Жанр: Философия
Истина, или истинная система.
... цвет; есть горячее потому, что есть холодное;
центростремительная сила - потому, что есть центробежная; ветры - только потому,
что есть штиль; свет - только потому, что есть мрак; день - только потому, что
есть ночь; жизнь - только потому, что есть смерть; самцы - только потому, что
есть самки; тот или иной вид - только потому, что имеются другие виды и т. п.
Чем более существа находятся по отношению к нам в серединах, чем они более
едины, просты, прекрасны, гармоничны, велики и пр., тем более они по отношению к
нам приближаются к абсолютной середине, к единству, к совершенной простоте, к
красоте, к гармонии, как таковой, к высшему величию, ко всем свойствам, какие
возможно придать Бытию, всегда присутствующему для нас в сотне различных
аспектов, являющемуся первым феноменом, первым образом, в котором мы видим
чувственные вещи.
По мере того, например, как мы все более видим существа во всемирном движении,
как небесные тела, движение их должно нам казаться все более упорядоченным и все
более неизменным. Отсюда - порядок и точность, видимые нами в движении Земли и
не усматриваемые в отдельных движениях составляющих ее тел. Отсюда - течение
солнечного вихря, более правильное, нежели движения заключаемых в нем небесных
тел, или, говоря обобщенно, но расчлененно, всех больших частных целых, всех
обширных центров, называемых шарами. Отсюда - чрезвычайная правильность, повидимому
пм соблюдаемая в их течении, и длительная устойчивость состояния, в
каком мы их видим. Отсюда - чувственно воспринимаемый порядок в небесах, о
котором мы вообразили, будто он есть сам порядок, каковым он является лишь в
своей универсальности, лишь интеллектуально, будучи рассмат474
риваем как существо метафизическое. Под влиянием этого укоренившегося понятия о
порядке религия видит порядок, умопостигаемый за пределами чувственного
небесного порядка, видит бога, который есть высший порядок, эманацией которого
является царствующая в небесах гармония. Религия говорит нам, что гармония эта
возвещает славу верховного существа, но "слава" - термин моральный, не
подходящий для этого существа.
Земной шар чувственно есть наше Целое, наше единство, наше начало, наша
первопричина, и то общее движение, в которое мы увлекаемся. Но если мы поднимем
взор свой за пределы этого шара, мы увидим себя в качестве частей или следствий
более обширного целого, целого зодиакального, гораздо более связанного в наших
глазах с всемирным целым, нежели наш маленький шар. А если мы не видим еще
большего целого, то не потому, что его нет, а потому, что наши глаза не способны
его видеть. Исходя из этого, нам нетрудно заключить на основании нашего
разумения, что крайний предел того, что мы видим, и того, чего мы не видим, в
действительности есть наше целое, наше единство, наше начало, наша первопричина
и то всемирное движение, в которое мы увлекаемся вместе с нашим шаром. Но это
движение - движение ли оно? Нет, это - покой по той причине, что оно - последняя
возможная ступень движения, или, иными словами, та точка, на которой не
существует больше различия, на которой все входит одно в другое.
Если спросят: к чему шары, рассеянные в воздушных равнинах? - то на это можно
ответить, что в Целом все более или менее текуче или более или менее плотно -
как угодно - и что более плотные части необходимо должны образовывать отдельные
целые в менее плотных частях. Земля, будучи плотнее воздуха, образует в воздухе
средоточие; воздух, будучи более текуч, чем вода, окружает землю, а вода, менее
текучая, чем воздух, составляет часть земного шара и выплывает над земной корой,
так как она текучее последней. Если она подымается в воздух, если образует в нем
средоточия, называемые облаками, то это объясняется тем, что центробежная сила,
так же как и центростремительная, принадлежит к сущности Целого, которое есть
обе метафизические противоположности [21*]. Я здесь не говорю ничего о том, что
есть; но, говоря на языке метафизики, как это делаю я, говорить о существовании
- значит говорить о сущности.
21* Если рассматривать Целое как воздух вообще или воздух однородный, то
остальные элементы и три царства являются лишь модификациями воздуха, лишь
воздухом гетерогенным большей или меньшей степени плотности или разреженности от
крайнего более до крайнего менее, а стало быть, способным облекаться во
всевозможные формы: здесь быть светящимся шаром, там - непрозрачным телом, а во
всех прочих местах - текучей материей. Преходящие небеса сменяются новыми
небесами, основа небесной системы остается неизменной, а я имею в виду одну
только эту основу.
475
В небе, как и в телах, существуют середины, существуют средоточия, относительно
более средоточенные, более серединные, чем другие, и середины, в которых
наблюдается больше действия, жизни или какого-либо иного свойства, им присущего,
- за исключением случайностей, которым они по своей природе могут подвергаться.
Эти середины, говорю я, всегда суть предмет сильного притяжения и мощно
привлекают к себе шары, по отношению к которым они являются серединами. Дело
физики - наблюдать эту силу притяжения и исчислять ее, подобно тому как дело
метафизики - неоспоримо ее установить.
Вне основной истины могут быть лишь вероятности, все более становящиеся истиной
по мере того, как они нам кажутся сильнее, - например, вероятности, встречаемые
нами в наблюдениях и вычислениях Ньютона. Но до какого бы приближения к основной
истине эти вероятности для нас не дошли, они гораздо более далеки от того, чтобы
дать нам эту истину, чем наши ложные метафизические и религиозные системы, ибо
они не выводят нас за пределы чувственного, между тем как те нас выводят,
подымая нас до умопостигаемого.
Это они, повторяю еще раз, из смутно мерещившихся им проблесков метафизического
и всемирного порядка [22*] сотворили бога - создателя порядка физического.
Доказательством этому служит то, что бог, создатель верховного порядка, не
относится больше особо к нам, как, например, с моральных точек зрения добра,
справедливости, милосердия и т. п., а относится одинаково ко всем существам. То
же самое происходит и с точек зрения причины, начала, основы и пр., точек
зрения, с которых бог относится к другим существам так же, как и к нам. Он бытие
метафизическое и ничего больше.
22* Больше всего проблесков истины находится и должно было находиться в основных
религиозных системах. Вся философия должна была бледнеть перед ними, как она и
бледнела до сих пор; они одни определили судьбу всех порожденных ими
второстепенных религиозных систем.
Я знаю, что религиозные системы не желают отделять в боге моральное от
метафизического, но, несмотря на свое нежелание, они отделяют его каждый раз,
когда они, будучи чисто интеллектуальными, теряют из виду человека, или бога в
особом отношении к человеку, и рассматривают бога вообще. Я знаю также, что они
с любой точки зрения приписывают богу интеллект. Но, по собственному их
признанию, этот интеллект, который они по мере возможности копируют с
человеческого, все же не человеческий, а не будучи человеческим, то есть не
чисто физического характера, чем же иным может он быть на высшей ступени, какую
они приписывают богу, как не метафизическим, как не самим порядком и гармонией
[23*].
23* По религии выходит, что бог, который, согласно учению, создал все существа
вообще, то есть метафизическое в существах, мог создать и отдельные физические
существа и непосредственно действовать на такого рода существа, например на
человека. Это абсурдно. Бог, или Целое, не может действовать физически, как
всякое существо, раз он все существа, и религия больше приближается к истине,
когда говорит, оставляя в стороне всякую идею о морали и не требуя
универсального существования, что бог представляет действовать вторичным
причинам.
Конец первой части
Часть вторая
Все составляется по существу и непрестанно в Целом, которое есть абсолютное
составное. Земля составляет свои особи, физической основой которых является
Земля; особи ее взаимно ее составляют, составляя и одна другую, и все небесные
тела в то же время содействуют на более или менее близком расстоянии от нее
составлению Земли, которая в свою очередь более или менее содействует со своей
стороны их составлению.
Земля - составное Целого, подобно тому как ее части - ее составные; иными
словами, Целое - та основа, в которой нет ничего несоставного. Отсюда истина,
что в нас заложены зародыши знания, что всякое существо есть микрокосм, что все
вещи между собою связаны, входят одна в другую, что даже былинка не может
произрасти вне гармонии с общей системой природы. Отсюда материал для сравнений
вещей друг с другом, как бы они между собой ни разнились; отсюда же способность,
более или менее свойственная всякой вещи, превращаться в другие вещи; отсюда,
как и из всех прочих устанавливаемых мною метафизических положений, все
возможные метафизические знания.
Так как не существует ничего отрицательного в Целом, где нет ничего, что не
существовало бы относительно, то у слепорожденного нет отрицания зрения, нет
отрицания света в глубочайшей тьме, отрицания жизни в животном, кажущемся
совершенно мертвым. И если чувства имеют основание оспаривать в данном отношении
разум, то и разум имеет еще более оснований оспаривать чувства.
Предки слепца необходимо передали ему то, что входило в их состав: некоторые
ощущения, полученные ими посредством глаз и способствовавшие их составу. Поэтому
нет отрицания этих ощущений у их сына, имеющего глаза своего рода, в силу самих
этих ощущений, и имеющего, быть может, представление о дне и ночи, о красках
гораздо более сильное, чем то обычно думают и даже чем он сам думает.
Представление это существует и у человека, погруженного в глубочайший мрак, -
поэтому для этого человека во мраке не может быть отрицания света. Если об этом
мраке сказать, что он существует сам по себе и что он, следовательно,
отрицателен (ибо иного образа бытия нет), то тем самым в нем отрицалось бы
всякое отношение к свету, что абсурдно. Столь же абсурдно было бы назвать этот
мрак абсолютным, ибо абсолют, или возможно меньше света, есть лишь больше или
меньше его.
Слепорожденный видит только со слов своих родителей; между ним и человеком,
потерявшим зрение, коим он обладал, но более не обладает, или видящим по
воспоминаниям, подобно тому как мы видим во сне или с закрытыми глазами, разница
лишь в менее и более. Но - могут нам возразить - эти слепцы двух родов, не видя
больше действительных предметов, видят их более или менее, так как предметы эти
более или менее одни и те же; и это у них общее с человеком, обладающим зрением,
ибо метафизически верно, что и этот человек видит действительные предметы
лишь более или менее. Человек, имеющий возможность видеть, обладающий этой
способностью, находится в положении слепца по отношению к предметам, не
попадающим ему на глаза, ибо он предметы эти видит только в воспоминании или в
сравнении, лишь внутренними глазами, следствием наружных глаз, подобно тому как
их видят слепцы. Но все же, скажут, у него есть глаза, а у слепцов их нет; я же
отвечу, что они у них есть, хотя и кажется, будто их нет, раз нельзя у слепцов
отрицать способности видеть.
Способность эта не что иное, как модификация осязания, которое есть имманентное
в природе действие частей на другие части, а отрицать у слепцов эту модификацию
нельзя, потому что и прочие модификации осязания - более или менее эта
модификация, как и она - более или менее прочие [24*]. В применении к вещам
относительным отрицание никогда не может быть не чем иным, как менее
утверждения, и единственно в таком смысле мы и можем отрицать или утверждать.
24* Все есть осязание в Целом. Человек мертвый обладает осязанием по-своему, как
живой - по-своему.
Умершее животное не мертво так, чтобы мы могли отрицать у него всякую жизнь, раз
все части его являются жизненными частицами, способными оплодотворять растения,
правильнее сказать, раз они являются в малом животными или зародышами животного,
развивающимися после его смерти. Ибо Целое и всякое целое в нем, к какому бы оно
царству ни принадлежало, можно рассматривать как составное из мельчайших
животных [25*]. Но разве нет отрицания всякой жидкости в пустом и вполне сухом
сосуде, всяких денег в пустом кошельке и пр. Нет, ибо нет ни жидкости, ни денег,
которые не способствовали бы в прошлом и в настоящем в какой бы то ни было мере
составлению сосуда, кошелька и заключающегося в них воздуха.
25* Не мельчайших животных не хватает для микроскопа, а микроскопа не хватает
для мельчайших животных. Все является животным, растением или минералом - как
угодно. Эти три царства входят одно в другое в той мере, в какой основа их одна
и та же. Скажу то же самое и о четырех элементах, и то, что я говорю, обычно
говорят, когда имеют в виду Вселенную, сводя все к метафизическому единству.
С точки зрения метафизической нет человека бывшего, который не существовал бы
более или менее в каком-либо из ныне живущих людей и, таким образом, не жил бы,
хотя бы и будучи мертвым. Но чувства наши этого не видят и потому отрицают. Не
иначе обстоит дело и со всем, что мы отрицаем в чувственно воспринимаемом мире,
- это всегда то, чего мы не видим, а не то, чего там нет. Я спрашиваю человека,
был ли он в Париже, он мне отвечает, что нет, и он правильно отвечает, если он
там точно не был. Но вместе с тем метафизически правильно, что он тесно связан с
Парижем, что он там был и есть более или менее теми частицами, которые
непрестанно из него исходят, и что он способствует составлению Парижа, подобно
тому как Париж способствует его составлению. Человек, как человек, не есть
существо единое в строгом смысле, а тем менее существо индивидуальное или един478
ственное. Но он так дорожит этим индивидуальным, что считает себя каким-то
особым индивидом и говорит о себе, точно бы он был таковым, и если он так
дорожит им, то это происходит потому, что его состав и он сам всегда одно и то
же, какие бы изменения ни вносил его состав. Отсюда всегда проявляющееся, хотя и
непрестанно меняющееся я.
Все, что воспринимается нашим зрением или другими нашими чувствами, существует
для нас лишь в зависимости от более или менее разнящихся образов его восприятия,
в зависимости от представления, которое о нем составляется, каким бы общим это
представление ни казалось. Когда мы говорим, что чувства наши обманчивы, мы
должны были бы сказать то же и о предметах, их возбуждающих, так как и чувства
наши, и эти предметы одной природы.
Чтобы понять, что нет ничего абсолютного в том, что видишь, достаточно сказать
себе - с чем нельзя не согласиться, - что виденные нами предметы постоянно
приобретают для нас все большую степень достоверности, по мере того как мы их
все явственнее видим и как их все более видят таким же образом и другие люди.
Остается еще сказать себе, что то, что истинно для нас в чувственно
воспринимаемом мире, как существование Солнца, не в такой же мере истинно для
всех других существ и что абсолютно лишь то, что одинаково истинно для них всех,
- лишь их метафизическое существование.
Чем больше предметы требуют от нас, чтобы мы прибегали к истинным началам для
того, чтобы рассудить, что они в строгом смысле не таковы, какими они обычно
кажутся нам всем, тем более мы их считаем абсолютными. Отсюда аксиомы: целое
больше части; дважды два четыре; тело не может находиться одновременно в
нескольких местах - аксиомы, рассматриваемые нами как строго истинные, причем мы
никогда не обращаем внимания на абсолютное различие между подобными физическими
и метафизическими аксиомами.
Вот что доказывает, не распространяясь и не приводя многих частных
доказательств, какие я мог бы привести, доказательств, требующих постановки в
аспекте начал, которые на первый взгляд как бы говорят против них, - вот что
доказывает, говорю я, что указанные аксиомы допускают ограничения: микроскоп
заставляет видеть часть большей, чем кажется целое глазу; будучи больным или
испытывая скуку, можно найти три четверти лье намного более длинными, чем
казалось лье здоровому и не скучающему; целое, видимое издалека, может
показаться меньше отделенной от него части, видимой вблизи; больное зрение, при
котором видишь как сквозь многогранное стекло, может показать тело в нескольких
местах сразу. Но аксиомы эти тем не менее истинны, могут мне сказать. Сколько
угодно, лишь бы их не рассматривали ни как истинные в себе, ни как абсолютно
истинные.
Аксиома: невозможно, чтобы что-либо в одно и то же время было и не было, -
абсолютно верна, лишь будучи применима к абсолютному, к Целому, ибо в строгом
смысле одно только Целое остается одним и тем же, постоянно в то же время
существующим, одинаково для всех чувственных существ [26*].
26* Локк полагает, что детям эта аксиома неизвестна, и делает отсюда заключение
против врожденных идей. Но, за исключением формулы этой аксиомы, которую надобно
заучить, сама эта аксиома столь же известна детям, как и философам; хотя они и
не могут этого выразить, они знают, что сосут, когда сосут, раз сосать и
сознавать это - одно и то же, а стало быть, они знают, что физически невозможно,
чтобы они не сосали, когда они сосут. Приобретенные идеи одни составляют
кажущуюся разницу между философами и детьми; иначе говоря, одни они позволяют
философам выражать то, что дети знают не хуже их, не умея это выразить, как,
например, вышеприведенную аксиому, независимо от того, рассматривать ли ее как
аксиому чувственную или метафизическую. Дитя не знает языка, но чувства, дающие
физические аксиомы, и разум, один способный дать аксиомы метафизические, имеются
у него, как и у философа.
Лишь при допущении абсолютного, совершенного, гам, где ею нет, лишь предполагая,
например, что какое-либо целое и его часть суть в абсолютном смысле целое и
часть, наши геометрические аксиомы приобретают метафизическое значение, тогда
как они в действительности обладают лишь физической значимостью. Но какое
значение может иметь та ценность, которая придается этим аксиомам геометрами?
Что может дать их допущение точного, совершенного, одинакового, равных сил и
пр.? Практическая геометрия вовсе не нуждается в нелепой роскоши, которой так
вызывающе чванится геометрия идеальная.
Ввиду того что необычайное - в природе вещей, будучи лишь менее обычного и
больше ничем, а также ввиду того что Целое не может включать в себя ничего,
кроме естественного, никогда не следует кричать о чуде по поводу какого-либо
события, каким бы чудесным и сверхъестественным оно ни казалось.
Ничто не необычайно само по себе. То, что больше всего кажется таким, является
им для нас лишь потому, что от нас скрыта вызвавшая его естественная причина, и
именно оттого, что истина эта оставалась для нас неведомой и что мы приняли все,
что могло ей противоречить, мы и попались в ловушку к тем, кто задался целью нас
обманывать с помощью чудес и предсказаний, и стали обожествлять необычайные
события, и верим слепо чудесным фактам, приводимым в подкрепление преподносимых
нам догматов - догматов, абсурдность которых нуждается в подкреплении подобными
фактами.
Какими бы сверхъестественными факты нам ни казались, они столь же естественно
вытекают из причин физических, как факты, кажущиеся нам наиболее естественными.
Различие для нас лишь в их причине, которой мы не знаем. Невозможно, чтобы
какое-либо событие выпадало из цени вещей, чтобы что-либо происходящее в Целом
не проистекало из Целого.
Наша слепая вера в чудеса, расстраивая наше воображение, чрезвычайно
способствует тому, что мы их воспринимаем как чудеса. Но, раз усвоив себе
истинные принципы, мы, даже увидев перед собою кого-либо из наших умерших
друзей, даже услышав, как он рассказывает нам, например, что вышел из рая пли из
ада, все же стали бы рассматривать подобное событие лишь как естественное
явление, причины которого мы не видим и которое могло быть вызвано различными
причинами, различными механизмами [27*].
Возможно предсказывать и правильно угадывать в своих предсказаниях; возможно в
конце концов с таким же и даже с большим успехом составить историю будущих
веков, чем историю веков прошедших. А если так, что же иное возможно заключить
на основании пророчества, в какой бы мере оно ни оказалось сбывшимся, кроме
того, что пророк угадал правильно? [28*]
Невозможно доказать что-либо физическое с точностью метафизической, ибо точность
эта физическому не присуща, - доказать, например, что почтенный историк де Ту
лучше написал историю своего века, нежели безумный Нострадамус - историю веков
будущих; что Копернику лучше была известна система нашей Вселенной, нежели
Птолемею [29*]. Однако в разряде вещей недоказуемых точно имеются такие, которые
гораздо легче могут быть доказаны разуму всех людей, нежели остальные; это-то
"гораздо легче" и составляет точность доказательства физическую, или, если
угодно, человеческую, составляет сущность доказательств геометрических и
фактических.
27* Если бы подобное приключение случилось со мною, я сказал бы моему другу:
привет тебе, если это ты и если меня не обманывает какое-либо расстройство в
фибрах моего мозга; но научи меня, каким образом и посредством какого механизма
я вижу тебя живым, когда считал тебя умершим.
28* Уверять, что предсказываемое совершится, тем более безумно, чем менее
возможно предположить, что его осуществление будет вызвано естественным ходом
вещей. Но можно быть безумным и угадать. Впрочем, для подобного рода
предсказаний и шарлатанства достаточно угадать верно однажды, чтобы при нашей
глупости заставить нас упустить из виду двадцать случаев неудачи и прослыть
чудодеем.
29* Трудно поверить, до какой степени умы систематические используют эту
невозможность, чтобы афишировать парадоксы и сопротивляться здравому смыслу. Но
трудно, с другой стороны, поверить, насколько неведение этой невозможности
делает наших физиков людьми чересчур утверждающими.
Полнота и пустота, подобно движению и покою, суть лишь метафизическое более и
менее в одном из различных их аспектов; они - Целое, в котором все более или
менее полно, более или менее пусто, или, что то же, в котором тела более или
менее соединяются и сгущаются, более или менее разъединяются и разрежаются.
Пустота в пустотной машине не есть отрицание материи, что было бы невозможно, а
заключенный в этой машине воздух, в котором насильственно разъединены части
путем возможно большего разрежения и который в силу разъединения его частей
меньше отталкивает тела, больше допускает падение их,
их стремление к центру, легче допускает вхождение их, чиня им меньше
препятствий, и оказывает не больше сопротивления пушинке, нежели свинцовой пуле.
Несчастные случайности, которым подвергается в такой машине животное, имеют
место лишь потому, что вследствие разъединения между составными частицами
воздуха животное это оказывается вне привычной ему среды.
С плохо подобранным сообществом, с плохо управляемым народом, с вышедшим из
подчинения войском, со всем, что лишено сплоченности, что можно вообразить
разъединенным, разноголосым, беспорядочным и хрупким как в моральном, так и в
физическом отношении, дело происходит как с воздухом в пустотной машине. Скажу
то же и о головах, восприимчивых ко всем внушаемым им впечатлениям, о головах
беспринципных, никогда не размышлявших иначе, чем по чужим следам. Один лишь
недостаток соотношения, согласованности и единения в фибрах мозга является
источником их слабости, их слабой сопротивляемости [30*].
30* Встречаются и головы, в которых нелепица натерла такие мозоли, что лучше
было бы, если стараешься вбить в них истину, чтобы они были подобны тем головам,
что открыты любому впечатлению. Это головы, набитые знаниями, верящие только
своим знаниям и не желающие даже воспользоваться разумом, чтобы узреть разумное,
когда его им пытаются внушить.
Силу и сопротивляемость тел, их полноту составляет их единение. Падение тел,
удивляющее наших физиков, сторонников полноты, происходит по той причине, что
части твердого тела более соединены одна с другой, более сплочены между собою, а
стало быть, более сильны, чем частицы воздуха, а никак не потому, чтобы между
этими частицами было отрицание полноты, как абсурдно утверждают сторонники
пустоты.
Мои замечания, рассыпанные там и сям в тысяче томов, не выявили бы истину, но,
собранные воедино, они ее раскрывают.
Разбросанные лучи не обладают большой силой, но, собранные в одном очаге, они
плавят самые твердые металлы: vis unita fit fortitor [8]. Но что же такое
единение, что такое сила? Это - существа метафизические, выражающие Целое,
рассматриваемое как середина, выражающие Бытие, откуда вывод - к состоянию
единения без разъединения для подобных нам общественных существ [31*].
31* Пусть обратятся здесь к метафизической основе, данной мною моей морали, к
вытекающим оттуда рассуждениям против основы наших нравов и против этих нравов,
основы, из которой необходимо вытекают указанные рассуждения в подкрепление
интеллектуальной основы, довершающей ее очевидность.
Различные силы, которые физики увидели в природе и которые они рассматривают как
ее тайны, суть не что иное, как стремление вещей к тому, чтобы быть одним через
другие тем, что они суть все вместе, их стремление к совершенному единству.
Стремление это есть то, что мы называем притяжением, тяготением и пр.; оно
принимает различные названия в различных аспектах, и его тем лучше можно
разглядеть и тем точнее вычислить, чем в более простом виде его наблюдают,
подобно тому как то делал Ньютон, этот великий физик-геометр, - бесполезный в
глазах здравого смысла, который предпочтет ему изобретателя иголок [32*].
32* Восторг Вольтера перед Ньютоном не совсем физический: он говорит об истинах,
открытых физиком-геометром, в таком тоне, словно они из тех о
...Поділитися у соцмережах
