Жанр: Философия
Истина, или истинная система.
...далеко не совершенный пример
того состояния, в каком мы бы тогда находились.
Для перехода к состоянию нравов нам пришлось бы не только сжечь все наши книги,
документы и бумаги, но и уничтожить все то, что мы именуем прекрасными
произведениями искусства [29]. Жертва эта была бы, несомненно, велика, но
принести ее необходимо, ибо зачем сохранять памятники, которые тогда были бы
совершенно не нужны и, свидетельствуя нашим потомкам об уровне
202
нашего духовного развития, вместе с тем выявляли бы и наше безрассудство, больше
того, вредили бы полезной задаче - сделать для них чуждым всякое представление о
наших нравах? Этим я задеваю воззрения части людей, почитаемых наиболее
выдающимися, тех, кого называют просвещенными людьми, того небольшого слоя,
который - будучи весьма отличен от народа, над которым он властвует, извлекая из
него средства существования и предметы удобств и роскоши, - считает, что духовно
стоит намного выше, чем народ. Но он не в состоянии отрицать то, что я здесь
утверждаю, а требуемая мною жертва вытекает из того, что я утверждаю.
Чем глубже вдуматься, тем явственнее видно, что даже наши книги по физике и по
метафизике, которые мы наиболее высоко ценим, существуют, подобно всем остальным
книгам, лишь ввиду отсутствия истины, лишь ввиду нашего глубокого невежества и
его печальных последствий, и в них не было бы никакой нужды в состоянии нравов,
потому что практика отцов составляла бы, подобно тому как это имеет место у
наших ремесленников и землепашцев, постоянно открытую для их детей книгу, а
также потому, что не было бы нужды в записях для передачи такой
совершенствующейся практики.
Наши книги, заметим здесь, нуждались в появлении такой книги, которая доказывала
бы, что они излишни и что она сама стала бы излишней, как только люди
просветились бы ею. А так как книга эта не могла возникнуть без них, то отсюда
следует, что мы не могли бы получить недостающие нам познания иначе, чем путем
усвоения предшествующих ее написанию нелепых и излишних познаний.
Был бы ли я в состоянии размышлять и составить все эти рассуждения без всего
того, что я видел, читал и слушал противного здравому смыслу, без всех
противоречий, мною подмеченных в нашем образе мыслей и действий? Люди ни в чем
между собою не согласны, даже в оценке их собственного интеллекта и познаний,
которыми они столь тщеславятся. По одному, впрочем, поводу они обычно проявляют
согласие - по поводу их глубокого невежества и того, что они чрезвычайно
несчастны один из-за другого. И действительно, это и есть единственный вопрос,
по которому они могут быть согласны между собою в том состоянии, в каком они
живут.
Неведению нашему о сущности вещей пытались помочь всякого рода опытами и
наблюдениями, высочайшей геометрией, обширнейшей эрудицией, упорнейшей работой
на поприще наук и искусств. И в этом жестоко ошиблись: если верно, что все это,
дающее нам столь высокое и столь ошибочное представление о себе самих, имело
место лишь на почве указанного невежества, и если бы последнее было преодолено,
то не было бы более и речи обо всем этом [o].
o Есть ли такой человек - если он только кинет взгляд на массу наших бедствий и
увидит, что поверхность земного шара представляет собой лишь амфитеатр, на
котором слабый почти всегда погибает под натиском сильного, а сильный и сам не
находится в безопасности, - есть ли, спрашиваю я, такой человек, который мог бы
вменить мне в вину стремление разделаться с нашим невежеством, больше того,
который мог бы не рукоплескать этому стремлению?
К чему сводятся разумные потребности человека, если не к тому, чтобы вместе со
своими ближними составлять надежное содружество, жить в здоровой и приятной
местности, пользоваться скромным помещением и ночлегом, быть умеренно занятым
полезным трудом и несрочным трудом, иметь всегда чем питаться, с кем
наслаждаться и во что одеваться? Все выходящее за пределы этих потребностей, а
также все изощрения, нами прилагаемые для их удовлетворения, составляют
губительный для нас излишек. Если верно, что жизнь человеческая длилась некогда
так долго, как о том пишут, то причиной этой долговечности могла быть лишь
простота тогдашних нравов и образа жизни. Но насколько эта простота была еще
далека от простоты истинных нравов!
Очутившись под их властью, где мы не знали бы ни приказов, ни повиновения, мы
проводили бы дни наши в изобилии необходимого, без твоего и моего, в труде, но
не утомительном, с удобствами при малых затратах, скромно, но без отвращения, в
наслаждениях без пресыщенности, в здоровье, но без врачей, в долголетии без
дряхлости, в дружбе без отдельных связей [30], в обществе, но без того, чтобы
друг друга остерегаться, без коварных превратностей, столь обычных в нашем
кругу, в однообразии без скуки, в покое без тревог или каких-либо душев204
ных забот, не опасаясь утратить наше состояние, не боясь очутиться в худшем
положении и не желая быть в лучшем и не завидуя ввиду господствующего равенства
участи наших ближних. Природу мы изучали бы постольку, поскольку нам было бы
необходимо ее знать, поскольку этого требовали бы наши интересы, да и тогда мы
стали бы ее изучать лишь по наименее удаленным от нас предметам, наиболее нам
доступным и аналогичным нашей личности. Каждый из нас способствовал бы
удовлетворению общих нужд общества, которые составляли бы единственный предмет
наших занятий, и все роды занятий более или менее одинаково подходили бы для
каждого из нас, так как они были бы простыми и нисколько не изощренными. Каждый
человек был бы в состоянии все делать и переходил бы от одного вида труда к
другому, и таким образом безрассудное и пагубное разделение людей на различные
сословия было бы совершенно уничтожено, так как оно было бы отменено даже в
сфере полезных занятий.
Не пользовались бы удовольствиями и преимуществами, какими мы пользуемся в нашем
цивилизованном обществе лишь потому, что они созданы этим безрассудным
обществом; не испытывали бы впечатлений от театральных зрелищ, вызывающих
истерические порывы смеха и плача [р] и сильные нервирующие нас страсти, дающие
нам слишком острые наслаждения; не было бы ярких, но мимолетных ощущений
счастливого любовника, героя-победителя, достигшего своей цели честолюбца,
увенчиваемого художника, скряги, взирающего на свои сокровища, великого мира
сего, напыщенного своими званиями и происхождением; не заводили бы себе
очаровательных женщин, роскошных дворцов, великолепных убранств, чарующих садов,
парков, обширных аллей; не было бы
р При состоянии нравов не плакали бы и не смеялись бы. На всех лицах написан был
бы ясный вид довольства, и, как я уже говорил, почти все лица имели бы почти
один и тот же вид. В глазах мужчины любая женщина чрезвычайно походила бы на
других женщин, и любой мужчина - на другого мужчину в глазах женщин. И столько
же по этой причине, сколько по множеству сопряженных с ней других причин, ничто
не препятствовало бы взаимному сближению всех мужчин и женщин. Отрицать эту
истину или сомневаться в ней возможно только, перенося в состояние нравов
представления о состоянии законов или о состоянии дикости.
изысканных блюд, драгоценных украшений, застекленных карет и пр., то есть
предметов, составляющих не столько счастье своих обладателей, сколько несчастье
тех, кто их лишен. Но все эти кажущиеся преимущества и наслаждения, выходящие за
пределы подлинных потребностей человека и тем самым влекущие за собою так много
горечи и отвращения, были бы с лихвой возмещены значительно более реальными и
долговечными и гораздо более ценными преимуществами и наслаждениями. Отсутствие
их, впрочем, не причиняло бы никаких страданий, ибо о них никто не имел бы ни
малейшего представления.
При состоянии нравов люди не были бы разделены, как у нас, на различные семьи, и
дети не принадлежали бы в отдельности тем или иным мужчине и женщине [31], а
всей семье, заключенной в каждом естественном человеческом жилище, то есть в
каждом поселении. В своих ближних каждый видел бы лишь равных себе, лишь людей,
которым общество дает столько же, сколько дает ему. Следовательно, не было бы ни
честолюбия, ни соперничества [q], ни ненависти, ни преступлений, всегда и
необходимо порождаемых излишками, имеющимися у одних, и недостатком - у других.
Каждый ощущал бы лишь потребность способствовать благу равных ему, заботясь о их
благе - заботиться о своем собственном и разделять с ними полезные для общества
труды.
q При состоянии нравов соперничества не было бы ни в чем. Это надобно заметить,
чтобы составить себе правильное представление об этом состоянии.
Женщины, повторяю, являлись бы общим достоянием для мужчин, как мужчины - для
женщин, и из этого не вытекало бы неприятностей или поводов к раздорам. Ибо
именно тем, что в действительности существует как раз обратное, то есть тем, что
в столь существенном отношении сохранилось еще твое и мое, и обусловливаются
часто все столкновения, которыми кишит история всех стран и всех народов и
которые мы видим так часто, что почти не обращаем на них внимания. Однако для
того, чтобы ясно представить себе преимущества общности женщин, а также понять,
каким средством для достижения мира и еди206
нения оно было бы для нас, не следует - скажу еще раз - рисовать себе людей
такими, каковы они теперь, а какими они были бы, если бы такая общность уже у
них существовала. Иными словами, их следует представлять не с их внешними
настроениями, проистекающими из существования твоего и моего, а с настроениями
противоположными.
Невозможно вообразить - и не мне его изобразить - то безрассудство, какое
состояние законов заставляет нас вносить во все, что имеет отношение к любовному
влечению, тем, что оно налагает запреты на это влечение. И одна лишь трудность
представить себе это может отдалить нас от веры в то, что когда-либо наступит
такое состояние человеческого общества, при котором удовлетворять это влечение
будет столь же просто, как удовлетворять потребность в еде, питье или сне.
Почему-то склонны думать, что при состоянии нравов мужчины так же стали бы
вырывать друг у друга женщин, как при состоянии законов или при состоянии
дикости. Между тем думать так имеется тем меньше оснований, чем более сильными
представляются доводы в пользу такого предположения. Об остальных земных благах
нужно сказать то же самое. Но почему же из кажущейся силы доводов относительно
собственности я делаю обратное заключение, подрывающее наши расчеты на нее? Да
потому, что состояние дикости и состояние законов, одни только подлежащие нашему
чувственному познанию, полностью противоположны состоянию нравов.
Общность женщин является столь же необходимым звеном в цепи нравов, основанных
на уничтожении твоего и моего, как их необщность - в цепи, основанной на твоем и
моем. Ибо какая это была бы непоследовательность, раз речь идет об уничтожении
твоего и моего, а следовательно, и всех законов - не уничтожить их во всех
отношениях и исключить отсюда женщин, особенно их, созданных для того, чтобы
доставлять нам наиболее доступные наслаждения, удовлетворять одно из сильнейших
и естественнейших наших влечений, продолжать наш род, жить вместе с нами и
содействовать в меру их возможностей и для собственного их удовлетворения не
раздорам, что они до сих пор постоянно делали в силу распространявшегося на них
твоего и моего, а сплочению нас друг с другом. Это сплочение привело бы и к
столь недостающему им единению их между собою, ибо они, как женщины, разъединены
между собою вследствие тех же причин, которые побуждают их разъединять нас.
Выполняемая ими работа отличалась бы от труда мужского, но все вместе жили бы
сообща под обширными кровлями величайшей прочности, расположенными столь
благоприятно, как пожелали бы того сами обитатели, которым предоставлялось бы
заселять лишь наиболее благоприятно расположенные участки земли. Каждая из этих
обширных кровлей вместе с кровлями скотных дворов, амбаров и складов образовала
бы либо на развалинах наших городов [32], либо в чистом поле то, что мы называем
поселком, а все поселки ввиду близкого соседства взаимно помогали бы друг другу
и сообща владели бы некоторыми объектами, как, например, мельницами и кузницами,
никогда не вступая в споры по поводу угодий или чего-либо иного. И
действительно, какой мог бы быть повод к спорам в состоянии равенства, при
котором у них имелось бы в изобилии все, что требуется не только для
удовлетворения даже наименее благоразумных животных нужд и потребностей, но и
для удобнейшей, хотя и без изнеженности, жизни. Какой повод мог бы быть для
споров в состоянии, при котором человеку ни в чем не пришлось бы завидовать
другому; при котором женщины, бесспорно более здоровые, лучше сложенные и
гораздо дольше сохраняющие молодость, чем наши женщины, доставляли бы - притом
без всякой скрытности, не слывя ни красивыми, ни безобразными, ни принадлежащими
одному больше, чем другому, - всегда доступное наслаждение, которое никогда не
сопровождалось бы ощущением отвращения; при котором никто не знал бы ничего
лучше родного поселка, ничего лучше общества людей, привычных ему с самого
рождения [r]; где все, наконец, пребывали бы в состоянии такого единения, что
никому не приходило бы на ум отдаляться от другого, даже если бы этот другой
причинил ему какое-либо ранение или переломал руку или ногу, так как подобные
случайности не могли бы произойти иначе, чем по неосмотрительности.
r Если бы даже один поселок оказался расположенным более благоприятно, чем
другой, он все же не был бы обременен лишними обитателями. Всякий оставался бы в
родном поселке: на этот счет существовало бы молчаливое соглашение.
Неизвестны были бы ни культ, ни подчинение, ни войны, ни политика, ни
юриспруденция, ни финансы, ни вымогательства, ни торговля, ни обман, ни
банкротство, ни всякого вида игры, ни воровство, ни убийство, ни зло моральное,
ни уголовные законы. Все без исключения искусственные страсти, все извращенные
вкусы и разного рода безрассудства остались бы неизвестными, а естественные
влечения, постоянно мудро умеряемые, никогда не переходили бы пределов,
диктуемых благоразумием, а также интересами нашего здоровья п долголетия.
Мы все управляли бы собою, как одинаково просвещенные истиной мужчины и женщины
стали бы собою управлять, если бы оказались перенесенными на пустынный остров
или в необитаемую землю и снабженными всем необходимым для добывания себе
пропитания. Но пусть вообразят только мужчин и женщин, таким образом
перенесенными, и сразу же увидят, насколько они отличались бы от того, чем они
вынуждены были быть ранее, с каким восторгом они отреклись бы, подобно
достопамятному молодому готтентоту [33], от наших законов, наших нравов и наших
обычаев. Такими были бы мы все без исключения, если бы только выявленная истина
произвела свое действие в наши дни. Пусть вообразят затем потомство этих мужчин
и этих женщин, и тогда увидят нас такими, какими были бы мы ныне, если бы отцов
наших осветил факел истины, ибо между людьми и их потомством необходимо имелась
бы разница, так как нынешнее состояние гораздо основательнее исчезло бы из
сознания их потомства, чем из сознания людей, в нем рожденных и при нем живших.
Однако что за наслаждение было бы для этих благоразумных мужчин и женщин
сравнивать их новоявленную свободу, их покой, безопасность, единение и равенство
с рабством, тревогой, беспокойством, душевными страданиями, разъединением и
неравенством их прежней жизни! Они испытывали бы такую же радость, как человек,
выздоравливающий после продолжительной болезни на одре страданий или
освобожденный от длительного заключения в оковах. Это неприменимо, могут мне
сказать, к великим мира сего, к баловням счастья. Что имеются великие мира сего,
я знаю, но где счастливцы? А если они
и есть, то среди знати ли нужно их искать? При наших нравах, бесспорно,
существуют люди, рожденные в более счастливой среде или такие, которым все в
жизни улыбается больше, чем другим. Но и их счастье может почитаться счастьем
лишь по сравнению с участью их ближних, а никак не по сравнению с благополучием
при подлинно общественном состоянии. Нет среди них ни одного, кто не
почувствовал бы, вкусив все, опустошенности и не согласился бы с печальной
истиной, что в жизни приходится мгновение наслаждения покупать ценой многих
горестей и что во всем горести превосходят наслаждения.
В состоянии нравов всякий следовал бы своим склонностям. Но и склонности - все,
впрочем, почти одинаковые - подчинены были бы здравому смыслу и соответствовали
бы общественной гармонии. Царствовало бы полное доверие. Не знали бы ни
сдержанности, ни иных добродетелей этого рода, порождаемых, подобно
противоположным им порокам, лишь недостаточной близостью между нами, взаимным
недоверием, господствующим между нами благодаря нашим нравам. Это-то столь
обоснованное недоверие и принуждает нас всех носить личины и, никогда не
переставая существовать в силу постоянного противоречия между нашими
склонностями и нашими законами, непрестанно держит нас в принуждении и
стеснении.
Закон, называемый нами естественным, был бы там лишь тем общественным законом,
какой всегда предугадывался, хотя и не был ясно виден [s], лишь тем законом
равенства и единения, к какому нас приводит здравая метафизика, следовать
которому нам повелевает и наш личный и всеобщий интерес и от которого
отклониться мы не можем, не удаляясь от благоденствия, не вызывая морального
зла.
s Естественный закон, взятый в строго метафизическом смысле, - это такой закон,
самая мысль о нарушении которого представляется нам нелепой. Это склонность
всякого существа к равенству, к единению, к совершенству Всего. Естественный
закон, взятый в строгом моральном смысле, есть эта склонность, направленная в
человеке так, чтобы послужить на общее благо, иначе говоря, так, чтобы
склонность каждого была вместе с тем и склонностью всеобщей. Когда в наиболее
существенных отношениях наша склонность приобретет такой характер, задача будет
выполнена и все мы будем всецело довольны друг другом.
Протекая вне власти законов, за исключением этого закона, который даже не был бы
законом в нынешнем смысле, ибо он поставлен был бы прямым и здравым общественным
смыслом над самим собою, все дни походили бы один на другой. Все вставали и
ложились бы спокойными, довольными и самими собою, и своими ближними, постоянно
удовлетворенными своим положением, которое не преминуло бы вскоре восхитить и
нас, несмотря на усвоенные нами нравы и привычки, если бы оно внезапно было
введено у нас. Ибо, скажем еще раз, именно такое состояние нам и мерещится, как
наиболее желательное, как наиболее искомое, и оно-то и служит нам бессознательно
объектом сравнения, когда мы выносим отрицательные суждения о нашем состоянии,
когда мы называем наше состояние развращенным, жалуемся на него, проклинаем его,
- а мы все это делаем в большей или меньшей степени, вслух или втихомолку [t].
t При наших нравах лучшее и разумнейшее поведение - это постоянно казаться
довольным своим уделом, но, к несчастью, только казаться и можно. Взываю к
совести разумнейших людей - они не назовут себя несчастными. Но спросите у них,
счастливы ли люди вообще и не преисполнено ли все всякого рода зла и недостатков
в нашем состоянии законов, равно как и бесконечных противоречий, - и ни один из
них не преминет с этим согласиться. Отречемся же от этого состояния, а если не
от нас зависит это сделать, положимся на очевидность, которая одна в состоянии
нас к тому принудить.
Дети, за которыми был бы совершенно иной уход в первые годы жизни, чем за
нашими, которые были бы гораздо менее обременительны, воспитывались бы сами
собою, как только отняты были бы от груди. Они научились бы пользоваться руками,
хотя их тому и но обучали иначе как работая в их присутствии, и нет такой
полезной работы, не исключая и медицинской, которую каждый из них, став
взрослым, не умел бы выполнять и не выполнял бы, если бы она понадобилась на
пользу общества. Они знали бы только общество и принадлежали бы ему одному,
единственному собственнику; и они, бесспорно, рождались бы здоровыми, более
крепкими, причиняя меньше вреда матерям, и более склонными от рождения к
истинным нравам, чем мы [u].
u Дети до известной степени наследуют при рождении нечто от морали своих отцов и
матерей, от их холерического темперамента, от их мстительности, завистливости,
собственнических инстинктов и пр. А так как при состоянии нравов таких
склонностей больше не будет, то дети будут рождаться вполне приспособленными к
состоянию нравов, подобно тому как они ныне рождаются приспособленными к нашему
состоянию.
Женщины, способные кормить грудью и небеременные, без разбору давали бы детям
свою грудь. Исключительность в этом отношении, наблюдаемая в состоянии дикости,
в состоянии нравов проводилась бы еще гораздо менее строго, чем в состоянии
законов, где мы видим наемниц, питающих своим молоком кроме собственных детей
также и детей, чьи матери за деньги избавляют себя от этих трудов и забот [34].
Такого рода матерей не было бы вовсе, ибо не нашлось бы ни одной, которая своим
молоком не кормила бы либо детей, либо стариков, которые этим молоком
укреплялись бы и омолаживались. Но как же, возразят нам, неужели матери не
оставляли бы при себе своих собственных детей? Нет! Ибо к чему эта
собственность, столь часто караемая в отцах и матерях их детьми, раз не будет ни
обособленных семейств, ни отдельных жен, раз все будет общее и всякая мать
сможет найти во всех детях все то, чего она могла бы желать от своих собственных
детей, - привязанность, дружбу, даже любовь к ней [v]?
v Говорят, будто кровосмешение в первой степени противно природе. Оно всего
только противно природе наших нравов, ничего более. Сделать из него преступление
мог только закон, раз оно свойственно состоянию дикости и состоянию нравов и
действительно противоречит лишь состоянию законов.
Люди, какими я себе их рисую, любили бы друг друга в обществе по той причине,
что все существа сильны в меру их единения. Вкус к уединенной жизни, наблюдаемый
в нашем кругу, часто нами овладевающий и единственной причиной которого является
недостаток единения, гармонии, взаимосвязи, истины, общих интересов, - вкус, для
которого у людей состояния нравов не было бы никаких оснований и которого у них
не было бы. Каждый черпал бы в других сознание прочности своего положения, а
также возможность легко добывать себе все, к чему у него было бы влечение.
Они стали бы делить между собою в зависимости от возраста, сил и пола все
необходимые работы и даже оспаривать друг у друга право выполнять эти работы,
которые отнимали бы у них очень мало времени как из-за ограниченного круга их
потребностей, так и потому, что работников было бы много, ибо трудились бы все
без исключения [35]. Любовь к порядку, к убранству, к удобству и к опрятности во
всем постоянно давала бы им работу, а преимущества всегда совместной работы не
дали бы им познать отвращение и упадок духа, столь часто испытываемый нами при
наших работах.
Потребность во сне, столь могущественная над нами, почти всегда изнемогающими от
усталости или скуки, была бы у них одной из наименее сильных. Таким образом, у
них было бы значительно больше времени, чем у нас, для выполнения их трудов,
притом гораздо более легких. Они бы часто выполняли их в ночное время, особенно
работы сельскохозяйственные, когда того требовала бы жара или другие условия.
Сон их, которому они предавались бы при разумной обстановке, не обессиливал бы
их, не убивал, как нас, всегда спящих либо слишком много, либо слишком мало. Ибо
мы во всем грешим или недостатком, или излишком.
Разговорный язык в состоянии нравов легко бы усваивался, так как он был бы
несравненно менее богат и гораздо более прост, нежели язык, передающий и
преподающий нам ошибки и нелепости наших отцов. Для обучения ему детей
достаточно было бы практики, не понадобилось бы сообщать им никаких основ его и
не было бы причин заставлять их на этом языке читать и писать, ибо зачем
взваливать на них такой весьма тягостный труд, притом совершенно для них
бесполезный? Все наши писания и все наши книги существуют лишь вследствие
безрассудства наших нравов [х].
х Приходится непрестанно писать и трудиться, чтобы как-нибудь исправить
недостатки, какие влекут за собою всякого рода законы и постановления. И в
дальнейшем также придется писать и трудиться, ибо недостатки эти присущи самой
природе законов, остающихся в силе. Все в наших нравах находится под вопросом,
все еще не разграничены права королей и народов, престола и церкви. И если по
этим двум вопросам все еще не достигнута ясность, то лишь потому, что самая
основа их порочна.
Посмотри в окно!
Чтобы сохранить великий дар природы — зрение,
врачи рекомендуют читать непрерывно не более 45–50 минут,
а потом делать перерыв для ослабления мышц глаза.
В перерывах между чтением полезны
гимнастические упражнения: переключение зрения с ближней точки на более дальнюю.
Языки сами собою очистились бы от излишних для них слов [36]. А сколько
оказалось бы таких слов для людей, просвещенных истиной, которым не было бы
более повода вдаваться в рассуждения, которые не стали бы вести беседы только
для беседы, как мы это делаем, и не ведали бы ни наших искусственных страстей,
ни всего искусственного, вложенного нами в предметы нашего влечения, ни наших
суетных познаний, ни прочих наших излишеств? Желательно было бы, чтобы всюду,
где установилось бы состояние нравов, существовал и один и тот же язык. Это,
впрочем, было бы легко достижимо, так как язык тогда был бы весьма прост, а люди
сносились бы все между собою по-соседски, не будучи разделены на различные
нации. Нечего было бы опасаться, чтобы этот язык стал изменяться, чтобы он
выродился в жаргон или подлежал, подобно нашим языкам, постоянному очищению и
обогащению: он был бы стабилен и не подвержен колебаниям.
Люди при состоянии нравов понимали бы друг друга так же прекрасно, как плохо мы
друг друга понимаем теперь. У них был бы ум пос
...Поділитися у соцмережах
