Жанр: Философия
Истина, или истинная система.
... безразлично каким - с ним
амальгамируются [42*].
Если тельца какого-либо тела сродни нашим - впечатление получается приятное,
возникает симпатия; если они чужды - впечатление неприятное, возникает
антипатия. Наше тело, подобно всем прочим телам, постоянно настраивается на тон
тел, на нас воздействующих и способствующих его составлению, или, наоборот,
отказывается это делать [43*]. Тела постоянно более или
42* так как наши тела составлены из других тел и даже составляющие их части
непрестанно друг друга взаимно составляют, или, иными словами, непрестанно одна
на другую воздействуют, то природе, в особенности нашей, весьма слабой и весьма
испорченной нашими нравами природе, свойственно, чтобы матери могли
запечатлевать на теле заключенных в их лоне детей образы предметов, поразивших
их во время беременности. Из этого, однако, далеко не следует, чтобы все
случайности, приписываемые этой способности, действительно имели ее своей
причиной.
43* Способы, которыми тела нас составляют, столь многообразны вследствие
различия в телах и различия в наших органах и в наших предках, и способы эти, за
исключением принятия пищи и питья, столь неприметны, что благоразумнее всего
ограничиться тем, что сказать в согласии с истинными началами, что нас
составляют тела, что мы лишь составное из них, а не пытаться объяснить эти
способы, как подобает физику. Ощущение, получаемое нами от тел, есть не что
иное, как тон, на который тела настраивают механизм нашего тела. Потому, что мы
этого не знали, мы и создали для себя величайшую тайну из соотношения между
нашими ощущениями и вызывающими их предметами, и оттого нас все в нас удивляет,
когда мы собираемся более или менее пофилософствовать о себе. Действительно, из
этого неведения, или, что то же, из неведения, заставляющего нас отличать наши
ощущения от нашего тела, вытекает, что ничто для нас не представляется явлением
удивительным больше, чем мы сами. Да и как бы оно могло быть иначе, когда мы при
этом различении все еше продолжаем искать причину вещи, тогда как эта причина -
сама эта вещь и есть. Причина наших ощущений - наши ощущения, а спрашивать,
почему у нас ощущения, - значит спрашивать, почему мы существуем. Ответ должно
дать наше разумение. Если бы у меня спросили, почему у меня то или иное
ощущение, я мог бы указать причину. Но если бы у меня спросили, почему у меня
ощущения, я ответил бы: да потому, что я весь ощущение, по моей природе; или,
если угодно, потому, что я весь движение и ощущение. А если бы меня после того
спросили, почему я по природе весь ощущения, я бы ответил: прочтите меня.
491
менее сплетаются между собою, и это-то сплетение, происходя в нас, и вызывает
все ощущения, нами от них воспринимаемые. Почему, например, мы страдаем от
запаха мертвого и разложившегося тела? Потому, что от него исходят мельчайшие
частицы, сплетающиеся с составляющими нас живыми частицами и противоречащие им.
А почему мы сохраняем о них память? Потому, что частицы, сплетаясь одна с другой
посредством обоняния, как и посредством зрения, настраивают фибры нашего мозга
на тон, возобновляющийся смотря по тому, как действуют наши частицы на наши же
частицы или как действуют на них частицы извне. По этому поводу можно бы еще
сказать множество вещей, но достаточно знать, чтобы быть в состоянии сказать это
самому себе, что мы сохраняем более или менее ощущение и воспоминание тел лишь
потому, что мы - более или менее они, что они нас беспрестанно более или менее
питают либо через наши органы, либо через все наши открытые для них поры. Ибо мы
и питаемся, и испражняемся всем нашим существом, хотя кажется, будто это
делается лишь определенными путями.
Когда мы обжигаемся, мы страдаем только из-за чрезвычайно разнобойного действия
жгучих частиц на наши частицы, и мы наслаждаемся, когда греемся, только под
влиянием этого же действия, которое, будучи менее сильным, уже не дисгармонично.
Портрет знакомого нам человека напоминает нам представление о нем лишь потому,
что он производит на нас почти то же физическое действие, какое в точности
произвел бы изображаемый человек, потому что он приводит в движение наши фибры,
действуя на наши глаза примерно так, как действует вид этого человека. Это не
может происходить без многих условий и пред492
посылок, без того, чтобы у нас было более или менее определенное представление о
времени, месте и обстоятельствах, при которых мы этого человека видели, иначе
говоря, без того, чтобы наш механизм во многих отношениях не настроился примерно
так, как он был настроен, когда этот человек находился у нас перед глазами.
Одна вещь напоминает нам другую лишь по соотношению ее с той, какую она
напоминает, лишь потому, что обе вещи - две причины приблизительно одинаковые и
равные, из которых настоящая должна произвести приблизительно те же действия,
что и прошедшая, вызвать то же движение в фибрах нашего мозга, то же действие в
составляющих нас частях, действие всегда вызываемое частицами, находящимися
вовне, путем постоянного их сцепления с нашими частицами.
Нет никого, кто сомневался бы в действии внешних частиц на наши части и в
действии наших частей одна на другую, и если это двойное действие не составило
всего человека в глазах философии, то это объясняется тем, что мы отделили от
него человека и не увидели того, что так просто было увидеть: что оно - наши
представления, наши мысли, наши ощущения, всякие наши способности, все наше мы.
Мы искали человека вне человека, ища его вне механизма его тела; мы не постигли,
что его состав из плоти, крови, костей, фибр, нервов целиком делал его тем, что
он есть, что это - всё его, что существует, даже его чувствительность. Не
удивительно после этого, что все наши способности оказались для нас тайными.
Наши представления и ощущения и их предметы - одно и то же, но не в том смысле,
разумеется, чтобы представление наше, например, о Солнце было самим Солнцем, а в
том, что оно - Солнце, поскольку в нас есть нечто от Солнца. Объяснение это
надлежит запомнить.
Нет никакой разницы между тем, чтобы испытывать ощущение чего-либо и знать, что
его испытываешь, между тем, чтобы обжечься и знать, что обжигаешься.
Если бы мы сообразили, несмотря на видимое "я", отличающее нас от прочих
существ, что мы - состав из всего чувственного, что мы связаны со всем, что
существует, что мы составляем единое с этим всем, хотя и отделены по видимости
ото всего, мы перестали бы рассматривать себя как существа совершенно отличные
друг от друга, а следовательно, и полагать, что мы и внешние предметы, что наши
ощущения и предметы, их вызвавшие, не вполне одно и то же.
Существовать метафизически - это значит знать полностью то, что я устанавливаю в
порядке метафизическом, так как метафизическое существование и есть само
метафизическое знание. Существовать физически по отношению к устанавливаемому
мною в порядке метафизическом - значит более или менее постигать истинность
устанавливаемого мною, более или менее меня разуметь. А это значит более или
менее быть, более или менее становиться тем, что я устанавливаю, ибо читать меня
или слушать мое чтение - значит составляться из сочинения моего, действующего
тогда физически через глаза или через уши на фибры мозга и настраивающего их на
тот или иной лад в зависимости от производимого им на них впечатления.
В сущности говоря, выявление истины для толковых голов будет лишь тем, что
хорошая музыка, что отличный оперный хор представляют собою для хорошего слуха.
Мы ценим вещи лишь постольку, поскольку они вызывают в нас ощущение физической
гармонии. А гармония эта, которая в общем есть Целое, проистекает из них лишь
постольку, поскольку то, что из этих вещей способствует нашему составлению,
сливается с составляющими нас частями.
Иметь ощущение какого-либо предмета - значит быть этим предметом в меру этого
ощущения так, что испытывать это ощущение больше или испытывать его меньше,
ценить его больше или ценить его меньше (а именно так мы всегда его ощущаем и
всегда о нем судим) - значит более или менее быть им, и больше ничего. Но как
много предрассудков восстает против этой истины, отожествляющей ощущения и
вызывающие их предметы, заключающей в себе я в том смысле, в каком оно, как нам
кажется, существует, то есть то, что нам дороже всего на свете столько же
потому, что это мы, сколько и в силу предрассудка, по которому мы считаем себя
совершенно отличными от всех других существ [44*].
44* Находятся философы, которые из-за ложного представления о том, будто у нас
есть я в кажущемся нам смысле, нелепо утверждают, что они уверены лишь в своем
существовании и что тела - которые на самом деле не что иное, как явления, - вне
их, быть может, вовсе и не существуют. Будь они просвещеннее, они знали бы, что
существование их тел необходимо зависит от существования прочих тел. Если верно,
что тела вне их не существуют, то единственное в том смысле, что для них всякое
тело лишь то, что они о нем знают, - я разумею под этим то, что способствует их
составлению, тому, чтобы они стали тем, что они есть.
Если бы люди умели делать заключения от более чувственного в их составе к менее
чувственному, от молока, хлеба, мяса, от всего, что они воспринимают своими
чувствами, к их целому и если бы они не стали делать различия между тем, чтобы
быть и чувствовать, они увидели бы, что ничего нет проще того, что в настоящее
время составляет для них великую загадку, а именно соотношения между ощущениями
и вызывающими их предметами.
Все в нас, как и вне нас, - соотношение и движение, и, хотя эти соотношения и
эти движения, которые суть все наши физические способности, весь наш состав,
подчас не бывают сами собою, из этого все же не следует, что они нуждаются в
двигателе, называемом душой, ибо они необходимо суть одни через другие [45*].
45* Мы не сами себя создали, говорят нам. Конечно, ничто не может быть
справедливее этого замечания, ибо в природе вещей, чтобы они проистекали одни из
других, чтобы сына производил отец.
Все в Целом существует лишь путем сравнения, есть лишь сравнение, следовательно,
мы лишь причины и следствия наших сравнений. Я хочу сказать, что наши ощущения и
наши суждения лишь сравнения, или, если угодно, лишь соотношение между нашими
частями и частями вне нас, соотношение, которое и есть эти самые части, всегда
стремящиеся к возможно совершенному отношению к Целому [46*].
Мы знаем, что в нас происходит, но не знаем - как, и мы думали, что достаточно
делать наблюдения над человеком, чтобы это узнать и заняться метафизическими
рассуждениями по этому поводу [47*]. Но как нам достичь цели иначе, нежели с
помощью общих начал?
46* Говоря о человеке метафизически, по необходимости приходится делать
кажущееся различие между ним и его способностями, даже когда доказываешь, что
такого различения делать не следует. Но зачем говорить о человеке метафизически?
Зачем применять к нему частично то, что применимо ко всем существам? Затем, что
предмет мой - человек, что я задаюсь целью преодолеть его предрассудки
относительно самого себя.
47* Большинство наших наблюдений над представлениями, восприятиями и ощущениями
человека привели лишь к словам, тогда как казалось, будто его метафизика, - вот
почему к метафизике относятся теперь с таким сомнением. Умозрительная анатомия
человека, которою так много занимались до сих пор, ничему не научила.
Мы могли подозревать, что мы и то, что в нас происходит, что мы и наши
способности - одно и то же. Чтобы доказать это, нужны были основные начала, а
их-то всегда и недостаточно.
Физическая душа человека - я разумею под этим его ощущения - всегда
представлялась для него величайшей загадкой. Но, еще раз, чем это объясняется? И
- я не могу достаточно настаивать на этом - тем, что физическая душа человека -
это сам человек, и, будучи ею, человек не может овладеть ею так, как хотел бы,
иначе как с помощью основных начал, о которых он всегда догадывается, но не
может их уловить.
Спрашивается, каким образом действие частей на наши части, отрицать которые
нельзя, является мыслями? Как после установления истинных начал ответить на этот
вопрос иначе, нежели спросив: каким образом происходит действие одних фибр мозга
на другие? Действие это есть мышление, мышление есть это действие. Но отсюда не
следует, что материя мыслит, а следует, что нечто от материи мыслит. Ибо
материя, взятая собирательно, иной природы, чем наши тела.
Моя мысль, мною вам выражаемая, помимо вашей воли порождает ту мысль, которую вы
мне выражаете. Это может происходить не иначе как посредством звуков или знаков
с моей стороны, необходимо настраивающих фибры вашего мозга на тот или иной лад.
Ибо, как это было уже сказано до меня, но за неимением основных начал лишь в
виде предположений, наши фибры лишь клавиши клавесина [9], а наши мысли лишь эти
же клавиши, но приведенные в действие, причем действие это всегда более или
менее гармонично по той причине, что оно более или менее Целое, которое есть
гармония, которое есть самый порядок [48*],
48* Безрассудная голова - клавесин, клавиши которого не согласованы с нашим
слухом, - говорю, со слухом, ибо в согласовании в себе недостатка нет. Хорошо
или дурно организованная голова организована лишь относительно дурно или хорошо.
Истинное, показывая нам лишь игру фибр той или иной голове, побуждает нас о ней
сказать, что она хорошо или дурно организована.
Целое потому является самой гармонией, что большая или меньшая гармония видна во
всем, что она видна в движении небесных тел, в человеческом теле и даже в
былинке, что она видна в действиях человека, действиях, по которым люди вывели
заключение о существовании универсального существа, разумного, словно их ум или
гармонический образ бытия тот же, что и у Целого, которое есть гармония безо
всякого гармонического образа бытия.
Понятие преднамеренности и ума нимало не входит в понятие Целого - в него входят
понятия порядка и гармонии, которых первые являются модификацией. Вот почему
атеисты это охотно приняли, и усмотрели образ человека в боге разумном (что их
возмутило), и поставили этот образ на место предначертаний божественного разума,
судьбы, рока, случая. Гармония Целого есть не более разум человеческий, чем
разум камня, тяготеющего к своему средоточию, и именно потому, что люди всегда
лепили универсальное существо по своему подобию, они и создали себе богословие,
которое, хотя в разных местах и различно, одинаково кишит неразрешимыми для них
трудностями.
Сторонники разумного верховного существа приписывают этому существу свой разум в
самой высокой степени, однако не превосходящей их собственный разум. И, исходя
из этого, или, что то же, пользуясь этим положением, они доказывают, что лишь
оно одно могло создать такую машину, какую представляет собою человек. Однако
создал эту машину сам человек, и высшее бытие, или Целое, причастно к этому лишь
постольку, поскольку ничто в ней не создавалось без того, чтобы все входящее в
ее состав не принимало в этом большего или меньшего участия. Но сторонники
разумного верховного существа, несомненно, хотели бы сказать, что человек своими
руками, которыми бы он, например, месил грязь, не в состоянии был бы создать
машину, подобную человеческой машине. С этим и я согласен, но приходится
согласиться и с тем также, что подобная машина создается не таким путем.
Человек, как и всякий иной частный предмет, есть следствие высшего бытия,
природы, но лишь в том смысле, что он ее следствие через то или иное из ее
частных следствий. Если бы он был ее непосредственным следствием, он был бы
всеми ее следствиями, он был бы ею самой.
Так как искусство есть действие человека, а человек есть действие природы, то
отсюда вытекает, что искусство есть действие природы, а стало быть, что
искусство и природа входят одно в другую. Действуя посредством искусства, мы в
сущности действуем посредством природы, подобно тому как мы никогда не действуем
иначе как в соответствии с природой. И когда мы от наших действий заключаем, что
нам присущ разум, не присущий материи, мы абсурдно воспринимаем материю и мы к
ней несправедливы, ибо мы и разум наш - лишь модификации материи и мы
никогда не действуем иначе, как в соответствии с нею. Но почему делаем мы
подобное заключение? Потому, что мы не видим в материи ничего, над чем бы мы не
стояли выше в творческом искусстве. Но если бы нашему высокомерию и простить это
кажущееся превосходство, то что же из него следует, кроме некоторого более? И
что такое это более, если не часть Целого, которое есть материя, это
метафизическое относительное бытие, в котором и через которое все совершается?
Мы до сих пор рассматривали материю лишь в аспекте воспринимаемых нашими
чувствами физических тел, и этот ограниченный взгляд не дал нам в ней
рассмотреть бытие иной природы, чем эти тела, и заставил нас искать вне ее
причину и прототип того ее бытия, который мы называем нашим разумом.
Лишь соединение всех более и менее совершенного дает во всех метафизических
отношениях совершенство. Но где же может встретиться это соединение, если не в
Целом, которое в смысле метафизическом есть то, что в смысле физическом - та или
иная из его частей? А если в Целом, то не следует ли отсюда, что всякого рода
превосходство, каким он может обладать, человек получает первоначально от
Целого, что от него он имеет свой разум, как и все то, что составляет в нем
человека? [49*]. Говорю "первоначально", чтобы выразить, что человек не только
через своих праотцев и по своему образу бытия есть то, что он есть, но и через
все существующее. На вид он действует сам по себе в том, что он совершает, но
то, что кажется, всегда лишь более или менее то, что есть.
Все, что может человек, этот мельчайший атом в Целом [50*], он может через
Целое. Но на взгляд самого человека, он - существо, которое может удивительно
много. Что ж! Пусть человек судит о способностях Целого по тому, что входит в
область ведения Целого, но пусть он от своих способностей не умозаключает к
такого же рода способностям в бытии, которое есть целокупность его, т. е., иными
словами, пусть он не приписывает этому бытию способности действовать так же, как
действует он, человек: воздвигать и украшать дворцы, сочинять книги и пр., ибо
это значило бы продолжать то, что он постоянно нелепо делал, то есть делать из
универсального существа человека.
49* Если бы человек обо всех существах сказал, что они созданы по образу и
подобию Всего, или бога, выражаясь его языком, он сказал бы истину, ибо все
существа - физические образы того метафизического образа, который есть Целое. Но
он одного себя объявил созданным по образу Целого и сказал нелепость, все более
и более толкающую его к тому, чтобы создавать Целое по своему подобию.
50* Я называю человека мельчайшим атомом лишь относительно; он в себе ни мал, ни
велик, и, говоря, что он мельчайший атом в Целом, я не с Целым его сравниваю, а
с той или иной частью Целого, как, например, с Землей или с солнечным вихрем. По
сравнению с Целым о нем нельзя утверждать ни что он мал, ни что он велик, ибо в
таком случае его рассматривают метафизически, а с такой точки зрения он более
или менее велик, более или менее мал, смотря по тому, как его рассматривать.
Откуда то или иное, говорят, откуда род человеческий, столь хорошо сложенный,
откуда два глаза, двое ушей, один желудок? Ответ на это заключается в самом
вопросе, который в такой же форме задавался бы, если бы мы были устроены иначе,
более или менее гармонически.
Какого бы сложения ни были существа, они необходимо должны быть более или менее
гармоническими, чтобы видно было: много гармонии тут, меньше там - и чтобы ее
вовсе не видно было в третьем месте, раз Целое есть сама гармония и все в нем
лишь более или менее гармонично.
Вы можете сколько угодно перестраивать по вашему вкусу мир, и все же останется
место для вопросов "почему". Вы в нем всегда найдете и гармонию и то, что вы по
вашему образу бытия называете гармоническим, найдете целесообразность, разум, и
все же вы станете постоянно спрашивать: почему это, отчего так, а не иначе?
Общая причина всего того, что видишь в том или ином образе бытия, - это что оно
необходимо должно было быть как следствие всего предшествовавшего, что
необходимо, чтобы вещи были такими-то и такими-то, что все в Целом возможно, что
все в нем существует относительно, а не в себе и что в нем никогда нельзя
утверждать об одной вещи то, что утверждается о другой; нельзя в нем отрицать о
древесном листе или даже о былинке все то, что утверждается о человеке.
Изыскивать частные причины, вследствие которых мир существует таким, каков он
есть в настоящее время, вследствие которых Земля обитаема людьми, допытываться,
были ли или не были люди рабами, перед тем как стать земными животными, - значит
гнаться исключительно за предположениями, а стало быть, за бесполезным. Чем
более вещи от нас в каком бы то ни было смысле отдалены, тем более мы должны
ограничиваться тем, чтобы видеть причины их в первопричине, которая есть их
общая причина.
Кажется, будто смерть отрицает жизнь, но на самом деле она ее не отрицает. Она
ее противоположность, а не ее противоречащее, раз жизнь существует только через
нее, как и она только через жизнь. Отсюда следует, что жизнь и смерть разнятся
лишь настолько, насколько все разнится в Целом лишь более или менее.
Все, что называется живым или мертвым, может лишь казаться таким. Изменяется
физическое, метафизическое же постоянно одно и то же. Вот откуда проистекает
представление о том, будто если наше тело и умирает, то у нас есть душа
неумирающая, и что тело, умирая, меняет лишь свою форму, что оно целиком
продолжает существовать в природе различными своими частями, как бы разбросаны
они ни были.
Нет ничего живущего в настоящее время, что не было бы составлено из того, что
ранее умерло. Все умирает в Целом, все в нем преходяще, все кончается и
возрождается в других формах, более или менее одна на другую похожих. Это -
непрестанный метемпсихоз, единственно возможный, и на его основе была измышлена
система воскрешения тел. Но даже если признать, как
это сделано нами, такой метемпсихоз, отрицать который нельзя, если даже признать
и переселение душ или то, что они не умирают [51*], - то разве мы этим не
признали бы, что на самом деле ничто не умирает? Но, говорят нам, происходит
расставание души с телом, и в этом-то смерть и является отрицанием жизни.
Система эта, порожденная нашим невежеством относительно сущности вещей,
видимостью, отрицающей всякую жизнь в мертвом теле, и нашими нравами, - система
эта, повторяю, опровергается как абсурд всем, что я доказал относительно бога,
души и неотделимости метафизического от физического.
51* Признать, что души меняют свое местопребывание, - значит признать
метемпсихоз.
Смерть - лишь чрезвычайно чувствительное изменение, происходящее в нас
вследствие разъединения наших частей, разъединения, за которым следует
разложение. Это, если угодно, смерть души физической, составляющей всего живого
человека, но это не то расставание души с телом, о каком я только что говорил и
которое было выдумано лишь для поддержания религий, чтобы тем паче подчинить
человека игу человеческих законов. Прибавим, что подобно тому, как физическая
душа человека живого или мертвого есть живой или мертвый человек, и душа мира,
или Целого, есть мир. Вот что всегда ускользало от внимания и что заставило
проводить абсурдное различие между душой мира и миром, между движением, или
движущим духом, и материей.
Жизнь и смерть, взятые в наиболее широком смысле, то есть как общие и
противоположные собирательные термины, выражающие совокупность всех жизней и
всех смертей, или, если угодно, всех возможных начал, длительностей и концов, -
жизнь и смерть, говорю я, взятые в этом смысле, абсолютны, они абсолютно
утверждают одна другую, далеко не являясь противоречащими друг другу; взятые же
в менее широком смысле, в каком их обычно принимают как два термина, применяемые
большею частью к животным и растениям, они более не абсолютны, а лишь более или
менее абсолютны, смотря по видимости. Отсюда невозможность того, чтобы что бы то
ни было умирало абсолютно, чтобы в смерти его, как и в его жизни, не было более
или менее. В этом и причина, почему нет абсолютно достоверных признаков смерти.
Живут и умирают всегда более или менее, и, чтобы доказать это относительно
смерти, я привожу то, что неоспоримо, а именно что смерть тем более определенна,
чем более она удаляется от жизни, чем более достоверные признаки ее имеются
налицо, чем дольше мертво тело, слывущее таковым, и чем менее остается от него
следов. Такие выражения, как "такой-то человек менее мертв здесь, чем в другом
месте", "он более жив в одной памяти, чем в другой", - такие выражения
употребляются лишь потому, что, действительно, слывущий мертвым всегда более или
менее в нас жив, смотря по тому, умер ли он вблизи или вдали от нас, близок ли
он был нам или нет. Но каким образом он в нас живет? Теми следами, какие
оставило о нем действие его частей на наши, в том, что из его частей
способствовало составлению наших, ибо, как я уже указывал, все тела в той или
иной мере способствуют составлению нашему, как и мы их составлению.
Что такое жизнь и смерть, как не два образа бытия, которые, подобно любым двум
образам бытия, являются каждый более или менее тем, что есть другой? Однако,
возразят нам, смерть столь отлична от жизни? Да, в особенности когда обоняние
добавляет свое к этой очень уж чувствительной для зрения и осязания разнице или
когда животное вдали от наших глаз зарыто в землю или обращено в прах, когда оно
умерло уже более или менее давно, когда о нем не остается почти никакого
воспоминания, когда то, что от него вошло в наш сос
...Поділитися у соцмережах
