Жанр: Философия
Опыт о человеческом разумении
...гко заметить,
что имена простых идей, как было указано
выше, менее всех других могут ввести в
заблуждение, и вот по каким причинам. Вопервых,
так как каждая обозначаемая ими идея
представляет собой лишь одно восприятие, эти
идеи гораздо легче приобрести и удержать в
памяти более ясными, чем более сложные идеи;
поэтому они не бывают столь неопределенными,
какими обычно бывают сложные идеи субстанций
и смешанных модусов, где нелегко прийти к
соглашению относительно точного числа
составляющих их простых идей и не так легко
удержать это число в памяти. Во-вторых, их
всегда относим как к сущности только к тому
восприятию, которое они непосредственно
обозначают, и именно это отношение делает
значения имен субстанций столь трудными по
природе и дает повод для стольких споров.
Люди, не употребляющие слов в превратном
смысле и не устраивающие намеренно каверзы,
на знакомом им языке редко ошибаются в
употреблении и значении имен простых идей.
Слова "белый", "сладкий", "желтый",
"горький" заключают в себе очень ясный
смысл; всякий точно понимает его или же
легко сознает, что не знает его, и
постарается узнать его. Но не с такой
достоверностью известно, какую именно
совокупность простых идей обозначают в
употреб19.
За ними следуют простые модусы. По этой
же причине имена простых модусов после имен
простых идей всего менее бывают
сомнительными и неопределенными, особенно
имена модусов формы и числа, для которых у
людей есть такие ясные и отличные друг от
друга идеи. Кто когданибудь ошибался в
обычном значении слов "семь" или
"треугольник", если он хотел понять их?
Вообще названия наименее сложных идей
каждого вида являются наименее
сомнительными.
20. Наиболее сомнительны имена очень сложных
смешанных модусов и субстанций. Поэтому
смешанные модусы, состоящие из немногих и
ясных простых идей, обыкновенно имеют не
слишком неопределенное значение. Но имена
смешанных модусов, заключающих в себе
большое число простых идей, как было
показано, имеют обыкновенно очень
сомнительное и неопределенное значение.
Имена субстанций еще более отличаются
несовершенством и неопределенностью,
особенно при философском их употреблении,
потому что они обозначают идеи, которые не
являются ни реальными сущностями, ни точными
изображениями образцов, к которым их
относят.
546
22. Это должно учить нас умеренности, когда
мы посвоему интерпретируем то, что писали
древние авторы. Так как во всех языках
значение слов сильно зависит от мыслей,
понятий и идей того, кто их употребляет, то
я не сомневаюсь, что оно неизбежно должно
быть очень неопределенным [даже] у людей
одного языка и одной страны. У греческих
писателей это так очевидно, что тот, кто
внимательно будет читать их сочинения,
найдет почти у каждого из них особый язык,
хотя слова одинаковы. Если же добавить к
этому естественному для каждой страны
затруднению различие стран и отдаленность
эпох, в которые ораторы и писатели имели
очень различные понятия, темпераменты,
обычаи, речевые украшения и обороты и т. д.
(причем каждый из этих моментов оказывал на
значение их слов свое влияние, между тем как
для нас
18 * 547
23. Книги толкователей и комментаторов
Ветхого и Нового завета также являются
очевидным тому доказательством. Хотя все
сказанное в тексте - непреложная истина,
однако читатель, право, не может не
ошибаться сильно в его понимании. И нет
ничего удивительного в том, что воля божья,
облекшись в слово, стала подвержена тем
сомнениям и неопределенности, которые
неизбежно связаны с этим способом передачи,
если сам сын божий, пока он был во плоти,
был подвержен всем слабостям и недостаткам
человеческой природы, за исключением греха.
Мы должны восхвалять его благость за то, что
он распространил во всем мире столь четкие
знаки своих дел и провидения и дал всем
людям столько света разума, что даже те, к
кому никогда не доходило его писаное слово,
не могли (когда начинали исследовать)
усомниться ни в существовании бога, ни в
необходимости повиноваться ему. Если,
следовательно, предписания естественной
религии ясны и очень понятны для всех людей
и редко оспариваются, если другие полученные
путем откровения истины, сообщенные нам в
книгах и посредством речи, подвержены
обычной и естественной для слов неясности и
трудности, то, мне кажется, в соблюдении
первых мы должны быть более старательными и
усердными, а в навязывании своего
собственного мнения и толкования вторых -
менее высокомерными, менее упрямыми и
надменными.
пенных ошибках и упущениях, вследствие
которых эти знаки становятся менее ясными и
отличными друг от друга по своему значению,
чем они должны быть по природе.
2. Во-первых, слова без всяких или без ясных
идей. Во-первых, первое и наиболее очевидное
злоупотребление этого рода состоит в
употреблении слов без ясных и отличных друг
от друга идей или, что еще хуже, знаков без
всякого значения. Такие слова бывают двух
"($.".
3. II. Есть другие, которые в своем
злоупотреблении словами идут еще дальше. Они
так мало стараются избегать слов, с которыми
в их первичном обозначении едва ли связаны
какие-нибудь ясные и отличные друг от друга
идеи, что по непростительной небрежности
часто употребляют вообще без всякого
определенного смысла слова, с которыми
правильность употребления языка связа549
4. Причина в том, что названия заучиваются
раньше,! чем относящиеся к ним идеи. Люди,
привыкшие с колыбели 1 заучивать
легковоспринимаемые и запоминающиеся словараньше,
чем они узнают или составят сложные
идеи,-' которые связаны с ними или которые
можно найти в вещах, ими, как думают,
обозначаемых, обыкновенно продолжают
поступать так всю свою жизнь; и, не давая
себе труда, необходимого для установления в
уме определенных идей, они пользуются своими
словами для обозначения тех нетвердых и
путаных понятий, какие есть _ у них,
довольствуясь тем, что употребляют те же
слова, что и другие люди, как будто самый
звук необходимо заключает в себе один и тот
же постоянный смысл. Хотя люди обычно
довольствуются этим, однако, когда в обычных
житейских обстоятельствах они желают, чтобы
их точно понимали, они делают знаки, пока их
наконец не поймут. Но, когда люди начинают
рассуждать о своих верованиях или интересах,
это отсутствие значения в их словах, явно
наполняет их рассуждение массой пустого,
непонятного шума и говора, особенно в
вопросах морали, где слова по большей части
обозначают произвольные и. многочисленные
совокупности идей, которые в природе не
связаны между собой регулярно и постоянно, и
где поэтому часто думают только о пустых
звуках или в лучшем случае связывают с ними
очень неясные и неопределенные понятия. Люди
берут те слова, которые находят в
употреблении среди окружающих, и, чтобы не
могло казаться, что они не знают, что ими
обозначается, употребляют их уверенно, не
ломая себе головы над тем, имеют ли они
какой-нибудь определенный, закрепленный за
ними смысл, причем помимо этого удобства они
достигают и другого преимущества: если они
редко бывают правы в таких рассуждениях, то
столь же редко их можно уличить в неправде.
Ибо стараться вывести из заблуждения тех
людей, у которых нет твердых понятий, все
равно что отнимать жилище у бродяги, у
которого нет определения"
5. Во-вторых, неустойчивое употребление
слов. Во-вторых, другое значительное
злоупотребление словами - это
непоследовательность в пользовании ими.
Трудно найти рассуждение по какомунибудь
вопросу, особенно по спорному, где при
внимательном чтении нельзя было бы не
заметить, что одни и те же слова (и обычно
самые важные в рассуждении, вокруг которых
вращается спор) употребляются то для одной
совокупности простых идей, то для другой, а
это и есть полное злоупотребление языком.
Слова должны быть знаками моих идей и
объяснять их другим не в силу какого-нибудь
естественного значения, но в силу
произвольного назначения. Поэтому, когда я
обозначаю ими то одно, то другое, это явный
обман и злоупотребление. Если это делается
умышленно, то это может быть только большой
глупостью или еще большей нечестностью.
Обозначать в беседах или рассуждениях одними
и теми же словами разные совокупности
простых идей было бы так же честно, как в
расчетах с другими обозначать одними и теми
же цифрами то одну совокупность единиц, то
другую (например, обозначать цифрой 3 то
три, то четыре, то восемь). Я хотел бы
знать, кто стал бы иметь дело с людьми,
которые поступали бы так в своих расчетах.
Если бы кто говорил так в торговых делах и
называл бы восемь то семью, то девятью,
смотря по тому, что для него выгоднее, его
немедленно заклеймили бы одним из двух имен,
постоянно вызывающих у людей отвращение. А в
рассуждениях и ученых спорах совершенно
такой же образ действия обычно считается
остроумием и ученостью, хотя, мне кажется,
что это большая нечестность, чем подделка
счетов при вычислении долга, и обман больше,
поскольку истина важнее и ценнее денег.
6. В-третьих, намеренная неясность,
создаваемая неверным употреблением. Втретьих,
другое злоупотребление языком
состоит в умышленной неясности, когда
употребляют старые слова в новом и необычном
значении, или вводят новые и двусмысленные
термины без определения "х, или так
соединяют слова, что можно перепутать их
обычное значение. Всего более отличалась в
этом направлении перипатетическая философия,
но и другие школы были не совсем свободны от
этого. Едва ли есть среди них такие,
которым, столкнувшись с трудностями (таково
несовершенство человеческого познания), не
7. Логика и диспуты во многом способствовали
этому. Так непременно бывает там, где
способности и ученость человека оцениваются
по его умению спорить. И если победам,
зависящим здесь более всего от изящества и
изысканности слов, сопутствует слава и
награда, то не удивительно, что применяемое
таким образом остроумие людей так
запутывает, затемняет и утончает значения
звуков, что всегда найдется что возразить
или сказать в защиту какого-либо [решения]
вопроса, ибо победу присуждают не тому, на
чьей стороне истина, а тому, за кем остается
последнее слово в споре.
8. Называя это утонченностью. Это искусство,
совершенно бесполезное и, по моему мнению,
прямо противоположное подлинным путям к
знанию, до сих пор выступало под похвальными
и почтенными названиями "утонченность" и
"проницательность"; его одобряли школы, его
поощряла некоторая часть ученого мира. И не
удивительно, что философы древности (я имею
в виду спорящих "" вздорящих философов,
которых остроумно и не без основания осуждал
Лукиан 42), а затем схоласты, стремясь к
славе и почету за свои великие и
всеобъемлющие познания, претендовать на
которые гораздо легче, чем действительно их
приобрести, нашли очень удобным прикрыть
свое невежество искусным и необъяснимым
сплетением запутанных слов и возбудить в
других восхищение к себе с помощью
непонятных терминов, которыми тем более
легко породить изумление, что понять их
невозможно. Между тем вся история
показывает, что эти глубокие ученые были не
умнее и не полезнее окружающих их людей и
принесли очень немного выгоды человеческой
жизни и тому обществу, в котором они
находились, если только не считать делом,
полезным для людей и достойным похвалы и
награды, изобретение новых слов без новых
вещей, к которым можно было бы применять их,
запутывание и затемнение смысла старых слов
и порождение таким образом всяких сомнений и
споров.
9. Такая ученость приносит очень мало пользы
обществу. В самом деле, вопреки всем этим
ученым, спорщикам, всеведущим докторам все
государства мира были обязаны мирной жизнью,
безопасностью и свободой государственным
деятелям, незнакомым со схоластикой, а
успехами в полезных искусствах -
необразованным и презренным ремесленникам (а
это кличка презрительная), Тем не менее это
искусное невежество, эта ученая галиматья в
последние века получила большое
распространение благодаря корыстолюбию и
ловкости людей, видевших самый легкий путь к
той степени влияния и власти, которой они
достигли, в том, чтобы людей деловых и
необразованных забавлять мудреными словами,
а людей остроумных и праздных занимать
запутанными спорами о непонятных терминах и
постоянно держать их вовлеченными в этот
бесконечный лабиринт. Кроме того, самый
легкий способ добиться признания или
защищать странные и нелепые учения - это
окружить их легионами неясных, двусмысленных
и неопределенных слов, благодаря которым,
однако, такие убежища похожи более на
притоны разбойников или на лисьи норы, чем
на крепости благородных воинов. И если таких
людей трудно выбить из укреплений, то не
вследствие прочности последних, а изза
терновников и шипов, изза темной чащи,
которой они себя окружают. Так как неправда
неприемлема для человеческого ума, то для
защиты нелепости остается только неi:
10. Но она портит средства познания и
сообщения. Так ученое невежество и искусство
держать подальше от истинного познания даже
любознательных людей распространилось в мире
и многое запутало, хотя претендовало на
обогащение разума познаниями. Мы видим, что
другие, благомыслящие и умные люди, которым
ни воспитание, ни природные способности не
дали такой остроты ума, могут
11. Она столь же полезна, как и
перепутывание звуков; которые соответствуют
буквам. Эти ученые люди просвеща-| ли
человеческий разум и улучшали жизнь людей в
такой же степени, как тот, кто изменил бы
значение общеизвестных: букв и благодаря
тонкой ученой изобретательности, далеко
превосходящей способности необразованных,
тупых в простых людей, показал бы в своем
способе письма, что он может ставить А
вместо Б, Д вместо Е и т. д., к великому
восхищению и выгоде своего читателя. Ставить
слово "черный", которым условились
обозначать одну определенную чувственную
идею, вместо идеи, отличной от нее или ей
противоположной, т. е. называть снег черным,
так же бессмысленно, как ставить знак А -
букву, которой условились обозначать одну
модификацию звука, производимую определенным
движением органов речи,- знаком Б, которым
условились обозначать другую модификацию
звука, производимую другим определенным
движением органов речи.
12. Это искусство внесло путаницу в религию
и правосудие. Это зло не ограничивалось
логическими тонкостями и вычурными пустыми
умозрениями. Оно вторглось в очень важные
дела человеческой жизни и общества,
затемнило и запутало существенные истины
права и богословия, внесло в человеческие
дела путаницу, беспорядок и неуверенность и
если не разрушило, то сделало в значительной
мере бесполезными два великих руководящих
принципа - религию и правосудие. К чему
послужила большая часть толкований и споров
о законах божественных и человеческих, если
не к тому, что сделала содержание их более
сомнительным и запутала их смысл? Разве
результатом этих разнообразных вычурных
дистинкций и тонких ухищрений
13. Оно не должно считаться ученостью. Я не
буду рассматривать здесь, были ли причиной
этого частные интересы этих профессий. Но я
ставлю на обсуждение вопрос: не лучше ли
было бы для человечества, которому важно
знать вещи, как они есть, и поступать, как
ему надлежит, а не тратить жизнь на то,
чтобы вести разговоры о вещах и швыряться
словами,- не лучше ли было бы, говорю я,
чтобы употребление слов сделалось ясным и
точным, чтобы язык, данный нам для
усовершенствования знаний и укрепления связи
в обществе, употреблялся не для того, чтобы
лишать истину ясности и потрясать права
народа, заволакивать туманом и делать
непонятными нормы нравственности и религию,
а если это и будет случаться, то чтобы
подобный образ действий по крайней мере не
признавался ученостью и знанием? 44
14. В-четвертых, слова принимаются за вещи.
В-четвертых, еще одно значительное
злоупотребление словами состоит в том, что
слова принимают за вещи. В некоторой степени
это касается всех названий вообще, но
главным образом названий субстанций. Этим
злоупотребляют всего более люди,
ограничивающие свои мысли какой-нибудь одной
системой и проникающиеся твердой верой в
совершенство раз принятой гипотезы; они
приходят к убеждению, что термины их секты
настолько соответствуют природе вещей, что
совершенно согласуются с их действительным
существованием. Какой питомец
перипатетической философии не считает десяти
слов, обозначающих десять категорий, в
точности сообразными с природой вещей? Какой
приверженец этой школы не убежден в
реальности субстанциальных форм,
растительных душ, боязни пустоты,
интенциональных видает Этим словам люди
научились при самом вступлении в область
знания;
понимают. Но эта тарабарщина, которая при
слабости человеческого разума так хорошо
служит для оправдания невежества людей и для
прикрытия их заблуждении," благодаря
постоянному употреблению у людей одного и
того же племени кажется самой важной частью
языка, наиболее значащей из всех его частей.
И если бы где-нибудь благодаря преобладанию
такой доктрины получили:
общее признание воздушные и эфирные повозки,
то нет сомнения, что эти термины
запечатлелись бы в человеческих умах и
настолько же укрепляли бы их убежденияотносительно
реальности подобных вещей,
насколько до сих пор достигали этого формы и
интенсиональные виды у-пер ипатетиков.
часть понятия субстанции и понятие более
смутное, так как, по моему мнению, оно
употребляется для обозначения субстанции и
плотности тела без его протяженности и
формы. Вот почему, когда мы говорим о
материи, мы всегда говорим о ней как о чемто
одном: она на самом деле ясно заключает в
себе только идею плотной субстанции, которая
везде одна и та же, везде однообразна. Раз
наша идея материи такова, мы так же мало
можем представлять себе, или говорить, или
мыслить о различных материях в мире как о
различных плотностях, несмотря на то что мы
можем и представлять себе, и говорить о
различных телах, потому что протяженность и
форма могут изменяться. Но плотность не
может существовать без протяженности и
формы;
поэтому то обстоятельство что [слово]
"материя" принимают за имя чегото реально
существующего под таким определением,
несомненно, вызвало те непонятные и
невразумительные рассуждения и споры о
"Materia pri-ma" 45, которыми полны были
головы и книги философов. В какой степени
подобное несовершенство или злоупотребление
может касаться множества других общих
терминов, предоставляю обсудить другим. Но
мне кажется, я по крайней мере могу сказать:
у нас на свете было бы гораздо меньше
споров, если бы слова принимались за то, что
они есть, [т. е.] только за знаки .наших
идей, а не за самые вещи. Ведь когда мы
спорим о термине "материя" или другом
подобном, мы на деле спорим лишь о том,
соответствует ли точная идея, которую мы
выражаем этим звуком, чемунибудь реально
существующему в природе или нет. И если бы
люди указывали, какие идеи они обозначают
употребляемыми ими словами, то при
исследовании и защите истины не было бы и
половины той неясности и тех споров, какие
бывают теперь.
17. В-пятых, обозначают словами то, чего они
не могут выразить. В-пятых, еще одно
злоупотребление словами состоит в
обозначении ими вещей, которых они вовсе
выражают или не могут выразить. Мы можем
наблюдать относительно общих имен
субстанций, лишь номинальная сущность
которых известна нам, что, когда мы вводим
из предложения и что-то утверждаем о них или
отрицаем, ) большей частью молчаливо
предполагаем или имеем в виду что они
обозначают реальную сущность определенного
вида субстанций. Когда ктонибудь говорит:
"Золото ковко", подразумевает и хочет
внушить не одно только yтвepждение ние, что
то, что я называю золотом, ковко (хотя
сущности утверждение сводится к этому), а
нечто большее а именно что золото, т. е. то,
что - обладает реальной сущностью золота,
ковко. А такое утверждение сводится тому,
что ковкость зависит и неотделима от
реальной сущности золота. Но так как человек
не знает, в чем
состоит эта реальная сущность, то ковкость
на деле связывается в его уме не с
сущностью, которой он не знает а со звуком
"золото", ее обозначающим. Так, когда мы
говорим, что "разумное существо" есть
хорошее определение человека, а "существо
без перьев, двуногое, с плоскими
18. Например, слова употребляют для
выражения реальных сущностей субстанций.
Правда, имена субстанций были бы гораздо
более полезными, а предложения с ними
гораздо более достоверными, если бы реальные
сущности субстанций были теми идеями в нашем
уме,
которые обозначаются этими словами. Но
именно изза отсутствия таких реальных
сущностей наши слова дают так мало знания
или достоверности в наших рассуждениях о
них; вот почему для того, чтобы устранить по
возможности это несовершенство, мы на
основании скрытого предположения обозначаем
словами вещь, обладающую данной реальной
сущностью, как будто мы этим скольконибудь
ближе к ней подходим. Слова "человек",
"золото" на деле обозначают лишь сложную
идею свойств, объединенных в определенном
виде субстанций; но едва ли есть люди,
которые при употреблении этих слов часто не
предполагали бы, что каждое из этих слов
обозначает вещь, обладающую реальной
сущностью, от которой зависят данные
свойства. Однако, когда мы хотим обозначить
словами нечто не входящее в нашу сложную
идею, знаком чего употребляемое нами имя
никак не может быть, это не только не
уменьшает несовершенство наших слов, но, как
явное злоупотребление, даже увеличивает его.
19. Поэтому мы считаем, что не всякое
изменение в нашей идее субстанций изменяет
вид. Это объясняет нам, почему в смешанных
модусах при устранении или изменении какойнибудь
идеи, входящей в состав сложной идеи,
ее признают другой, т. е. идеей другого
вида, как это очевидно из идеи нечаянного
убийства, непреднамеренного убийства,
преднамеренного убийства, отцеубийства и т.
д. Причина здесь в том, что сложная идея,
обозначаемая данным именем, есть в одно и то
же время и реальная и номинальная сущность;
и данное имя не приписывают, хотя бы и
скрыто, никакой другой сущности. Не то с
субстанциями. Так, хотя один человек
включает в свою сложную идею, называемую
золотом, то, что другой исключает, и
наоборот, но люди обыкновенно не считают,
что от этого изменяется вид, потому что в
уме своем они тайно относят это название к
реальной неизменной сущности какой-нибудь
существующей вещи, от которой зависят данные
свойства, и считают его связанным с ней. Про
того, кто присоединяет к своей сложной идее
золота идеи [химической] устойчивости, или
растворимости в царской водке, которых он
раньше не включал в нее, не думают, что он
изменил вид, а считают, что у него лишь
более совершенная идея благодаря
присоединению другой простой идеи, на деле
всегда связанной с остальными, из которых
состояла его прежняя сложная идея. Но такое
отнесение имени к вещи, идеи которой у нас
нет, не только не приносит никакой помощи,
но даже спое бствует
20. Причиной злоупотребления является
предположение, что природа всегда действует
одинаково. По моем мнению, очень сильно
склоняет людей заменять названия ми реальные
сущности видов упомянутое выше предположение,
что природа при образовании вещей
действует' по правилам и устанавливает для
каждого из этих видов пределы, давая
совершенно одинаковое реальное внутреннее
строение каждой особи, которую мы причисляем
к виду под одним общим названием. Между тем
всякий, кто наблюдает их различные качества,
едва ли может сомневаться в том, что многие
особи, которым дано одно имя, по своему
внутреннему строению так же отличаются друг
от друга, как и те, что обозначаемы
различными видовыми именами. Как бы то ни
было, изза предположения, что одно и то же
видовое имя всегда сопровождает совершенно
одно и то же внутреннее строение, люди легко
принимают эти имена за представителей этих
реальных сущностей, хотя на деле они
обозначают лишь сложные идеи, которые
имеются в уме тех, кто их употребляет. Так
что, если можно так выразиться, люди
обозначают одну вещь, но считают ее за чтото
иное либо подставляют ее вместо чегото
иного; имена же при такого рода употреблении
не могут не порождать в рассуждениях большую
неясность, особенно у людей, основательно
впитавших в себя учение; о субстанциальных
формах, которыми, по их твердому убеждению,
определяются и различаются разные виды
вещей.
21. Это злоупотребление заключает в себе два
ложных предположения. Но как бы ни было
неразумно и нелепо обозначать нашими именами
идеи, которых у нас нет, или (что одно и то
же) сущности, которых мы не знаем, так как
обозначающие знаки, для всякого скольконибудь
размышляющего об употреблении слов
людьми очевидно, что нет явления более
обычного. Когда ктонибудь спрашивает,
человек или нет тот или иной видимый им
предмет, положим обезьяна или урод, ясно,
что вопрос не в том, соответствует ли данный
единичный предмет сложной идее, выражаемой
словом "человек", а в том, заключает ли он в
себе реальную сущность вида вещей, который,
по его мнению, обозначается словом
"человек". В таком употреблении имен
субстанций заключаются следующие ложные
предположения:
во-первых, будто есть некоторые определенные
сущности, согласно которым природа создает
все единичные вещи и по которым они
разделяются на виды. Что каждая вещь имеет
реальное строение, которое делает ее тем,
что она есть, и от которого зависят ее
воспринимаемые чувствами качества, это
несомненно. Но я думаю, выше было доказано,
что это не определяет ни нашего различения и
распределения видов, ни пределов для их
имен;
22. В-шестых, предположение, что слова имеют
определенное и очевидное значение. В-шестых,
есть еще другое злоупотребление словами,
более распространенное, но, быть может,
обращавшее на себя меньше внимания. Оно
состоит в том, что изза долгой и
естественной привычки связывать со словами
определенные идеи люди склонны считать связь
между словами и значением, в котором они
употребляются, столь тесной и необходимой,
что совершенно уверены, что нельзя не
понимать их смысл и поэтому следует
удовлетв
...Закладка в соц.сетях
