Жанр: Философия
Истина, или истинная система.
...нов и открывает властителю путь к
углублению разъединения между его подданными, поскольку этого требуют его
интересы.
Разделение подданных властителя на различные сословия - основная точка опоры его
владычества; но одной этой точки опоры, как она ни сильна, недостаточно.
Необходимо, чтобы он для поддержания своей власти мог постоянно продолжать
разъединять своих подданных; это разъединение, являющееся источником власти
правителей и сановников, также разъединенных между собою, остается неизвестным
народам и почти всегда даже знати [с].
Осуждать следует не мораль властителя, раз иной у него и не может быть, а самого
властителя. Но осудить его нужно лишь для того, чтобы перейти к состоянию
нравов; ибо, пока существует состояние законов, мудрость повелевает почитать его
и повиноваться ему. То же самое нужно сказать и относительно религии и ее морали
[d].
с Я сам был при том, как после смерти всевластного министра сошлись трое главных
чиновников крупного города и показали друг другу письма от этого министра, из-за
которых они были долгие годы на ножах.
d Говоря о морали религии, я имею в виду не мораль разума, которой она
противодействует тем, что до известной степени ее принимает, а ту мораль,
которая ей свойственна.
Издавна уже ведутся разговоры о всеобщем мире [3] между властителями, и он
вполне мог бы быть осуществлен, если бы возможно было, чтобы каждому властителю
не приходилось опасаться никого, кроме соседей. Но ему приходится остерегаться
собственных подданных, от природы свободных и хотя и рожденных под игом власти,
но
168
подчиненных ей исключительно посредством насилия. Поэтому, чтобы держать их в
повиновении, ему нужны войска. Но недопустимо содержать войска явно для этой
цели, ибо, если бы цель эта стала явной, подданные чересчур ясно убедились бы в
том, что они находятся под властью насилия и что они друг друга под этой властью
удерживают. Поэтому нужно употреблять войско в действии вовне, чтобы в случае
надобности можно было употребить его внутри страны и чтобы поддерживать в нем
боевой дух, и, таким образом, властителю приходится вести войны с соседями [4].
Приведенное мною соображение - главнейшее, если не единственное, на основании
которого возможно неоспоримо утверждать, что проект всеобщего мира между
властителями является химерой [5].
У диких истоков общественного состояния воин существовал в целях общей защиты, в
те времена все были воинами под предводительством начальника. Но если с тех пор
потребность в такой защите и продолжала всегда существовать, то главным образом
потому, что в ней нуждались начальники и властители, чтобы под ее покровом
постоянно держать в боевой готовности войско, дающее им в руки силу над своими
подданными, а также для того, чтобы знать постоянно занималась военным делом.
Потребность эта непрестанно возрастала по мере того, как власть становилась все
более абсолютной.
Соображения о поддержании порядка недостаточно, чтобы позволить властителю
содержать войско в таких размерах, какие ему нужны против его же подданных,
поэтому он нуждается в предлоге защиты государства. Однако и само соображение о
порядке выдвигается исключительно в интересах властителя, ибо вся цель
поддержания порядка сводится к тому, чтобы держать народ в подчинении его власти
и в повиновении его законам [е].
е Правда, из поддержания порядка вытекает некоторое подобие порядка в наших
нравах. Иначе и быть не может, так как без этого они никак не могли бы
удержаться. Однако это подобие порядка существует только в беспорядке, в сфере
порочного в своей основе государства. Отсюда существующий ход вещей, отсюда и
неразумнейшее общественное состояние. Я имею в виду главным образом
цивилизованное общественное состояние.
Все войско является охраной властителя, по он располагает и особыми войсками для
своей личной охраны и для поддержания престижа власти, и эти-то части войск и
вызывают наибольшее возмущение, ибо в них яснее всего проявляется как его
власть, так и недоверие его к народу. По политическим соображениям он должен был
бы от них отказаться и поставить себя под защиту народа, если бы голос личной
безопасности не оказался - и не должен был оказаться - сильнее голоса политики.
Вот в действительности наш закон - закон сильнейшего как в состоянии дикости,
которое мы увековечили в этом отношении, так и в пришедшем ему на смену законе,
каковым является закон властителя, сосредоточивающего всю власть в своей особе.
Подданные одного и того же властителя редко сражаются между собою, потому что
властитель не желает, чтобы они сражались, но они причиняют друг другу гораздо
большее зло, чем сражение. А народы сражаются между собою, потому что
властителям угодно, чтобы они сражались. Спрашивается, не является ли в сущности
подобное общественное состояние совокупностью всевозможных недостатков вдобавок
к недостаткам состояния, дикости и находим ли мы в обманчивых преимуществах,
предоставляемых нам этим состоянием, возмещение связанных с ним недостатков?
Кажущееся различие между солдатом и священником по отношению к власти состоит в
том, что священник защищает властителя от его подданных, а солдат - от его
соседей. Но нужно еще раз повторить, что солдат поставлен для защиты властителя
от соседей и на вид как будто бы только для этого и поставлен, а фактически для
того, чтобы защищать его от подданных. Таким образом, в сущности солдат, как и
священник, защищает властителя от подданных [6]. Пусть же не говорят о нем, если
не уклониться от истины и не судить по одной видимости, что он существует
исключительно для защиты государства [f], для безопасности народов, пусть впредь
только и рассматривают церковь и войско как два сословия, выполняющие одно и то
же назначение, то есть являющиеся орудием властителя, направленным против его
подданных, иными словами - против самих себя.
f О военном правильнее сказать, что он на службе государевой, а не
государственной, так как хотя "государство" и означает в известном смысле
государя, который является всем, оно не выражает понятия о нации [7].
Разницу между священником и солдатом составляет лишь разница в применяемом ими
оружии. Различие это - между духовным и чувственным - может показаться
краеугольным, но оно не таково, каким кажется, так как в действительности и
духовное создано человеком и так как оно существует, лишь поскольку оно
чувственно.
По характеру своего оружия, созданного на предмет покорения ума и сердца
невежественного и порабощенного человека, церковь является главной опорой
престола; меч, которому подвластна лишь плоть, - на втором месте. Солдат обязан
уступить первенство своему сотоварищу - священнику, и властитель обязан ему
первым покровительством. По сути дела и священник, и солдат выполняют одну и ту
же службу, службу государю. Для службы королю вступают как в ряды войска, так и
в ряды духовенства. Всякая религия, проповедующая покорность властителю, хотя бы
он был и тираном, обеспечена на пути преуспеяния, какого бы характера она ни
была.
Основное начало, или Все, поскольку оно называется абсурдным именем "царя
царей", не что иное, как властитель, который является всем в нашем состоянии
законов и встречается всюду, будь то в едином лице в монархиях или во многих
лицах в республиках.
Небо - это маска, под которой церковь состоит на службе у властителя; защита
народа - маска, под которой ему служит войско; обе эти маски, наиболее
обманчивые для людей, составляя мощь церкви и войска перед лицом народов,
обеспечивают властителю основу его власти и предоставляют своим носителям
господствующее положение впереди прочих держащихся на обмане сословий, как
судейское и финансовое, которые, подобно им, существуют исключительно в силу
суверенного принципа, в силу нашего состоянии законов [g].
g Следует наносить удары либо всем основанным на обмане сословиям, как я это
здесь делаю, либо не наносить их вовсе. Мне смешно видеть, как философы,
почитающие высшее духовенство, военное и судейское сословия, набрасываются на
церковь, точно они в силах ее уничтожить, борясь с нею одной [8]. Я согласен с
тем, что она более прочих искусственно созданных сословий возмущает разум,
который она держит в подчинении вопреки всякому разуму, но так как прочие
сословия без нее существовать не могут, то, если их не трогать, нельзя трогать и
ее.
Так как положение властителя и само тоже искусственно создано, то из этого
необходимо следует, что сословия, действительно полезные и которые в разумном
общественном состоянии одни бы и имели право на существование, как пастухи,
землепашцы и мастеровые [9], занимают последнее место, позади всех искусственно
созданных сословий, и что они презреннее всех, какими они и являются при наших
безрассудных нравах.
Основу наших нравов составляет отнюдь не мораль, а политика, и эта по
необходимости порожденная духом наших законов политика развивается сама собою,
без всякого участия теории, иначе говоря, не будучи основательно известна ни
королям, ни их министрам, ни церкви, ни судейским, ни военным, ни даже
философам. Она смутно видится лишь наиболее искусным из них; на нее нападают в
деталях, не подозревая, что можно коснуться тверди ее, - до такой степени
непоколебимым представляется нам состояние законов, при котором мы появляемся на
свет.
Каким же оказалось бы - повторяю здесь выражение, которое я уже приводил самому
себе и на которое я весьма охотно дам еще раз ответ по существу, - каким же
оказалось бы завтрашнее состояние, если бы человечество сегодня сбросило иго
законов? Наступило бы состояние нравов, состояние морального равенства, ибо, как
я уже указывал, невозможно, чтобы из состояния общественного люди вновь впали в
состояние дикости, а кроме состояния дикости для человечества возможны лишь
состояние законов или состояпие нравов. Вместе с нашими моралистами будут, может
быть, наоборот, утверждать, что наступило бы состояние, при котором люди стали
бы вырывать друг у друга предметы их вожделений и резать за них друг друга, но
для такого утверждения не существует и тени основания, так как названное
состояние не было бы ни состоянием дикости, ни нашим состоянием законов, то есть
ни одним из тех двух состояний, при которых только и возможно резать друг друга.
То было бы состояние морального равенства, к которому мы все стремимся, при
котором люди, всецело преисполненные духа бескорыстия, до известной степени
свойственного некогда пер172
вым христианам и основателям монашеских орденов, не имели бы никакой
собственности и всем бы владели сообща. Я допускаю, что при ослаблении законных
уз (отсюда-то и делается неправильный вывод относительно состояния нравов) люди,
менее ими сдерживаемые, стали бы более беспорядочными. Но законы могут быть
ослаблены лишь при состоянии законов.
Таким образом, нельзя делать отсюда никаких выводов против устанавливаемой мною
истины, согласно которой люди, оказавшись вдруг без законов, необходимо
очутились бы в состоянии нравов, в состоянии морального равенства. Вот какими
нужно представить себе людей вне состояния законов и какими их себе еще никогда
не представляли. Такая точка зрения наряду с установленными уже положениями, на
которых она основана, должна подтвердить умонастроение, отвергающее всякие
законы, каким бы возмутительным оно на первый взгляд ни казалось.
Говорят [10], что в состоянии дикости люди убивали друг друга, лишь бы вырвать
друг у друга вожделенные предметы. Но предметы эти были чересчур просты,
чересчур ограниченны и легко доступны до того, как появилось мое и твое, чтобы
из-за них проливалось много крови. Да и нам ли, когда предметы вожделения столь
разнообразны и имеются в таком изобилии, нам ли, постоянно пускающим в ход
всякие средства, одно злее другого, чтобы вырвать их друг у друга, нам ли с
нашими почти постоянно сталкивающимися интересами и почти всегда находящимся в
состоянии войны, либо явной, либо скрытой, - полно, нам ли приводить такое
возражение против состояния дикости? Горожане и придворные гораздо больше
сражаются между собой, чем деревенские жители, а последние - гораздо больше, чем
дикие люди, ограничивавшиеся тем, что сплачивались между собою для борьбы с
другими видами животных, которые могли им вредить или занять их место [h].
h Именно сплачиваясь для удовлетворения своих потребностей [11] и самозащиты,
человек и дошел до того общественного состояния, в котором он ныне находится.
Всякое сплочение животных одного вида является началом общества, влекущим за
собою и выработку того или иного языка. Этот язык, ограничивающийся самым
необходимым, конечно, менее богат, чем наш. Но наш язык, которым мы так
чванимся, был ли бы столь богат и говорили ли бы мы так много, если бы наши
первобытные сборища вместо того, чтобы привести нас к самому безрассудному
общественному состоянию, могли привести нас к состоянию нравов? Животные,
устроенные иначе, чем мы, и мудро ограничивающиеся своими насущными
потребностями, не говорят на нашем языке и не беседуют между собою ради беседы,
следовательно, они не разговаривают и не понимают друг друга. Вот к какому
выводу мы пришли - и не краснеем за него. Мы по нашим безрассудным нравам судим
и выводим неблагоприятное заключение, тогда как, принимая во внимание наши
нравы, должны были бы, наоборот, более благоприятно судить о животных.
Превосходство наше заключается единственно в силе, какую нам дает наше
общественное состояние. При встрече с прожорливым и более сильным животным
одинокий и безоружный человек представляет собою лишь годную в пищу добычу.
Однако я имею в виду сравнение нашего состояния законов не столько с состоянием
дикости, сколько с состоянием нравов.
Мы черпаем доказательства из природы диких животных, когда нам требуется
доказать, что порок собственности является прирожденным и что его,
следовательно, можно было только умерить, как это якобы сделано в состоянии
законов [i]. Но порок этот, прирожденный в состоянии дикости и в нашем состоянии
законов, вытекающем из состояния дикости, не был бы свойствен природе в
состоянии нравов, где не осталось бы ничего от дикости. Поэтому мы напрасно
ссылаемся на диких животных в оправдание порока собственности [k].
i Порок собственности свойствен грубой природе, и сказать о нем, что он
свойствен природе, - значит выразиться неясно. Чтобы выразиться точно, нужно
было бы сказать, что он свойствен природе в том смысле, что он в ней существует.
Прибавлю здесь, что нет в природе ничего, что было бы противно природе, и что
выражение это никогда не следует понимать строго. Содомия противоестественна в
том смысле, что она противодействует зарождению, подобно тому как если бы
растущий на берегу реки дуб уронил желудь в воду.
k Мы цепляемся за порок собственности, не думая о том, что это он путем
порождаемого им морального зла заставляет нас такой дорогой ценой оплачивать
физические наслаждения, им доставляемые, и что в состоянии нравов эти
наслаждения, несравненно более значительные, ничего бы нам не стоили.
Мы перенесли этот основной порок из состояния дикости в наше общественное
состояние, а так как мы, кроме этих двух состояний, никакого иного и не знаем,
мы и говорим, что порок этот свойствен природе, и позорно ссылаемся на пример
животных, на которых мы, впрочем, отнюдь не желаем походить.
Говорят также - что вполне естественно, - чтобы тот, кто возделал участок земли,
один им и пользовался [12]. Если это и естественно, то только при наших нравах,
когда существует собственность; но было бы противно природе или, лучше сказать,
противно всякому разуму, чтобы человек возделывал для себя участок земли и
ограждал его рвами при состоянии нравов, когда земля являлась бы в равной мере
достоянием всех людей и они бы возделывали ее сообща, чтобы сообща и
пользоваться ее плодами.
Состояние законов придало пороку собственности гораздо большее значение, чем то,
которое он мог иметь при состоянии дикости. Доказательством служит то, что порок
этот породил при состоянии законов все нравственные пороки и все извращенные
страсти, к которым мы можем причислить и естественные вожделения, если принять
во внимание изощренность и искусственные средства, применяемые нами для
возбуждения в нас и удовлетворения этих вожделений.
Возьмем хотя бы естественную склонность обоих полов друг к другу: до какой
степени состояние законов поставило обе стороны вне условий природы, до какой
степени оно нас стеснило и какой источник злоключений тем самым породило! Вся
кровь, пролитая в животном мире под влиянием этой склонности, ничто по сравнению
с тем количеством, которое нас заставило пролить состояние законов. Но и кровь,
которую оно нас заставило пролить, тоже ничто по сравнению с множеством бедствий
всякого рода, изо дня в день давящих нас под жестокими оковами стыдливости и
безбрачия, которые мы сами наложили на себя, и, быть может, еще более жестокими
оковами брака [l]. Вне истинно общественного состояния, в особенности же в нашем
состоянии, где все способствует возбуждению
l Узы брака [13] причинили относительно больше горя и злосчастья, нежели
религиозные обеты, и если они не вызвали столько же нареканий, то только потому,
что состояние законов неукоснительно требует их поддержания. Что за ужасные узы,
соединяющие мужчину и женщину, которые живут постоянно вместе, не будучи
подходящи друг к другу, и как редко они друг к другу подходят! Если бы
проникнуть во внутреннюю жизнь супружеской четы, как много увидели бы мы
горестей, о которых и представления не имеют, потому что они переживаются
скрытно.
наших вожделений, самки не могут представлять собою для самцов ничего иного,
кроме того, чем они всегда были, то есть яблоком раздора, поводом к вражде,
предметом наслаждений, который постоянно будут стараться вырвать друг у друга
[m].
m Только в порочном общественном состоянии, подобном нашему, и можно видеть
самцов, являющихся поводом раздора между самками, и самок, служащих тем же для
самцов.
Право собственности на женщин является законом, которым мы не перестаем
возмущаться, и можно даже сказать, что все мы стараемся перещеголять друг друга
в его нарушении. Не иначе обстоит дело и с правом собственности на прочие земные
блага. Но что это за законы - законы постоянного принуждения, к тому же
постоянно нарушаемые - на деле или в помыслах!
Красота и безобразие, вид благородный и вид вульгарный, умный и глупый, мудрый и
безумный и пр. - все эти определения имеют значение лишь при нравах, подобных
нашим, так как только наши чрезвычайно пестрые и совершенно искусственные нравы
необходимо создают значительное разнообразие в физиономиях, в плоти, в формах,
во вкусах, в темпераментах, в характерах и умах. Чем более схожими были бы нравы
у людей (для этого потребовалось бы уничтожение искусственно созданных сословий,
сообщающих им столь различные нравы), тем более они стали бы походить друг на
друга, тем более одинаковым был бы их склад, их ум и характер. Они стали бы
противоположностью того, чем они являются в настоящее время, а как сильно
разнствуют они теперь во всех отношениях, начиная с королей и кончая пастухами!
Какая пестрота! Как мало общего между одним человеком и другим! Мне пришлось бы
сказать слишком много, если бы об этом нужно было говорить.
Одинаковые нравы (а одинаковыми нравами могут быть только истинные нравы)
сделали бы, так сказать, из всех мужчин и всех женщин одного и того же мужчину и
одну и ту же женщину. Я разумею под этим, что в конце концов между нами
оказалось бы больше сходства, чем между животными одного и того же вида,
наиболее похожими друг на друга, - между лесными живот176
ными. По этому одному можно судить, насколько при состоянии морального равенства
все бы способствовало устранению всяких препятствий к общности мужчин у женщин и
женщин у мужчин [14], такой общности, которая возмутительна для наших нравов
лишь потому, что она противоречит их сущности.
Публичные женщины, которые хотят стать публичными и проституируются из-за куска
хлеба, терпимы потому, что они необходимы; но, не говоря о том уроне, который
наносит самому себе закон этой терпимостью, вынужденной вследствие природного
порока закона, - до какой степени необходимость в этих женщинах показательна
против права собственности на женщину, до какой степени она вскрывает его
отрицательную сторону! Стали ли бы их терпеть даже в самом Риме, этом центре
религии, если бы в них не нуждались для защиты наших жен и дочерей, на которых -
не будь их - начали бы кидаться? Их презирают потому, что они могли бы
зарабатывать себе на жизнь, - так говорится, - но если бы они нашли работу, если
бы правительство, которое в силах это сделать, заставило их отказаться от их
ремесла - что сталось бы с нашими городами, которые не могут без них обойтись?
Все в наших нравах противоречиво и все должно быть таким.
Привилегией называться прекрасным полом женщины, не принадлежащие к народным
массам, обязаны прежде всего совершенно отличному от нашего воспитанию и
средствам, к которым они прибегают, чтобы нам нравиться. Этому же они обязаны и
тем, что нам обычно нравится в их внешности, в их манере держаться и даже в их
невежестве, которое мы, как у детей, называем милым, движимые чувством более
искренним и более невыгодным для нас самих, чем мы полагаем.
Нравы и занятия женщин в общем менее далеки от истинных нравов, чем наши, и
вполне очевидно, что так оно и должно быть не только в силу физического сложеппя
женщин, привязывающего их к домашнему очагу, но и ввиду преследуемой нами
при их порабощении цели - сделать их приятными. Мы, мужчины, всегда любим
истинные нравы, хотя своим безрассудным поведением чрезвычайно удаляемся от них.
Природа создала женщин более слабыми, чем нас; но должны ли мы злоупотреблять
этим, узурпировать свое моральное превосходство над ними и лишить их права на
социальное равенство с нами? [n]
n То, что я говорю здесь о мужчинах по отношению к женщинам, я применяю и к
отцам по отношению к детям. Однако я не делаю, как то может показаться, упреков
ни отцам, ни мужчинам, ибо все, что делалось вначале, делалось, не задумываясь о
том, во что это выльется в будущем, а все то, что делалось с тех пор, вытекало
из сделанного вначале. Мне возразят, что во всем сильный берет верх над слабым.
До известной степени это так и есть, но ведь именно для того, чтобы этому
противодействовать, и должно существовать общественное состояние. Ибо какая же
иная суть человеческого благоденствия может быть, как не та, чтобы поставить
слабого в уровень с сильным? Наше состояние законов как будто бы эту цель и
преследует: оно с виду кажется опорой слабого, но оно само и есть тот сильный,
против которого мы являемся более или менее слабыми; и горе слабейшему, когда он
имеет дело с менее слабым: последний обычно бывает по отношению к нему тем, что
состояние законов бывает по отношению к нам всем. Слабейший - неминуемая жертва,
и только по счастливой случайности ему удается избежать этой участи. О нашем
состоянии законов я говорю, что оно является сильнейшим, ибо даже власти,
которые черпают в нем силу, - и те в цепях.
Если они и столь несовершенны, какими они в действительности являются, и если мы
из-за них в высокой степени несовершенны, если они фальшивы и извращены, если
внутренний их облик нас отталкивает, тогда как внешний привлекает, - кого нам
винить в этом, если не себя самих, навязавших им законы и поставивших их, таким
образом, в необходимость ничем не брезговать, чтобы мстить за это, обходить
законы и в свою очередь предписывать законы нам?
В своей Республике Платон установил общность женщин, но он не учел, что она
несовместима с состоянием законов, которое он оставил в силе. А она
действительно с ним несовместима, ибо состояние это не что иное, как опора
собственности, собственность же на прочие земные блага необходимо влечет за
собою собственность и на женщин. Скорее возможно, чтобы существовала общность
имуществ наряду с правом собственности на женщин, чем общность женщин наряду с
правом собственности на земные блага, и если ничто не представляется столь
возмутительным, как такая общность наряду с собственностью, то это объясняется
тем, что она противоречит природе наших нравов, не имея притом никакой
возможности существовать на деле.
Когда об общности женщин говорят, что она противна природе, то следует отличать
природу необщественную, или дикую, от природы общественной, и далее -
общественную природу разумную от неразумной, какова наша, при которой весь наш
разум ограничивается сообщаемой им нам способностью стать общественно-разумными
животными [o]. При таком различении, которое никогда не следует упускать из
виду, общность женщин уже не представляется противной природе вообще, а лишь
данной природе, природе дикой и природе общественно-неразумной.
o Если прочие животные не обладают присущей нам способностью становиться
разумно-общественными животными, то объясняется это тем, что для обладания ею
необходимо пребывать в обществе, притом в обществе неразумном, а они не
использовали этого преимущества, составляющего бедствие наше и наших детей.
Твое и мое по отношению к земным благам и к женщинам существует только под сенью
наших нравов, порождая все зло, которое санкционируют эти нравы. А между тем
рассудку вопреки наш общественный строй зиждется именно на этом зле. Все мы его
более или менее ощущаем, и этим и обусловливается постоянный безмолвный протест,
превращающий большую часть из нас в воров всех видов и родов, в том числе
ворующих жен и дочерей, прелюбодеев и блудников. Такому положению вещей пытаются
помочь пятном позора, тюрьмами и пытками. Но средства эти, представляющие сами
по себе великое зло, которое должно было бы раскрыть нам глаза на порочность
нашего общественно
...Поділитися у соцмережах
