Жанр: Философия
Истина, или истинная система.
...тав, стерлось до такой
степени, что почти перестало чувствоваться, когда горесть потери его, если мы ее
испытывали, почти совершенно рассеялась. Ибо мы всегда сожалеем о человеке, о
собаке, о птице в меру того, насколько они для нас мертвы, иначе говоря, в меру
того, насколько привычные для нас впечатления от них все более стираются под
влиянием времени, ибо не возобновляются, и мы за отсутствием их все более
предаемся другим предметам.
Смерть живет в нас, живых, через мертвые вещества, которыми мы питаемся, и в
нас, умерших, жизнь также имеется, так как мы тогда лишь тьма червей, из которых
наиболее развитые пожирают слабейших. Смерть и жизнь - два соотносительных
образа бытия, входящие один в другой и существующие один через другой.
Тела наши, обращенные в прах, в такой же мере являются частями земли, в какой
они были до этого обращения, и, когда о них говорится, что их больше нет, это
значит только, что они исчезли, что их части стали тем, чем они были до своего
соединения, до того, как предстать в человеческом образе, что они разбросаны там
и сям в других оживляемых ими телах. Ибо, как я уже указывал и с чем согласились
[52*], ничто не умирает без того, чтобы не возродиться.
52* Общепризнанные истины, принимаемые безоговорочно, все проистекают из
истинных начал, которые они подтверждают, и без этих начал они не имели бы
никакой ценности.
Смерть, взятая в смысле отрицания жизни, была бы в одинаковой мере отрицанием
как физической жизни, так и физической смерти. Это было бы Все, или бесконечное,
являющееся отрицанием и жизни, и смерти. О ней выражаются неправильно, когда
говорят: после нас - ничто! Жизнь и ничто - это Все, а мертвое тело существует в
Целом.
Некий человек, слывущий умершим здесь, может в другом месте слыть живым, и даже
более живым, нежели он здесь мертв. Но, однако, спросят: что же, этот человек
жив или мертв? Я согласен, что мертв, но в обычном физическом смысле. Однако при
этом приходится согласиться и с тем, что если он и умер, то таким образом, что
при этом нет отрицания жизни, а если жив, то таким образом, что нет отрицания
смерти, и что даже нет ничего абсолютного ни в его жизни, ни в его смерти, - я
разумею под этим - ничего такого, что было бы одинаково реально для всех
существ. Мы живы по отношению ко всему нас окружающему, тогда как мы мертвы по
отношению ко всему от нас отдаленному.
Сколько существ, для которых мы мертвы, по сравнению с теми, для которых мы
живы! Но все же, скажем мы, хотя мы для этих существ и мертвы, мы живы. Пусть
так. Однако не следует вкладывать в это метафизическое утверждение, которое в
данном
500
случае неподходяще, так как тут дело идет о физическом. Мы живы более или менее,
мы мертвы более или менее - вот все, что мы можем утверждать со всей
метафизической точностью. У нас нет никакой абсолютной уверенности в том, что мы
не мертвы и погребены, тогда как нам кажется, будто мы живем. Все в Целом - лишь
явление, лишь видимость, и, говоря в одной из своих надгробных речей, что
отдельные вещи - единственные действительно существующие, господин Боссюэ
высказывает нелепость: существует лишь общность этих вещей [53*].
53* Все мое умозрение вращается здесь единственно вокруг этой общности,
рассматриваемой относительно, и доказывает ее неоспоримо. Еще раз повторяю: из
нее-то и из человека такого, каков он есть, и сотворили относящегося к нам бога.
Будь еще жив сам господин Боссюэ, я апеллировал бы к нему, хотя признание этого
и разрушило бы все его богословие.
Говорят, что жизнь - сновидение, и вполне справедливо говорят это, ибо мы как
люди на самом деле не что иное, как состав из образов, стираемых смертью в
большей или меньшей степени в зависимости от того, насколько она более или менее
удаляется от жизни.
Мы особенно привязаны к жизни образами головы, где сосредоточены все пять чувств
(благодаря чему об этой части тела и говорят, что она является обиталищем души).
Но мы тем менее к ней привязаны, чем более эти образы ослаблены либо сном, либо
старческим слабоумием, либо болезнью или отчаянием, приводящим к самоубийству.
Мы идем к абсолютному покою и к смерти, которая есть один из его образов, либо
через излишние наслаждения, либо через острые страдания. Отсюда распространенные
выражения - "умирать от радости", "умирать от любви", "умирать в объятиях
любви". Отсюда сон, следующий как за большим наслаждением, так и за большим
страданием.
В силу наших предрассудков умирать кажется для нас чем-то ужасным, между тем как
мы не придаем почти никакого значения смерти других людей и в особенности смерти
животных. Однако, однажды умерев, мы мертвы, сами того не зная, т. е. не зная
этого, как если бы мы в одно и то же время были и мертвы и живы, или, если
угодно, как то знают те, кто нас видит мертвыми, что скрывало бы за собою
противоречие в смысле физическом.
Хотя человек и делает из нее такое чудище, смерть для человека - лишь физическое
лишение жизненных благ и бедствий. Если живешь при состоянии, в котором бедствий
гораздо больше, чем благ, - я имею в виду цивилизованное состояние, подобное
нашему, - и если, кроме того, приближаешься к небытию, потому что приближаешься
к возрасту, когда предвидятся только немощи и неприятности, которым нас
подвергает в старости наше злосчастное состояние законов, - тогда столь же
последовательно предпочесть смерть жизни, как было бы мало последовательно
предпочесть ее в состоянии, при котором блага на много превосходили бы зло и
старость не была бы в тягость, как, например, в состоянии нравов или даже в
состоянии тех народов, которые нами неправильно называются дикими. Но для того,
чтобы быть последовательным, надлежит решительно отрешиться от благ, при501
вязывающих к жизни, - а это не легко. Предрассудки, как бы от них ни быть
свободными, всегда продолжают составлять часть этих связывающих с жизнью уз и
дают себя знать, как бы этому ни противиться. Ибо человек, впитавший в себя
нелепость, есть сосуд, пропитанный загнившей жидкостью, от запаха которой он
никогда не может вполне избавиться [54*].
54* Если решиться лишить себя жизни, то, пожалуй, лучше всего броситься в
пылающий огонь, если бы только такой огонь находился поблизости, чтобы тело, и в
особенности голова, мгновенно превратились в пепел. Тем самым с родных снята
была бы забота о трупе и отнята была бы добыча у правосудия, или, чтобы сказать
нечто более существенное или более к нам относящееся, таким образом вернее можно
обеспечить свою смерть, более быть уверенным в том, что не станешь страдать до
нее и после нее, и избегнуть опасности слышать, как тебя хоронят, ибо вполне
возможно показаться умершим и не быть им в достаточной мере. Однако настоящее
примечание имеет значение только при таких нравах, как наши.
Голос истины - это подводный камень, о который разбиваются все вопли религии.
Сколько бы нам ни расписывали в ужасных красках смерть и ее последствия, голос
истины все же сильнее всех этих картин и настоящая жизнь остается, как тому и
следует быть, почти постоянно нашей единственной заботой. Однако картины эти до
известной степени производят на нас впечатление и усугубляют наш страх перед
смертью. Но всегда слышимый голос истины обычно успокаивает нас, и мы вследствие
этого с таким же хладнокровием смотрим на смерть людей, как на смерть прочих
животных. Волнует нас одна только наша собственная смерть, впрочем, и страшимся
мы ее, только когда непрестанно думаем о ней, пребывая в полном здоровье.
Сколько людей, трепещущих при мысли о смерти в начале болезни, призывают ее,
когда болезнь истощает их силы и физические узы, привязывающие их к жизни,
ослаблены вследствие измождения их организма и вялости пружин. Я видел много
примеров этому. Видел я также, как люди, до чрезвычайности боявшиеся смерти для
себя, смеялись и шутили по поводу смерти ближних. Кончины боятся и в то же время
не боятся, ибо с одной стороны - мы и наши предрассудки, а с другой - голос
истины. Но, еще раз, о чем гласит истина? Она гласит о том, что смерть -
неизбежное явление в ходе вещей и что через нее мы становимся тем, чем были до
своего рождения. Quo vis quo jaceas post obitum loco? Quo non nata jacent! [10]
Чтобы настроить язык на лад истины, его следовало бы настроить на лад второй
точки зрения, или степени метафизической, единственно применимой к вопросам
жизни, поскольку он передает первичное соотношение, передает совершенство во
всех метафизических отношениях, поскольку он передает Целое, а следовательно, и
познание о физическом добре и зле, в котором нуждаются люди.
Вместо того чтобы замалчивать, как мы это делаем, первичный тип, по которому мы
на самом деле всегда судим о вещах, вместо того чтобы сказать, например, что
такая-то вещь прекраснее, гармоничнее, истиннее, реальнее, более настояща, более
в состоянии покоя, более подходит к середине, более совершенна, чем другая,
следовало бы сказать, что одна из них для нас более красота, гармония, истина,
реальность, настоящее, покой, середина, совершенство, чем другая. При таком
способе изложения Целое в различных его аспектах постоянно было бы нашим первым
средством, нашим первым термином сравнения, каким оно является в
действительности, и оно всегда было бы в наличии под различными выражающими его
положительными общими собирательными терминами [55*].
Впрочем, лишь в том, что относится к нам, мы употребляем, например, такие
пристойные выражения, как "мне это кажется", вместо "это есть", и решительный,
столь утвердительный тон, такой нам привычный и такой чреватый недоразумениями,
был бы уместен для нас почти лишь в метафизическом рассуждении, которое тоже
касается нас, наших ближних и всего существующего [56*]. Но мы не говорили бы
больше о метафизике, если бы стали разумными.
55* Выражение Целого и различных его аспектов всегда было нам столь же привычно,
сколь природа этого существа была нам неизвестна. Наше неведение о нем, а стало
быть, и о Всем или бесконечном, его противоположном, не могло породить ничего,
кроме абсурда, а этот абсурд - ничего, кроме общественного состояния, подобного
нашему. Но как, однако, трудно было преодолеть наше невежество - и это потому,
что оно одинаково свойственно как теистам, так и атеистам!
56* Утверждение и отрицание (последнее - в смысле противоположности менее
утверждения, а никак не Всего или Ничто) могут, как я это доказал, быть
разумеемы строго лишь метафизически. Вот откуда повод к сомнению в них, всегда
более или менее вызываемый вещами сего мира.
Из нашей речи следовало бы изгнать все термины, служащие ныне для выражения
наших добрых или дурных моральных качеств, и даже все термины, напрасно
отличающие нас от всех прочих предметов; или, если некоторые из этих терминов и
сохранить, их следовало бы принимать только в физическом смысле и не присваивать
их исключительно нам одним. У людей будет правильный язык только тогда, когда
они будут видеть в самих себе лишь то, что в них на самом деле есть, как во
всякой другой вещи, - лишь метафизическое и физическое.
Удивляются тому, что наши языки дошли до передачи метафизических понятий, словно
нам не одинаково свойственно как обобщать, так и разлагать на частности. Но
насколько для нас естественно было обобщать, настолько неестественно было
размышлять как следует об этих обобщениях, связывать с ними правильные понятия и
даже понятия вообще, выявлять Истину.
От частного мы просто поднялись к общему положительному, к Целому, и от общего
положительного - к общему отрицательному, ко Всему. Но возвыситься до них и
познать их - две вещи совершенно разные для нас, потому что столько же в силу их
внечувственной природы, как и вследствие нашего состояния законов божеских и
человеческих, нам предначертано было заблуждаться на их счет.
Если бы здравое размышление привело нас наконец к здравым делам, если бы наши
потребности стали столь же скромны, как они ныне чрезмерны, если бы наши столь
изобильные нынешние познания сведены были к разумным пределам, из нашего языка
пришлось бы многое убрать, а исправить в нем - немногое. Именно наше невежество,
наше общественное состояние собственности и неравенства и поддерживающий его
абсурд умножили наши слова до чрезвычайности и побудили нас добиваться огромных
достижений в области механических искусств, как и в области знаний, необходимых
для нашего сохранения и благоденствия. Они породили свободные искусства, из
которых одни служат для нашего разрушения, как, например, тактика, а другие -
для того, чтобы таким же действием, как от вина и крепких напитков, отвлекать
нас от насилия, которое нас угнетает, чтобы затем еще больше подчинять нас этому
насилию, фальсифицируя для нас так называемые науки, одни безрассуднее других.
Они установили для нас совершенно безумную мораль и сделали искусственным все
вплоть до языка и наших умозаключений [57*]. Если бы язык, который в конце
концов всюду станет одинаковым, поднялся когда-нибудь до тона истины, если бы он
был очищен от всего, что наше лживое нравственное состояние внесло в него
своего, - он стал бы в гораздо большей степени вместилищем истинного, чем в
настоящее время, и гораздо более властно передавал бы истинное, чем передает
ныне абсурдное.
57* Мы совершенно напрасно из нашей способности беседовать друг с другом делаем
заключение о нашем превосходстве над животными. Мы сделали бы совсем иное
заключение, если бы рассматривали эту способность с точки зрения крайнего
злоупотребления ею, на которое нас толкает безрассудство нашего состояния
законов, и если бы мы подумали о том, что животные ею обладают не менее нашего,
хотя и на свой лад, и никогда ею не злоупотребляют. Я уже высказал в другом
месте о нашем уме то же, что здесь говорю о способности вести беседы.
Мы в языке значительно более метафизики, чем думаем, но все же мы недостаточно
метафизики, и именно поэтому мы и не думаем, что мы настолько метафизики,
насколько мы на самом деле ими являемся. У нас беспрестанно на языке
метафизические термины, которых мы не понимаем. Каким же образом, не понимая их
и смешивая в книгах, как и в разговоре, метафизическое с физическим, можем мы
понимать друг друга?
Если язык в известной мере строится в соответствии с требованиями истины, то это
объясняется тем, что не тот или иной человек строит язык, а общность людей, и
именно общность людей должна яснее воспринимать требования истины. Только
здравой метафизике, когда она будет принята, надлежит сделать язык столь
совершенным, каким он может быть, и сделать его простым и полезным. Она и сама
по себе лишь чистая грамматика, ибо она означает объяснение всех метафизических
терминов, как положительных, так и отрицательных.
Я кончаю. Но какую же книгу я мог бы составить в развитие этой книги, пожелай я
начать ее с того, чем я эту заканчиваю, пожелай я на ее основании и в ее защиту
написать прямую критику тех книг, которые мы расхваливаем, как наиболее
пригодные для просвещения ума человеческого, в особенности если бы я пожелал
опереться на то, что я мог бы найти в этих книгах в защиту настоящей книги. Но с
какой стати мне этого хотеть, когда я убежден, что если настоящая книга не
произведет своего действия сама по себе, то не произведут его и тысяча книг,
составленных на ее основании?
Я доказал истину моральную непосредственно по истине метафизической, и если
моему доказательству недостает, чтобы я, как делалось до сих пор, показал людям
в боге объект первичного отношения, подобно им самим одновременно
метафизический, физический и моральный, чтобы я показал им объект, который им
нелепо пытались представить чувственно созерцаемым, то это объясняется тем, что
Истина не может его им представить иначе, чем метафизически, ибо он на самом
деле лишь метафизичен. Но если он действительно метафизичен, то из этого
непосредственно следует ниспровержение бога, религии и вытекающих из нее нравов,
а из этого ниспровержения, так же как из бесчисленных недостатков наших нравов,
которые в сущности суть законы, вытекает с такой же очевидностью истина
моральная, или состояние нравов, как и истина метафизическая.
Все в моем произведении направлено к установлению моральной истины, и какую же
иную задачу, как не установление этой желанной истины, мог я преследовать в моих
изысканиях?
Заключение
Лишь потому, что по сути дела я выявленная здесь истина, и лишь потому, что мои
ближние являются ею в такой же мере, как и я, те из них, кто способен меня
прочесть и уразуметь, скажут, прочтя и уразумев меня: "Да, это истина, это
очевидно".
Поняв все, что здесь изложено, скажем себе ясно, что это именно все, что мы
постигаем, и что невозможно, чтобы мы постигали иначе. Скажем себе также, что мы
- необходимо то, что мы постигаем, и мы легко согласимся с тем, что мы - истина.
Но все же каким образом мы то, что мы постигаем? Подобно тому, как мы - что было
уже показано - только потому имеем представления и воспоминания об отдельных
вещах, что мы более или менее они, подобным же образом (причем одно без другого
невозможно) мы только потому имеем представление о вещах вообще, мы их только
потому постигаем, что мы - они же, поскольку мы неотделимы от них всех [58*].
58* Расщепление, или разделение существ одно от другого, в себе не существует,
оно лишь относительно - стало быть, все существа суть одно и то же бытие,
которое есть Все. Но Все есть истина, следовательно, и все существа - истина.
Сказано было, что для того, чтобы познать бога, надобно быть им самим; вот
потому, что мы - он, он и постигнут. Что такое в самом деле бог, по нашему же
признанию, если не Все?
Взглянем на себя согласно истинным началам, и мы увидим, что мы способны
познавать то, что мы называем вещами мира сего, лишь несовершенно, но что мы
знаем в совершенстве все, что выходит за пределы этих вещей, все, что есть
истина первичная; что понятие первично истинного одинаково у нас всех; что
понятие о нем и оно само - одно и то же и что нужно было лишь его нам выявить,
придать ему такое физическое существование, только еще более совершенное, какое
я ему придаю, чтобы сделать его для нас чувственно воспринимаемым.
Истина и выявление ее - две вещи разные, как я доказал. Истина существует сама
по себе, а выявление ее лишь относительно и относительно, оно в частности по
отношению к людям. Отсюда следует, что для выявления своего она зависима от нас,
что, поскольку она выявляется, она может быть лишь условной истиной, и я это
признаю. Но я ее выявляю этим же признанием, которое есть истина, из нее
вытекающая, и тем самым припираю пирронизм к стенке. Ибо этим признанием я ему
предоставляю единственную пищу, какую он при этом может получить, но,
предоставляя ее, я ее и отнимаю до такой степени, что он уже не может ею
пользоваться.
Первым проявлением здравого смысла было бы, бесспорно, выявление метафизической
и моральной истины, если бы люди знали, как ее выявлять, но передавать от отцов
к детям это знание можно было бы только в отношении метафизической истины, так
как наши нравы были бы такими, какими им надлежит быть. А как легко было бы эти
нравы передавать, когда они устанавливались бы самим здравым смыслом и
неизвестны были бы все ложные системы и басни, существующие в ущерб истине! Это
не составляло бы тогда такого сложного труда [59*], каким это было для меня.
59* Ничто ни в каком отношении не совершенно иначе, чем более или менее в Целом,
которое во всех отношениях есть совершенство постигаемое, но не могущее быть
видимым и которое перестает быть Целым, чтобы стать Всем, перестает быть в
отношении, чтобы быть без отношения, перестает быть единым, чтобы быть
единственным, перестает утверждать, чтобы отрицать, когда его перестают отличать
от его частей. Вот примерно все, к чему свелось бы выявление Истины в состоянии
нравов, и единственный катехизис, которому пришлось бы обучать детей. Пусть
сравнят его только с тем катехизисом, какой мы им преподаем теперь.
Догматизм в том нелепом виде, в каком он существовал до сих пор, всегда и с
полным основанием возмущал многих; но ему не следовало делать из них
определенных и гнусных пирронистов, какие встречаются слишком часто.
Следствовать должно было только мудрое сомнение, и я по опыту знаю, что Истина
легче всего находит доступ именно в головы, в которых обитает такое сомнение.
Философы, утверждающие, будто сущность вещей должна необходимо оставаться
неведомой и недоступной (система, на первый взгляд кажущаяся тем более
обоснованной, как она ни абсурдна, чем меньше это якобы неведение допускало
надежды на то, чтобы быть преодоленным после бесплодных попыток его преодолеть),
- эти философы уверяют, будто мы не можем получать через физические субстанции,
воспринимаемые нашими чувствами, четкого
понятия о том, что такое субстанция, и будто им никогда не удавалось выяснить
для самих себя, что такое субстанция. Они из своего невежества сделали
невежество необходимое и непреодолимое, чтобы им не приходилось краснеть, не
зная о сущности вещей больше, чем все другие люди [60*].
Наше физическое и метафизическое существование всегда признавалось, хотя и
рассматривалось неправильно. Отсюда допускаемое двоякое отношение человека к
чувственным существам и к богу. Отсюда то, что мы называем нашими чувствами и
нашим рассудком, или интеллектом, который мы отличаем от нашего ума, нашими
идеями, врожденными и приобретенными, нашим телом и нашей душой, нашим телом,
которое умирает, и нашей душой, которая не умирает. Отсюда наши языки,
составленные из слов, выражающих то, что воспринимается нашим зрением, каждым
нашим чувством, и слов, выражающих то, что воспринимается нашим рассудком, или
всеми нашими чувствами, в равной мере; слов, выражающих части или же частные
собирательные понятия частей, и слов, выражающих оба их универсальных
коллектива, положительный и отрицательный: Целое и Все.
Метафизическая Истина, как в том могли убедиться, очищает своим выявлением все
метафизические системы, очищает их таким образом, что они все в нее входят,
какими бы противоположными они друг другу ни казались. Она доказывает, что
универсальное a parte mentis и универсальное a parte rei в точности одно и то
же; что наша чувствительность - лишь функция нашего организма, так же как и наш
ум; что всякий отдельный организм есть часть общего, каковым является Целое; что
ни в одной части Целого нет никакого отрицания чувствительности, жизни,
животности или чего бы то ни было, а есть лишь более и менее, от чрезвычайного
более до крайнего менее; что ощущение и представление наше о предметах - лишь те
же предметы, поскольку они нас составляют, поскольку они действуют на наши
части, постоянно действующие одни на другие; что отсюда - память, ум, суждение и
пр., которые суть не что иное, как само это действие, самый этот состав.
Метафизическая истина доказывает, что Все взаимно и непрестанно составляется в
Целом, каковое есть универсальное составное, что вообще метафизическое и
физическое, общее и частное, Целое и его части существуют лпшь по отношению, по
сравнению, что они лишь отношение, лишь сравнение. Она показывает, что все
представления, какие человек себе составил о боге
60* Один из этих философов, господин Даламбер [11], говорит, что, быть может,
Вселенная - лишь великая Истина. Он не сказал бы "быть может", если бы уяснил
самому себе точное представление свое о Вселенной. В другом месте он говорит,
что либо все знают метафизику, либо никто; что метафизически истинное есть
истинное, зародыши которого имеются во всех умах; что то, что узнаешь из хорошей
книги по метафизике, - лишь своего рода воспоминание о том, что наша душа знала
уже, и т. п. Каким же образом после этих признаний он думает, что мы не можем
иметь четкого понятия о том, что такое субстанция? Хорошая книга по метафизике
значит для головы то же, что рука искусного мастера для клавесина или органа, -
механизм остается по существу один и тот же.
до сотворения, о боге-творце, извлекающем существа из небытия, о нашем отношении
к нему, о троице-единстве, о душе, о санкции для нравов и пр., - что все эти
понятия имеют свой корень в этой истине, дурно рассмотренной, дурно выявленной,
- что неизбежно было на первых порах, - в ней одной, которая есть мы и прочие
существа, взятые в смысле метафизическом, то есть взятые в том, что делает нас в
строгом смысле равными, в том, что в строгом смысле общо нам всем, в том, что в
строгом смысле нас связывает одних с другими таким образом, что в результате
получается лишь одно бытие, которое едино или единственно, которое есть конечное
или бесконечное, существование положительное или Ничто, Целое или Все в
зависимости от того, рассматривать ли его в отношении или без отношения [61*].
61* Согласованность пяти чувств есть шестое чувство, посредством которого мы все
в строгом смысле являемся одним бытием и которое я называю рассудком. Если бы,
перед тем как явно вывести Истину и показать ее тем вернее, учрежден был орден
ясновидящих, то тайной его могло бы быть названо выявление в человеке шестого
чувства.
Я полагаю, что сказал достаточно, а быть может, даже больше, чем следовало,
чтобы за несколько часов чтения ознакомить с истинами, которые мне удалось
извлечь из тьмы, в которую их поверг абсурд, лишь ценою многолетних трудов, и
чтобы заставить всякого разумного человека согласиться с тем, что истины эти не
оставляют желать ничего, кроме, пожалуй, более удачной формы их изложения; что
истины эти дают ответ на все; что нет такого коренного вопроса, который бы ими
не разрешался, и что они одни силой своей первичной очевидности могут обратить
мир, каков он есть, в мир, каким он должен быть.
Сила этих истин заключается в их единстве, в их идентичности, благодаря которой
нельзя одну из этих истин принять или отвергнуть, не приняв или не отвергнув и
все остальны
...Поділитися у соцмережах
