобы возбудить в нас то или другое
ощущение. Но если мы выйдем за пределы одних
только идей нашего ума и захотим исследовать
их причины, мы не сможем постичь в
чувственном объекте ничего другого,
вызывающего в нас различные идеи, кроме
различного объема, формы, числа, сцепления и
движения его незаметных частиц.
2. Они образуются умом. Опыт показывает нам,
что ум в отношении своих простых идей
совершенно пассивен и получает их все от
существования и воздействия вещей, как их
представляют ему ощущение или рефлексия, сам
не будучи в состоянии образовать ни одной
идеи. Но если мы внимательно рассмотрим те
идеи, которые я называю смешанными модусами
и о которых мы теперь говорим, то найдем,
что источник их совершенно другой. Ум часто
прилагает активную силу при образовании
таких различных сочетаний: запасшись однажды
просты338
3. Иногда они приобретаются объяснением их
имен. Теперь, конечно, когда языки
установились и изобилуют словами,
обозначающими такие сочетания, обычный
способ приобретения таких сложных идей - это
объяснение обозначающих их слов. Состоя из
сочетаний простых идей, они могут при
посредстве слов, обозначающих эти простые
идеи, быть представлены уму всякого
понимающего эти слова, даже если такое
сложное сочетание простых идей никогда не
давалось уму реальным существованием вещей.
Так человек может получить идею святотатства
или убийства через перечисление ему простых
идей, обозначаемых этими словами, никогда не
видав ни того, ни другого преступного
действия.
4. Имя связывает части смешанных модусов в
одну идею. Так как каждый смешанный модус
состоит из многих отличных друг от друга
простых идей, то кажется разумным вопрос:
откуда он получает свое единство и каким
образом такое определенное множество может
образовать только одну идею, когда это
сочетание не
5. Причина образования смешанных модусов.
Если мы немного продолжим исследование,
чтобы узнать, что заставляет людей
составлять одни сочетания простых идей в
определенные и, так сказать, установившиеся
модусы и пренебрегать другими, которые от
природы сами по себе обладают такой же
способностью сочетаться и составлять
отличные друг от друга идеи, то мы найдем,
что причина этого в цели языка. Так как язык
имеет целью обозначение или сообщение людьми
друг другу своих мыслей с возможно большей
скоростью, то люди превращают обыкновенно в
сложные модусы и снабжают именами такие
сочетания идей, которые часто употребляются
ими в жизни и разговорах, оставляя другие,
которые они редко имеют случай упоминать,
разрозненными и без имен, способных связать
их в одно целое. А в случае необходимости
они предпочитают скорее перечислять
составляющие их простые идеи, приводя
обозначающие их отдельные имена, нежели
обременять свою память умножением сложных
идей вместе с их именами, которые им
придется редко, а быть может и никогда не
придется, употреблять.
6. Почему слова одного языка не находят себе
соответствия в другом? Это показывает нам,
почему в каждом языке бывает немало
отдельных слое, которые нельзя перевести
каким-либо одним словом другого языка. Так
как различные образы жизни, обычаи и нравы
делают
близкими и необходимыми для одного народа
различные сочетания идей, которые другой
народ никогда не имел случая сделать или на
которые он, быть может, не обращал внимания,
то, разумеется, к таким сочетаниям
присоединяют имена, чтобы избежать длинных
описательных оборотов относительно
повседневно упоминаемых вещей, и таким
образом они становятся в уме отличными друг
от друга сложными идеями. Так, oaToakiauog У
греков и proscriptio у римлян суть слова 84,
которым в других языках не соответствует
вполне точно никакое слово, потому что они
обозначают сложные идеи, которых не было в
уме людей других народов. Где такого обычая
не было, там не было никакого понятия ни о
каком таком действии, никакого пользования
такими сочетаниями идей. объединенных и, так
сказать, связанных этими словами, а поэтому
в других странах не было и названий для них.
7. И языки изменяются. Отсюда мы также можем
видеть причину того, почему языки постоянно
изменяются, принимают новые и отбрасывают
старые слова. Так как перемена в обычаях и
взглядах влечет за собой новые сочетания
идей, о которых необходимо часто мыслить и
говорить, то во избежание длинных описаний к
ним присоединяются новые имена и они, таким
образом, становятся новыми видами сложных
модусов. Какое число различных идей таким
путем охватывается одним коротким звуком и
как много сберегается этим нашего времени и
дыхания, увидит каждый, кто только возьмет
на себя труд перечислить все те идеи,
которые обозначаются словами "отсрочка" или
"апелляция", и вместо одного из этих слов
применит описательный оборот для того, чтобы
объяснить комунибудь его смысл.
9. Как мы. приобретаем идеи смешанных
модусов? Итак, мы приобретаем сложные идеи
смешанных модусов тремя путями:
1) опытом и наблюдением над самими вещами.
Так, например, видя, как двое борются или
фехтуют, мы приобретаем идею борьбы или
фехтования; 2) изобретением, или
сознательным соединением различных простых
идей в уме. Кто, например, первый изобрел
книгопечатание или гравирование, имел идею
его в своем уме до того, как она когданибудь
существовала; 3) наиболее обычный
путь есть объяснение названий действий,
которых мы никогда не видели, или понятий,
которые мы не можем видеть, а также
перечисление и тем самым, так сказать,
предложение на выбор нашему воображению всех
тех идей, которые входят в эти модусы как их
составные части. Обогатив свой ум простыми
идеями посредством ощущения и рефлексии и
приобретя на практике обозначающие их слова,
мы можем благодаря этим названиям
представить другому любую сложную идею,
которую бы мы хотели сделать понятной ему,
так чтобы в ней были только те простые идеи,
которые ему известны, и чтобы он имел для
нее одно с нами имя. Ибо все наши сложные
идеи в конце концов разложимы на простые
идеи, из которых они составлены и образованы
первоначально, хотя, быть может, их
непосредственными ингредиентами, если можно
так выразиться, могут быть и сложные идеи.
Так, смешанный модус, обозначаемый словом
*ложь", образован из следующих простых идей:
1) членораздельные звуки; 2) определенные
идеи в уме говорящего;
как бы мы ни складывали и ни разъединяли их,
в конце концов их можно разложить на простые
идеи, которые составляют весь материал
нашего действительного и возможного знания
или мышления. Не будет у нас также оснований
бояться, что ум тем самым ограничивается
слишком скудным числом идей, если мы
подумаем, какой неисчерпаемый запас простых
модусов доставляют нам одни лишь число и
форма. Отсюда нам легко представить себе,
что смешанные модусы, допускающие
разнообразные сочетания различных простых
идей и их бесчисленных модусов, никак не
малочисленны и не скудны. Так что мы уже
теперь видим, что никому нет нужды
опасаться, что у него не будет достаточно
свободы и простора для парения его мыслей,
хотя они, как я утверждаю, не выходят за
пределы простых идей, полученных от ощущения
и рефлексии, и их различных сочетаний.
10. Движение, мышление и сила более всего
подвергаются видоизменениям. Заслуживает
нашего внимания вопрос, какие из всех наших
простых идей больше всего подвергаются
видоизменениям и имеют больше всего
составленных из них смешанных модусов вместе
с данными им названиями. Такими были
следующие три идеи: мышление, движение (эти
две идеи обнимают собой всякое действие) и
сила, от которой, как предполагают,
проистекают эти действия. Я повторяю, именно
эти простые идеи - идеи мышления, движения и
силы - видоизменялись больше всех других и
из их модификаций было образовано больше
всего сложных модусов вместе с данными им
именами. Так как деятельность есть самое
важное для людей и все то, с чем имеют дело
законы, то не удивительно, что различные
модусы мышления и движения обратили на себя
внимание и что их идеи были замечены и
накоплены в памяти вместе с присвоенными им
именами, без чего нельзя было бы как следует
составлять законы и подавлять порок и
беспорядок. Да и удобного общения между
людьми не могло бы быть без таких сложных
идей вместе с их именами. Потому люди и
имеют постоянные названия и предположили в
уме своем наличие постоянных идей для
модусов действии, различающихся своими
причинами, средствами, объектами, целями,
орудиями, временем, местом и другими
обстоятельствами, а также силами, способными
к этим
Итак, рассмотрим любые модусы действия,
например размышление и согласие,
представляющие собой действия ума, бег и
речь, представляющие собой действия тела.
мщение и убийство, представляющие собой
действия и ума и тела, и мы увидим, что они
лишь определенные соединения простых идей,
которые в совокупности составляют сложные
идеи, обозначаемые этими именами.
11. Некоторые слова, как будто обозначающие
действие, в действительности обозначают
только результат. Так как сила есть источник
всякого действия, то субстанции, в которых
содержатся эти силы, называются причинами,
когда проявляют эту силу в действии, а
субстанции, произведенные этим, или простые
идеи, вызванные в комнибудь проявлением
этой силы, называются следствиями.
Действенная сила (efficacy), посредством
которой производится новая субстанция или
идея, называется в субъекте, применяющем эту
силу, действием, а в субъекте, в котором
изменяется или производится какая-нибудь
простая идея,- пассивным состоянием. Хотя
эта действенная сила может быть весьма
разнообразной, а следствия - почти
бесконечными, мы все-таки, кажется мне,
можем ее представлять себе только как модусы
мышления и воли в разумных существах и
только как модификацию движения в физических
телах. На мой взгляд, я утверждаю, мы не
можем представлять себе ее чем-нибудь
другим, кроме того и другого. Я признаю,
что, помимо их, не имею никакого понятия,
никакой идеи ни о каком действии, которое
произвело -бы какое-нибудь следствие; оно
совершенно чуждо моему мышлению, пониманию и
знанию, так же не ясно для меня, как пять
других чувств или идеи цветов для слепого. И
поэтому многие слова, обозначающие как будто
какоето действие, на деле обозначают вовсе
не действие, или modus operandi86, а только
следствие вместе с некоторыми состояниями
существа, подвергающегося воздействию,
12. Смешанные модусы образуются также и из
других идей. Я думаю, мне нет нужды отмечать
здесь, что хотя сила и действие составляют
огромное большинство смешанных модусов,
обозначаемых именами и хорошо знакомых
человеческому уму и речи, однако другие
простые идеи и их различные сочетания не
исключены. Еще менее кажется мне необходимым
перечислять все установившиеся смешанные
модусы вместе с именами. Это составило бы
словарь из большинства слов, употребляющихся
в богословии, этике, праве, политике и
разных других науках. Все, что требуется для
моей настоящей цели,- это показать, какого
рода идеи я называю смешанными модусами, как
приобретает их ум и что они суть сочетания,
составленные из простых идей, получаемых от
ощущения и рефлексии. Полагаю, что я это
сделал.
СУБСТАНЦИЙ
2. Наша идея субстанции вообще. Так что,
если кто проверит себя насчет своего понятия
о чистой субстанции вообще, он найдет, что
его идея субстанции вообще есть не что иное,
как только предположение о неизвестном ему
носителе тех качеств, которые способны
вызывать в нас простые идеи и которые
обыкновенно называются акциденциями. На
вопрос "Что же такое тот предмет, которому
присущи цвета или вес?" нельзя дать другого
ответа, кроме следующего: "Плотные
протяженные части". Если же кого-нибудь
спросят: "А чему присуща плотность и
протяженность?", то он очутится в ненамного
лучшем положении, чем упоминавшийся выше
обитатель Индии, который утверждал, что мир
стоит на большом слоне, и на вопрос "На чем
же стоит слон?" отвечал: "На большой
черепахев; но, когда от него опять пожелали
узнать, что служит опорой для широкоспинной
черепахи, он ответил: "Чтото, не знаю что"
87. Вот так и мы здесь - как и во всех
других случаях, когда мы употребляем слова,
не имея ясных и отличных друг от друга идей,
- говорим, как дети, которые, если о чемнибудь
таком, чего они не знают, их спросят
"Что это такое?", сейчас же дают этот
удовлетворительный ответ, что это есть чтото.
На самом деле, и у детей, и у взрослых
такой ответ означает только то, что они не
знают, что это такое, что о вещи, которую
они, по их мнению, знают и о которой
говорят, они вообще не имеют отличной от
других идеи и что, следовательно,
относительно ее они в полном неведении.
Таким образом, наша идея. которой мы даем
общее имя "субстанция", есть лишь
предполагаемый, но неизвестный носитель тех
качеств, которые мы считаем существующими. А
так как мы воображаем, что они не могут
существовать sine re substante, "без чегонибудь,
поддерживающего их", то мы называем
этот носитель substantia, что в буквальном
смысле слова означает "стоящее под чемнибудь"
ил
...Закладка в соц.сетях
