Жанр: Философия
Истина, или истинная система.
...е то, что в них ныне
чрезмерно по сравнению с тем, что было вначале, а стало быть, и изменить природу
всех современных видов управления. Ибо при господстве упомянутого теизма (если
допустить возможность его существования) как все люди, так и короли не могли бы
быть ничем иным, как в крайнем случае охотниками, землепашцами и пастухами, -
настолько невозможно, чтобы при наличии самой простой религии, как, например,
религии первобытного человека, нравы не были столь же просты, как и религия.
Но напрасно я допускаю, что чистый теизм наших философов был когда-либо религией
первых людей, напрасно я даже допускаю, что существование теизма вообще было
когда-либо возможно. Не было и никогда не может быть установленной религии без
внешнего культа, без религиозных узаконений - а здесь речь идет именно об
установленной религии, единственной религии, какая может быть у людей, живущих в
общественном состоянии. Подобный теизм может быть религией того или иного
человека, слепо отвергающего всякие налагаемые на него религией обязанности, но
никак не религией людей вообще, а стало быть, и не может быть религией какоголибо
политического управления. Осмеливаюсь даже утверждать, что в этом отношении
теизм не отличается от противоположного ему атеизма, который также не может
составлять религию любого правительства подобного рода.
Но неужели недостаточно естественного закона, естественной религии, этих громких
слов наших философов? Да, если бы мы были ангелами и если бы свойственная нам
развращенность не должна была по необходимости быть сдерживаема в пределах этого
естественного закона
238
особыми законами. Какая у наших философов тень разумного основания утверждать,
что в государстве, основанном ввиду первородного греха на моральном неравенстве
и на собственности, люди могут нуждаться лишь в естественном законе, чтобы
уживаться рядом малому с великим, бедняку с богатым? О, как мало вложили они в
этот предмет нужного размышления и как то, что я имею сказать в последующем, это
подтвердит!
Требовать в настоящее время самой простой религии или, точнее говоря, требовать,
чтобы она не изобиловала догматами и предписаниями, - значит требовать, чтобы
человек не находился в нынешнем его развращенном состоянии. Религия - или ее
относящиеся к развращенному человеку таинства, разъяснения и законы - такова,
какой она необходимо должна быть, и эта неоспоримая необходимость, которую я в
последующем докажу, является чувственно воспринимаемым и непрестанным
доказательством первородного греха, печальные последствия которого доведены до
крайних возможных пределов. Я имею в виду все различные виды религий, ибо задача
моя - не оправдать перед нашими философами ту или иную отдельную религию, а
заставить их путем неопровержимых для них доказательств и доводов признать
какую-нибудь из религий, а также увидеть как чудовищную непоследовательность,
так и ужасающие последствия, порождаемые системой разрушения, даже если ее
рассматривать только со стороны философической. Дойдя до этого предела, они
смогут присмотреться к христианской религии и увидеть ее во всей очевидности ее
обоснования, убедительного для всякого, кто не отказывается над этим
поразмыслить, и превосходящего по очевидности как высокомерие и независимость
ума, каким является их ум, так и упорство заблуждения, в какое впадают те, кто
имеет несчастье родиться в ложной религии. Обоснование христианства, как бы оно
ни было убедительно, их не убеждает, что вполне естественно, раз они против него
заранее ожесточились. Но почему они ожесточились? Да потому, что они, как видно
будет из дальнейшего, так относятся ко всякой религии. Поэтому приходится их
убеждать доводами от разума в необходимости религии, как таковой, затем особой
религии и даже единственной религии, если бы выполнялся божий замысел, и лишь
после этого они будут в состоянии размышлять о доказательствах в пользу
христианства в совершенно ином духе, нежели они это делали до сих пор. Этой-то
цели я больше всего и желаю достигнуть теми средствами, которые я буду
продолжать против них применять. Во всяком случае христианская религия будет
защищена от их ударов, когда защищенными окажутся религия-род и религия-вид, ибо
они ведь только для того и стремятся ниспровергнуть христианство, чтобы
уничтожить всякую религию в сердцах христиан. Наши философы отвергают всякое
религиозное откровение, но тем не менее их теизм все же является откровением,
ибо как нам без откровения знать, что существует бог-творец, воздающий и
отмщающий, которому нам надлежит поклоняться? Несомненно, бог эту основу всякой
религии запечатлел в наших сердцах, но надобно ведь было, чтобы он ее нам, кроме
того, и открыл, ибо можно быть уверенным, что, не сделай он этого, указанная
основа осталась бы в сердцах значительного числа людей недостаточно раскрытой,
чтобы довести их до надлежащих и вытекающих из нее последствий. Однако, если их
теизм сам является религиозным откровением, почему они не хотят допустить, что
тот же бог, открывший нам основные догматы и внутренний культ, составляющие
сущность теизма, мог нам открыть и прочие догматы, в которые мы должны верить, а
также и внешний культ, необходимый для того, чтобы нас путем взаимоотношений
друг с другом удерживать в любви и страхе божьем и в уважении к законам, которым
мы обязуемся следовать? Потому, быть может, возразят они, что все эти следствия
не запечатлены в наших сердцах наравне с началом, из которого они вытекают.
Несомненно, запечатлены не одинаково, и это само собою разумеется, раз речь идет
о принципе и вытекающих из него последствиях. Но принцип, подобный упомянутому,
может ли не иметь для нас никаких последствий и не доказывается ли он неоспоримо
самой невозможностью этого в нашем развращенном обществе, самой необходимостью
выведения последствий? Если бы они стали отрицать такую невозможность,
несомненную моральную невозможность, доказуемую существованием до сих пор
религии, я бы им возразил, что перед самими собою они не отрицают и что они даже
тем паче убеждены в необходимости откровения в столь развращенном государстве,
как наше, что сами, что бы они ни говорили, вносят свой теизм во все то, что
до сих пор выдавалось за откровение. Они на самом деле вносят его туда не для
того, чтобы его тем самым утверждать, как мы это делаем, а для того, чтобы
отрицать его наравне со всяким иным откровением. Ибо нельзя поверить, если не
читать их самым поверхностным образом, что они дорожат своим теизмом. Если бы
они им действительно дорожили и полагали, что он в самом деле запечатлен
десницей божьей в наших сердцах, они сделали бы из него для себя прочную основу.
Но, как мы увидим впоследствии, они весьма от этого далеки, и это является
бесспорным доказательством того, что они почитают его наравне со всем, что
выдавалось до сих пор за откровение.
Дальнейшей чертой их системы (они в целях разрушения за все хватаются) является
то, что, по их словам, богу безразлично, под видом какого культа к нему
возносятся мольбы, и что все культы для него равно приемлемы. Не станем даже
указывать им на то, что они таким образом признают и иные культы, кроме теизма,
но неужели возможно предположить, что благой и справедливый бог, нас создавший,
мог пожелать, чтобы существовал такой источник раздоров среди людей, как
различие исповедуемых ими религий, и что в его предначертаниях не заключается
единство религий? К тому же можем ли мы допустить это на основании заверений
наших философов и желают ли они, чтобы мы их рассматривали как органы божества,
возвещающие нам от его имени истину? Они, вероятно, скажут, что возвещают истину
в качестве органов разума. Я же возражу, что совершенно противно разуму
притязать на установление религиозной системы на основании одного только разума
и что их система - такая же религиозная система, как и всякая другая, несмотря
на то или, вернее говоря, именно потому, что она провозглашает безразличие всех
религий. Скажу большее: система эта неразумна, так как безразличие религий -
если предположить, что оно было бы ныне установлено и принято людьми, -
находилось бы в таком противоречии с человеческими законами, что его пришлось бы
завтра же вновь отменить, ибо ничто в такой мере не было бы способно привести к
атеизму в силу общего всем людям внутренного чувства, что бог, который мог
позволить людям ознакомиться с атеизмом, не есть бог мудрый и что он просто даже
существо выдуманное. Вот
истины, к несчастью слишком хорошо известные нашим философам, хотя ими и не
разрабатываемые. Говорю "к несчастью", так как вместо того, чтобы безразличие
удерживало их от нарушения целостности покрова, оно их побуждает совершенно его
разорвать, уничтожить всяческую религию. Но пользы им от этого все-таки не
будет, так как я им покажу, что сохранение покрова необходимо, что религия
нужна, либо людям придется рассеяться по лицу земли и жить наподобие зверей. Они
утверждают, что, обладая одновременно и их и нашими познаниями в области
религии, они могут нас прижать к стенке. Но нашими познаниями они называют
имеющиеся у них весьма поверхностные сведения о нашем богословии. Однако до этих
познаний есть еще много других, заканчивающихся там, где эти начинаются, и как
бы ведущих за руку к ним и навсегда ставящих их под защиту от их нападок, если
только из безбожников они не станут еретиками. Таких познаний у них совершенно
нет, и их-то я себе ставлю задачей им здесь преподать. Для наших философов
горестно убедиться в том, что люди неспособны жить в обществе, не исповедуя
никакой религии. Если бы люди были способны на это, философы были бы этому очень
рады вследствие их неприязненного отношения ко всякого рода религии, в том числе
к их собственному теизму, провозглашаемому ими лишь поневоле, чтобы иметь вид,
будто они что-то устанавливают. Они действительно его только таким образом и
устанавливают, и как результат, так и сущность их философии в том и состоит,
чтобы искоренить в людях мысль не только о той или иной религии, но и о религии
вообще - мысль не только о видах, но и роде, к которому принадлежит также и их
теизм. Вот истинная точка зрения, с которой следует рассматривать их философию и
с которой мне нетрудно будет еще яснее выявить ее ничтожество и ее опасность.
Но разве не весьма непоследовательно с их стороны проповедовать самую простую
религию, не проповедуя в то же время связанных с нею нравов? Если они впадают в
такую непоследовательность, то объясняется это тем, что они нисколько не дорожат
религией, ими осуждаемой, что они чрезвычайно дорожат нынешним состоянием из-за
наук и искусств, составляющих его природу, относя это к личным своим интересам.
Один из них [8] пи242
сал против нынешнего состояния, желая побудить людей к тому, чтобы нравы у них
были столь же просты, как и религия, по его мнению для них желательная [9] (в
этом он по крайней мере последовательнее наших философов). И что же? Все его
собратья выступают против него, хотя он и больше других способствует их
разрушительным тенденциям.
Однако не одним этим он перед ними грешен: он - апостол их теизма и верит в
него. Мало того, он до известной степени щадит наши религии, видя в некоторой
мере их необходимость, и недостаточно резко против них выступает - этого-то они
ему никогда не простят.
Но раз речь зашла о нем, может ли быть что-либо более ненужное и прискорбное,
чем его "Рассуждение о неравенстве" [10], как бы оно ни было красноречиво? К
чему так стараться показать нам, как много мы выиграли бы, оставаясь в состоянии
дикости? Ведь для нас невозможно теперь возвратиться в это состояние,
существование которого он бездоказательно принимает как имевшее место вначале.
Приходится сознаться, что наши философы, даже наименее безрассудные из них, не
очень-то разумны.
Прощайте, милостивый государь, и т.д.
Письмо второе
У наших философов есть идея, еще более странная, чем их теизм, а именно идея о
том, будто каждый человек волен мыслить, как ему угодно. У каждого человека есть
такая свобода, но она не может возыметь соответствующего внешнего действия при
состоянии законов, ибо какие законы можно было бы предписать людям, которые
вольны были бы им не подчиняться? А дело при требуемой для них свободе,
очевидно, к тому и сводится, чтобы они в этом были вольны, то есть чтобы был
первый или последний закон, представляющий всякому человеку право судить о
законах и подчиняться им или не подчиняться. Ибо к чему требовать такую свободу,
если дело только в том, чтобы мыслить, а не в том, чтобы соответственно с этим
действовать? Мыслить каждый волен по-своему, над мыслями законы бессильны, они
властны лишь над действиями, лишь над выражением, например, мысли, не
соответствующей и противоречащей им.
Я знаю, что здесь чрезвычайно обобщаю объект их требований, но дальнейшее
покажет, что я имею основания так поступать.
Однако неужели они полагают, что с их философией дело обстоит так, например, как
с протестантской религией? Последняя может в конечном счете потребовать для себя
права существования во Франции, хотя природе этой монархии, искони признававшей
в своем лоне одну только религию, противно даровать ей это право [11]. Но все же
она может его требовать, потому что она тоже религия, тогда как философия наших
философов разрушает всякую религию и не может поэтому быть терпима нигде. Если
бы они стали отрицать, что она разрушает всякую религию, и противопоставили мне
свою чистую теорию, я ограничился бы тем, что сказал бы им: "Шутите!" - и не
старался бы подавить их доказательствами, почерпнутыми из их книг, и они ясно
увидели бы, что меня не провести.
Но если даже допустить на время, что они верят в свой теизм, называемый мною
религией, как в общую основу всех религий, что они верят в бога, создавшего нас,
требующего, чтобы мы все относились к нему как создателю всяких благ и всякой
справедливости, воздающего и отмщающего нам, тем не менее верно, что они
разрушают всякую религию. Так как религия, как я уже доказал, может существовать
для людей вообще лишь в отдельных своих видах или составных частях, то отсюда
следует, что разрушать различные ее виды, которые суть различные отдельные
религии, - значит разрушать ее самое для людей вообще. И с этой точки зрения я
прав, говоря о философии, что она разрушает всякую религию и не может быть
терпима нигде.
Если бы они дорожили своим теизмом, они не разрушали бы веры в том или ином
человеке, как они то, к несчастью, слишком часто делают своим безверием или по
меньшей мере высказываемыми ими сомнениями по поводу существования бога
воздающего и отмщающего. Но что значит для дела тот или иной человек в
отдельности, поскольку наше общественное состояние требует наличия в сердце
человеческом по меньшей мере некоторого религиозного начала? Но если оно его
требует, в чем сомневаться не приходится, и, больше того, не может ограничиться
для своего существования одним и тем же нача244
лом - какой убедительный для наших философов повод наложить на свои уста печать
вечною молчания и как легко им было бы, исходя из этого, доказать самим себе
разумность одного только вида религии-вида, который перестал бы быть только
видом, не был бы больше христианской религией, а религией, как таковой, если бы
она существовала одна. Государство, не терпящее в своем лоне больше одной
религии, поступает в соответствии с неоспоримым принципом о том, что всем людям
нужна одна и та же религия и что различные религии, встречающиеся в нашем
общественном состоянии, представляют собою великий порок и великое зло. Но,
повторяю, не теизм сам по себе мог бы стать той единой религией, какая нужна
всем людям, а теизм со всеми вытекающими из него последствиями - с религиозным
культом и законами.
Наши философы ниспровергают католическую религию и даже христианскую религию
вообще и не ставят на ее место никакой иной. Они сверх того отвергают всякую
иную отдельную религию и ставят на ее место религию-род - я разумею их теизм, -
а затем они отвергают религию вообще, которую не заменяют ничем. Этот
поступательный ход их философии, если таковой тут вообще имеется, ибо философия
эта разрушает без всякой логики, - этот поступательный ход, говорю я, каким бы
непоследовательным он ни казался, все же не лишен некоторой последовательности,
ибо нужно было сделать вид, будто утверждается род, чтобы с тем большим успехом
разрушать виды, а затем разрушить и род, дабы он не привел обратно к видам, о
которых и слышать не хотят, но о которых внутренне знают, что они с ним
нераздельны.
Вот мы благодаря нашей философии и оказались без всякой религии! Разумеется, нет
никаких оснований опасаться, чтобы ее теория претворена была в действительность,
и с этой точки зрения она менее всего опасна, но ей все же удается внушить
огромному числу людей безразличие и пренебрежение к их религии и даже добиться
того, что у весьма многих ее и вовсе нет. В этом отношении она действительно
очень опасна и вынуждает доказать ей не только необходимость отдельных религий,
как я это сделал, но и религии вообще, что я сейчас и сделаю. Это
доказательство, впрочем, требуется и для того, чтобы придать полную силу первому
доказательству.
Развращенному человеку столь свойственно прислушиваться ко всему, что может
избавить его от ярма его религии, и столь для него последовательно перейти от
пренебрежения к своей религии к полному ее отрицанию, что далеко не излишне
привести доводы от разума до того, как выдвинуть доводы богословские, чтобы
доказать людям, что они нуждаются в религии, притом в религии определенной, и
чтобы тем самым раз и навсегда опровергнуть наших философов и их философию.
Одним этим соображением мы и будем руководиться, возвращаясь к вопросу о
свободе, ими столь настоятельно требуемой и отказ в которой они считают
жесточайшим тиранством. Послушать их - они такой свободы требуют не в области
гражданских законов, а лишь в области религиозных законов и догматов, которые,
по их словам, заставляют разум содрогаться. Но неужели они не видят, что
требовать свободы относительно религиозных законов и догматов - значит требовать
ее и в области гражданских законов, раз гражданские законы, какими их делает
наше извращенное состояние, неотделимы от религиозных законов? Действительно,
они настолько друг от друга неотделимы, что одни не могут существовать без
других. Говоря по-человечески, можно бы даже сказать, что хотя природа тех и
других представляется различной, но в сущности она одна и та же. Это-то и должны
говорить наши философы, будь они последовательны, раз они полагают, что
религиозные законы и догматы - дело рук человеческих.
Но если они придерживаются такого мнения, как может от них ускользнуть
нераздельность тех и других законов? Думают ли они (если допустить вместе с
ними, что религия - дело исключительно рук человеческих), что руки эти
действовали без необходимости и что называется зря? Это была бы грубейшая
ошибка. Однако устанавливаемая мною нераздельность доказывается ими самими, ибо
натиск, производимый ими против религии, направлен в той же мере и против
правительства и - что бы они ни говорили - требуемая ими свобода относится к
обоим этим объектам.
Гражданские законы не могут допустить свободы нападать на религию, не допуская
нападения на самих себя, а нападения на самих себя не могут допустить, не
отнимая у себя всякую силу и даже самое существование, не отнимая того, что
отнято было бы у религии, если бы допустить свободу нападения на нее.
К сущности гражданских законов относится не допускать, чтобы люди были вольны
подчиняться или не подчиняться законам религии, в особенности тем, которые
наиболее коренным образом требуют единообразия во внешних проявлениях, как,
например, во внешнем признании в христианской религии юрисдикции епископов и
священнослужителей, в обязательном крещении детей, в церковном бракосочетании, в
принесении требуемой присяги, а стало быть, чтобы люди не были вольны явно
признавать или отметать религиозные догмы, на которые опираются гражданские
законы. Природа обеих властей - духовной и светской - такова, что они необходимо
поддерживают одна другую, ибо на них обеих вместе опирается наше общественное
состояние. Когда говорят, что людям необходимы законы, имеются в виду законы
божеские и религиозные не менее, чем человеческие.
Заметим мимоходом, что чрезмерная свобода, с давних пор уже предоставляемая
гражданскими законами по отношению к религиозным законам, не требующим будто бы
такого единообразия во внешних проявлениях, как упомянутые мною выше, менее
всего политична и свыше всякой меры способствует столь явно проявляемому ныне
пренебрежению к религии. Но зачем винить эти законы в чрезмерной свободе и в
пренебрежении, отражающихся на них самих, если справедливо - как оно и есть на
самом деле, - что все это является лишь выводом из нашей обнаглевшей философии и
из ее власти над умами, всегда по природе своей склонными свергать иго законов?
Злосчастная власть эта столь велика, пожалуй, что правительство по отношению к
ней бессильно уже и остановить дальнейшее развитие ее может лишь разум, доводы
которого льщу себя надеждой здесь изложить. Законы имеют силу лишь постольку,
поскольку сила не обращается против них.
Свобода, какую требуют наши философы, а наши гражданские законы допустить не
могут, не идя против собственной своей сущности и не подрывая даже всяких
законов, - свобода эта, говорю я, по сути дела заключается в свободе устных и
письменных нападок на религию и правительство, ибо требование просто жить
независимо от законов привело бы прямо в дом умалишенных. Но
к чему требовать указанную выше свободу, о которой они сами знают, что она
никогда не может им быть дана? Какова цель подобного требования? Скажем прямо: в
сущности та же, как и возможность жить независимо от законов, и по
справедливости она должна бы привести к тем же последствиям! Однако наши
философы узурпируют эту свободу в такой мере и столь безнаказанно, что они могли
бы отказаться от дерзости требования в придачу к дерзости узурпации. Что же
касается меня лично, то, раз внедрив мои размышления о философах и их системах в
головы людей, неспособных самостоятельно думать, я бы предоставил философам
требуемую ими свободу, причем полагаю, что они остереглись бы ею
воспользоваться, ибо тогда их философию расценивали бы уже не с точки зрения
наших склонностей, а с точки зрения здравого смысла, а стало быть, перестали бы
к ней прислушиваться. Даже для их слуг и их сапожников и портных [12] исчезла бы
опасность, в какую они их вовлекают, - перестать верить в бога, причем вовлекают
они их весьма непоследовательно, ибо со своей стороны желают, чтобы эти люди
продолжали верить в бога.
Как! - воскликнут они, - не станут больше прислушиваться к философам, своим
выдающимся разумом познающим всю ложность религии и выставляющим ее напоказ
вместе со злоупотреблениями и всеми бедствиями, ею причиненными и причиняемыми
изо дня в день? Да, даже допустив, что религия такова, какою они ее рисуют, ибо,
пытаясь ее ниспровергнуть, они в состоянии лишь причинить много зла, лишь снять
со множества людей узы, весьма важные для обеспечения безопасности других. При
этом они не могут принести никакой пользы, раз они всей своей философией в
состоянии, самое большее, добиться лишь того, чего достигли до них многие
ересиархи, - заменить существующую религию другой религией той же природы, что и
она, не имея никаких средств воспрепятствовать злоупотреблению ею.
К тому же насадить одну религию на место другой возможно лишь путем войн, путем
кровопролития, а если наши философы не в силах сделать ничего иного, кроме того,
чтобы срастить одну религию с другой, то они, следовательно, с величайшей
непоследовательностью рисковали бы возобновить религиозные войны [13], которые
внушают им столь обоснованную ненависть. И одно это сооб248
ражение, если бы они о нем подумали, должно бы наложить на них печать молчания.
Но не могут этого сделать они, одержимые страстью к многословию и многописанию,
страстью, источник которой коренится в желании оповестить на весь мир, что они
не таковы, как прочие люди, которых легко вокруг пальца обвести, как их слуг,
сапожников и портных. Если говорить, писать и требовать свободы для того и
другого побуждает их действительно забота о благе человеческом, то они неизбежно
должны либо сознаться в том, что кругом заблуждались, либо разбить все мои
возражения. Я чрезвычайно желал бы, чтобы они взялись за последнее, и для этой
цели я первый согласился бы испросить им свободу с тем, однако, условием, чтобы
они не выходили за пределы начертанного мною круга и не распространялись в
придирках и нападках на ту или иную религию. Подобный спор, несомненно, оказался
бы наиболее существенным из всех как с точки зрения политики, так и с точки
зрения морали, и, если они согласны вступить со мною в спор на поставленных мною
условиях, я прошу, чтобы им была предоставлена к тому возможность. Я здесь роняю
лишь семена идей, но эти семена прорастут, когда придет тому время.
Прощайте, милостивый государь, и пр.
Письмо третье
Я согласен с тем, что религии древности, как, например, Египта, Греции и Рима,
меньше причинили кровопролития, чем наши религии, что они в меньшей степени
послужили предлогом для честолюбцев и меньше дали пищи фанатикам [14]. Но что же
отсюда следует, если нельзя уже возвратиться к древним религиям, если мы в
настоящее время уже приспособлены к тому, чтобы исповедовать лишь религию,
действительно достойную подобных нам разумных существ, но зато тем более
делающую религию предметом наших споров, чем она более интеллектуальна и чем
более плоть наша против нее восстает? Именно такой природы, которой мы столь
безмерно злоупотребляем, и должна необходимо быть религия усовершенст
...Поділитися у соцмережах
