Жанр: Философия
Истина, или истинная система.
...которому эти печальные пути почти столь же чужды, как
младенцу, выходящему из материнского чрева, не мог при переходе к общественному
состоянию предаваться подобным размышлениям; они стали возможны лишь много
спустя, лишь когда он дошел до степени наших бедствий. Именно в предчувствии
этой истины один современный нам автор и сказал, что человеку нужно пройти
сквозь все возможные для него безрассудства, перед тем как образумиться [20].
С самого начала общественное состояние оказалось установленным плохо, но люди
этого не знали. Они находили его хорошим, ибо оно еще не было для них
неисчерпаемым источником зол, каким оно является для нас. Таким образом, они
могли извлечь из первых своих размышлений лишь то, что могло упрочить это
состояние, что могло служить основой для власти и обеспечить собственность.
Отсюда - все законы божеские, явившиеся на подмогу законам человеческим; а из
этих двух порочных начал - все законы человеческие и все религии, когда-либо
существовавшие ранее и существующие теперь, вносящие столь невероятное
разнообразие в наши нравы, разнообразие, из которого проистекает, как я уже
указывал, наблюдаемое ныне разнообразие в нашем телесном сложении и в наших
лицах.
191
Если бы мы при выходе из состояния дикости пошли по верному пути - что, к
несчастью, было невозможно, - стезя наша указана была бы истиной и не
существовало бы ни законов, ни преступлений [e], подобно тому как не стало бы
их, если бы предлагаемое сочинение произвело должное действие, если бы на
основании его люди стали пользоваться преимуществами жизни в полном единении,
если бы они составляли одно целое на обитаемом ими земном шаре, имели бы один
только язык, одинаковые нравы, жили бы в равенстве и не имели никакой
собственности. Какую силу придали бы им эти преимущества перед лицом всего, что
могло бы им вредить на земле! Тогда они стали бы сильны один через другого, как
все вместе, так и против всех других видов.
c Первое преступление порождено первым законом, и без этого первого закона
человек находился бы еще в состоянии невинности. На это может последовать
вопрос: зачем же появился этот первый закон, который, породив первое
преступление, вызвал порожденными им законами и все последующие преступления? На
этот абсурдный вопрос ничего кроме абсурда и ответить нельзя, но тем не менее я
отвечаю и этим довольствуюсь, потому что не могу найти ничего лучшего и потому
еще, что в догмате о происхождении первого преступления из первого закона
пробивается некоторый проблеск истины.
Паскаль [21] вывел первородный грех из противоречий в нас самих и во всех наших
горестях; я доказываю его тем же путем, но расхожусь с ним относительно природы
этого греха, найденной им в его катехизисе.
Доказательством в пользу того, что мы все стремимся к равенству, служит то, что
никто из нас не пожелал бы очутиться в таком положении, чтобы не видеть никого
ни счастливее, ни несчастнее его самого. Мне могут возразить: счастливее -
пожалуй, но несчастнее - нет, ибо какое может для нас иметь значение, что есть
люди менее счастливые, чем мы? Это для нас важно хотя бы с той точки зрения,
чтобы не было вокруг нас завистников и недоброжелателей. В наслаждении счастьем
мы зависим друг от друга, и единственное для нас средство наслаждаться им
безнаказанно и не опасаясь, чтобы нас лишили его, - это пользоваться им наравне
с другими.
Если бы все люди были равны и пользовались благами сообща, ни один человек не
завидовал бы ближнему, не старался бы возвыситься над ним или присвоить какуюлибо
его вещь, а следовательно, не имели бы места и зависть, честолюбие, корысть
- все эти столь вредоносные и разрушительные пороки. Это - истина, которую
должен признать всякий разумный человек. Достаточно ее провозгласить, чтобы
показать, что мораль моя неопровержима.
Зависть и ревность - вот первые пороки, жертвами которых являются животные, в
особенности домашние, и прежде всего человек. Жертвою именно этих пороков он и
должен быть - вполне естественно - вследствие морального неравенства и
отсутствия общности имуществ. Если дети наши завистливы и ревнивы, если они
обнаруживают собственнические склонности, то это происходит потому, что они
родились от матерей и отцов, одержимых этими пороками, и родились притом при
общественном состоянии, которое эти пороки порождает.
При тех физических преимуществах, которыми человек, бесспорно, пользуется по
сравнению с четвероногими, не следует удивляться той победе, какую доставило ему
на земном шаре общество, возникшее на почве этих преимуществ. Не приходится
удивляться и всем творениям рук его, которыми он изукрасил этот шар. Но он
ограничился бы просто тем, чтобы его возделывать, устроиться и укрепиться на
нем, если бы умел пользоваться им умеренно. Мнимая заслуга, которую он видит в
изощрениях роскоши всякого рода, побудила его изощряться в разных искусствах и
продолжает внушать ему самые ложные представления о самом себе. Отсюда его
безрассудное притязание на звание царя природы, на то, что все существующее во
Вселенной существует для него одного, на то, что у него такое преимущество, как
душа, какой не имеют прочие восприимчивые существа, и что душе этой он обязан
своим разумом (l'intelligence). Отсюда - высокое значение, какое он придает
знаниям совершенного физика, великого геометра, знаменитого астронома, отличного
поэта и т. п., а из этого высокого значения проистекают излишества, до которых
он все более и более доводит познания, какими он обладает [f].
f Почти все наши познания излишни в глазах здравого смысла, рассматривающего их
не с точки зрения чрезмерных наших потребностей нынешнего дня, а с точки зрения
скромных потребностей, какие у нас были бы, если бы истина заняла место абсурда,
если бы у нас вместо законов были добрые нравы. Господин Р. показал, какой вред
приносят нравам науки [23]. Но зачем доказывать это при нравах, которые требуют
этих наук? Восставать надлежит против основы этих нравов, а не против их
действия. Рассуждение его, так же как и другое им составленное - "О
неравенстве", может принести пользу лишь теперь, будучи обосновано тем, что я
пишу. То же самое я должен сказать о всей массе книг, испокон веку поносящих
наши нравы без того, чтобы коснуться их основы, иными словами, нашего состояния
законов, делающего их тем, что они собою представляют, делающего из сердца
человеческого самое сложное из всего, что есть на свете, тогда как состояние
нравов сделало бы его самым простым. Но что значат эти книги, что значили бы
они, если бы наше состояние законов, породившее их, было свергнуто? Из их числа
я не исключаю, разумеется, и ту, которую сочиняю против этого состояния, ибо,
как и все прочие книги, она обязана ему своим существованием. Замечу, что
господину Р. ставили в упрек как непоследовательность его занятия науками и
искусствами, которые он почитает вредными. Но мог ли бы он осуждать их, не
занимаясь ими, и можно ли вывести из того, что он их так рассматривает, что он
непоследователен, занимаясь ими? Ни в какой мере не непоследовательно восставать
против укоренившихся нравов и поступать в соответствии с ними - наоборот, часто
было бы безрассудством поступать иначе. Господина Р. можно было бы назвать
непоследовательным лишь в том случае, если бы нравы эти изменились, если бы
науками и искусствами перестали заниматься, а он один продолжал бы это делать.
Позвольте, возразят мне, философу надлежит первому подавать пример, когда он
провозгласит какое-нибудь правило! Согласен, но это справедливо, когда речь идет
о поступках, которые при наших нравах считаются пороками. Если оя восстает
против честолюбия, скупости, зависти и пр., было бы непоследовательно, если бы
он был честолюбив, скуп и завистлив. Вот пример различений, для которых
требуется размышлять больше, чем обычно люди это делают.
Не подлежит спору, что познания наши тем более суетны, чем более они выходят за
пределы доступных народу познаний [22], чем более предмет их лежит вне нас, чем
менее они находятся у нас перед глазами, под руками, у наших ног, чем отдаленнее
они от нас. А из этого следует, что с нашей стороны безумие - расширять их в
такой мере, как мы это делаем, и даже стремиться расширять их еще больше. Под
вполне естественным воздействием наших нравов потребности наши умножились, и
вследствие избытка их - а мы являемся их жертвой больше, нежели полагаем, - мы
доводим теперь до крайности все наши изыскания, мы напичканы знаниями, чуждыми
нашему подлинному благоденствию, знаниями, которые мы накопляем лишь взамен тех,
какие нам действительно были бы нужны, лишь вследствие того, что у нас нет
книги, отсутствие которой обусловливает существование других книг и которая
могла возникнуть только на их основе.
Люди, погруженные в море предрассудков и всякого рода абсурдности, беспрестанно
напрягают усилия, чтобы из них выбраться, лучше сказать, чтобы вырваться из
самих себя, где царит лишь хаос неразберихи, лишь путаница мыслей и дел, никогда
не дающих им покоя, лишь куча интересов, которые, будучи направлены один против
другого, бесконечно противоречивы. Чем больше люди выходят из самих себя, тем
быстрее они вталкиваются обратно силою той самой властной потребности, что
побуждала их выйти. Усилия, проявляемые ими при этом и возникающие из самих
препятствий, встречаемых ими в других или в себе, заставляют их стремиться с
безмерным, а стало быть, и непродолжительным пылом к владеющей ими цели. Отсюда
и ярость, вносимая ими в любовь, и прочие страсти, как являющиеся природными
влечениями, так и искусственно вызванные, как, например, честолюбие, корысть,
месть, скупость, увлечение игрой или зрелищами.
Я знаю, что люди вообще редко впадают в крайности, что они обычно почти не
выходят из рамок умеренности, но все же состояние их представляется крайностью
по сравнению с тем, в каком им надлежало бы сдерживать себя, и к нему-то им и
надлежит возвратиться, чтобы быть счастливыми. Картины блаженства, даваемые нам
в описаниях земного рая, золотого века, царства Астреи [24], все они копии с
того, что приближает нас к тому состоянию, которое постоянно мерещится нам и
всегда желанно для нас; и что еще доказывает наше стремление к нему - это то,
что в области нравов ничто на нас не действует более умилительно, чем эти
картины, и что нет здравомыслящего человека, который, прочтя их описание, не
променял бы с охотой свое состояние на то, которое они нам рисуют. Состоянию же
этому, являющемуся простейшим состоянием законов, далеко еще до простоты и
совершенства подлинного общественного состояния, которое не только не поддается,
подобно ему, цветистому описанию, но не может быть описано достаточно скупо.
Цветы и украшения столь же мало созданы для основных истин, как красноречие.
В том отдалении, в каком люди находятся от надлежащего образа мыслей и действий,
им необходимо приходится непрестанно философствовать и предаваться моральным
рассуждениям. Но если бы надлежащий образ мыслей был установлен раз навсегда,
все было бы выяснено, не было бы более надобности философствовать или
предаваться рассуждениям о морали. Ибо зачем бы это делали, раз поводов к тому
больше не представлялось бы? Люди не могли бы себе представить ничего лучшего,
чем их строй, они придерживались бы его так же естественно, как нам естественно
не придерживаться нашего, постоянно испытывая печальные и пагубные его действия.
Человек непостоянен, говорится непрестанно, он не может придерживаться одного и
того же состояния, ему все становится скучным и противным, он постоянно
жалуется. Сколько ему ни преподноси самых лучших правил, чтобы направить его по
надлежащему пути, он остается глухим к ним. Но скажем еще раз: человек ли в этом
виноват? Не виноват ли скорее строй насилия, в котором он живет? Пусть его
переведут в состояние естественное - и он станет совершенно иным. Дерево,
направлению роста которого противодействуют, страдает от производимого на него
насилия; оно недомогает, покуда это насилие продолжается, и оно напрягает свои
усилия, чтобы уклониться от него!
Скука - тиран, порожденный нашими нравами. Если мы ищем общества, чтобы от нее
отвлечься, она нас охватывает и там вследствие недостатка искренности и
интереса, который мы в нем встречаем и который мы ощущаем все сильнее по мере
того, как с возрастом мы накопляем все больший опыт и знание людей. Предаемся ли
мы чувственным наслаждениям, вслед за ними появляется скука и ощущение
опустошенности, оставляемое ими за собою, а также отвращение, вызываемое
излишествами и связанное с состоянием нашего здоровья, часто ими подрываемого.
Уходим ли мы в самих себя, мы и там обретаем ее при мысли об опечаливающем и
обескураживающем нас будущем, а такжe из-за остающейся в нас склонности к
покинутому нами миру и из-за малых наших внутренних ресурсов для наполнения
долгих дней. Состояние нравов - единственное состояние, куда скука не имела бы
доступа. То же самое приходится сказать и об остальных страданиях, порождаемых
нашими нравами, ибо, чтобы прочно закрыть доступ для одного из них, необходимо
также закрыть его и для всех остальных.
При наших нравах воспитание - это те меры, которые принимаются, чтобы поставить
человека физически и нравственно в согласие с нашими нравами. Но его
нравственная и физическая природа, правильно уравновешенные в материнском чреве,
сами собою правильно расположились бы и в дальнейшем, если бы он родился при
разумном состоянии нравов.
Если не говорить о тех примерах, которые он постоянно имел бы перед глазами, то
единственным получаемым им при таких нравах воспитанием было бы не относящееся
ни к физическому, ни к моральному его развитию. Я разумею такое воспитание,
которое дало бы ему познание сущности вещей, ибо такое познание, имеющее своим
предметом самое существование и могущее принести пользу только существам,
живущим в обществе, по необходимости должно потребовать устного преподавания. В
наше время требуется преподавание письменное, к тому же значительно более
обширное вследствие господствующего у нас абсурда. В это преподавание входит и
мораль, которая тогда бы не входила, потому что мораль была бы такой, какой ей
надлежит быть, и эту-то мораль я и предлагаю в настоящем труде, который можно
рассматривать как новый трактат по воспитанию для всех людей, получивших ложное
воспитание, то есть для всех людей без исключения. Настоящий трактат, бесспорно,
единственный увязанный во всех своих частях и не представляющий уязвимого места
для нападения [g].
g "Эмиль" [25] г-на Руссо представляет собою только систему, он доказывает лишь
одно - что при нашем общественном состоянии она неприменима и что, будучи
применена вне этого состояния, она ничем не могла бы воспрепятствовать людям
стать приблизительно такими же, какими они являются в настоящее время. Заслуга
этого сочинения, так же как и некоторых других сочинений того же автора, в
показе чрезвычайной для нас необходимости изменить наши нравы.
Воспитание в самом широком смысле - это совокупность всех впечатлений, как
положительных, так и отрицательных, которые мы необходимо получаем при данном
положении вещей, так как это положение имеет и положительные и отрицательные
стороны. Исходя из этого определения, я утверждаю, что, если бы наши дети видели
одно добро, они любили бы только добро, а если они любят зло, то это объясняется
тем, что они его видят, несмотря на все усилия, прилагаемые для того, чтобы они
его не видели, и в самой сути преподаваемых им правил заключается ознакомление
их со злом. И при этом без всякого основания утверждают, что они рождаются
добрыми или злыми. Но этим ничего не объясняют, если только не хотят этим
сказать, что они еще до рождения получают первое воспитание, или, иначе говоря,
первые впечатления о добре и зле. Это до известной степени и верно, так как они
рождаются от отцов и матерей, проникнутых добром и злом.
Говорят и так: мы воспринимаем добрые и дурные впечатления в зависимости от
присущего нам темперамента, в зависимости от нашего состояния; но тем не менее
мы воспринимаем их благодаря нашему воспитанию, так как добро и зло могут для
нас быть лишь результатами воспитания, получаемого нами от наших ближних, или,
что то же, от общества, которое мы вкупе с ними составляем. К тому же воспитание
чрезвычайно способствует образованию у нас того или иного темперамента, раз оно
влияет на нас целиком, на все, что может в ту или иную сторону подвинуть машину
нашего тела.
Пусть будет отнято у человечества нравственное зло, зло, имеющее, как я уже
указывал, свой источник в твоем и моем, в неравенстве моральном, - и у всех
наших детей обнаружится склонность к одному лишь добру. Но покуда существует это
препятствие, препятствие, которое причиняет и будет причинять гораздо больше
физического зла, чем то обычно полагают, до тех пор будем готовы получать
впредь, как и доселе, результаты, обратные тем мерам, какие мы принимаем для
лучшего воспитания наших детей, и не станем ничего ожидать от наших книг в деле
улучшения приемов воспитания.
Что за блаженство для человека нравы, избавляющие его от всех душевных
страданий, причиняемых ему исключительно нашими нравами! Эти страдания гораздо
менее свойственны крестьянам и простолюдинам, чем нам, и столь значительны,
столь многообразны и ощутительны, что у нас не должно оставаться никаких
сомнений в том, что мы действительно представляем собою наиболее злополучный
класс людей. Видимость как бы указывает на обратное, но не станем доверять
видимости в нравах столь лживых, как наши, и станем доверять ей все менее и
менее по мере того, как она нам кажется более убедительной. Если паши
простолюдины и наши крестьяне нам завидуют, то, несомненно, гораздо меньше, чем
мы завидуем друг другу, и они еще меньше нам завидовали бы, если бы опи знали
нас ближе, если бы они не судили о нас поверхностно, как мы о них судим, и если
бы они умели читать наши книги, почти всегда исполненные наших горестей, а часто
и преимуществ, свойственных их образу жизни по сравнению с нашим. Мы отягощаем
их существование в меру наших возможностей, но независимо от этого они несчастны
меньше нашего и меньше нуждаются в том изменении нравов, к какому я ставлю
задачей привести людей. Однако потребность в таком изменении всеобщая, хотя в
иных местах менее сильная, чем в других, и она может быть удовлетворена только
сообща, то есть только при том условии, чтобы все люди или часть из них, но
отделенная от всех прочих, отказались от состояния законов и чтобы познание
добродетелей не стерлось вследствие исчезновения противоположных им пороков [h].
h В Предваряющем рассуждении к Энциклопедии встречаются следующие слова: "Таким
путем зло, испытываемое нами вследствие пороков наших ближних, вызывает в нас
обдуманное познание противоположных этим порокам добродетелей, познание
драгоценное, которого нас, быть может, лишили бы совершенное единение и
равенство" [26].
"Несомненно, - возразил на мою критику господин Даламбер [27], - что в словах
"драгоценное познание" драгоценное излишне и что мы были бы счастливее, если бы,
будучи равными и независимыми друг от друга, мы не обладали бы ни пороками, ни
добродетелями, не нуждались бы в представлении о них. Но сказать это было
слишком сложно, и мне не хотелось создавать себе хлопот".
Не надо было это говорить - отлично! Но зачем же говорить противоположное?
Зачем, когда этого не думаешь, когда сказать ото не вынужден и задаешься целью
просветить человечество, - зачем это говорить? Разумеется, это ошибка. Но
оставим в стороне это признание г-на Даламбера и оставим в силе лишь то, что ему
предшествует и что являлось бы для меня авторитетным, если бы я нуждался в
авторитетной поддержке.
Нет такого человека, который, подумав, не признал бы, что человеческое общество
подобно лесу, где никто не чувствует себя в безопасности, что сумма зол в нем
намного превосходит общую сумму благ и что в нем, следовательно, надлежало бы
настолько же предпочитать смерть жизни, насколько следовало бы предпочитать
жизнь смерти при состоянии, где сумма благ значительно превосходила бы сумму зол
[i].
Но если спросить этого человека о причине всего этого, то она ему неведома; если
спросить его о пути к выходу из этого состояния - он ему также неизвестен. Нужно
было, следовательно, представить причину и указать выход [k].
i При состоянии нравов речь может идти только о зле чисто физического характера,
но называемом злом моральным.
k И то и другое я делаю со многими повторениями. Но такой простой предмет, как
мой, как с метафизической, так и с моральной точки зрения не может трактоваться
иначе, чем путем повторений. Поставить мне в упрек можно лишь те повторения,
которые слишком явственны. Но какое значение могут иметь некоторые формальные
недостатки в сочинении, суть которого столь существенна?
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Человек силен обществом, которое он образует вместе со своими ближними, подобно
пруту из басни, связанному с другими прутьями. Поэтому для его благополучия, для
его безопасности в течение его жизни, а также для того, чтобы он в состоянии был
преодолевать все, что может ему повредить, чтобы обеспечить его благоденствие,
ему надлежит жить в обществе. Но человеку недостаточно жить в обществе и
пользоваться всеми перечисленными преимуществами - нужно, чтобы его общественное
состояние не заставляло его желать иного состояния или жить вдали от других
людей; нужно, чтобы состояние это действительно предоставляло ему преимущества,
ибо без этого состояние общества будет для него лишь тем, чем оно является ныне,
то есть делом, которое само по себе хорошо, но, когда его ведут дурно, приносит
гораздо больше вреда, чем пользы [l].
l Если бы человек был бессмертен, могут мне возразить, ему точно стоило бы быть
счастливее, чем он есть, и прилагать большие усилия к достижению этой цели. Но
имеет ли это значение для того небольшого числа лет, которые ему предстоит
прожить? Да, это имеет значение для тех немногих лет, какие одни могут его
интересовать. Но, могут возразить мне далее, если бы открытие истины и оказало
свое действие на нас, ныне живущих, то мы воспользовались бы им в гораздо
меньшей мере, чем наши потомки. А что нам до того, будут ли наши потомки
счастливее нас? Признаю откровенно, что нам до этого мало дела. Но какой же из
этого следует вывод? Что не стоило искать истину? Это было бы неправильное
заключение, ибо нельзя не признать, что если есть изыскание, достойное
человеческой любознательности, то именно это, а не другое. Следует ли отсюда,
что изыскание это, произведенное однажды и с успехом, должно остаться
погребенным в тайниках произведшего его? Вот все, что можно было бы заключить,
если бы для человека было сколько-нибудь невыгодно познать истину. Но не
подлежит сомнению, что для него это может принести только пользу, хотя бы польза
эта и была менее значительна, чем она оказалась бы, если бы человек был
бессмертен, и менее эффективна для нас, чем для нашего потомства.
Благоденствие отдельных людей возможно только через всеобщее благоденствие [28].
Это - истина неоспоримая, но остающаяся для нас бесплодной, покуда наше
общественное состояние сохраняет свою основу, покуда певежество, моральное
неравенство и собственность остаются его основными началами.
Из-за этой злополучной основы мы и можем строить лишь отдельные общества, одно
несовершеннее другого, лишь злоупотреблять соединяющими нас узами для вящего
притеснения и взаимного уничтожения между согражданами или между народами и
вместо первичного и вторичного разума подчиняться самым ложным системам, самым
нелепым догматам, самым смехотворным сказкам и самым деспотическим законам [m].
m "За" и "против" всего, что составляет для нас основной предмет спора,
постоянно будет иметь место, покуда мы не обретем точки опоры в истине. Тщетно
нам кажется, что в одном месте она в большей мере, чем в другом, что та или иная
книга дает ее в большей мере, чем другая. Истина - выигрышный номер в лотерее;
наиболее близкие к нему номера столь же далеки от него, как и самые отдаленные.
Развернутая и провозглашенная истина могла бы пробиваться лишь постепенно,
рассеивая затмевающие ее тучи, осветив всю землю и заменив нравами уничтожаемые
ею законы. Перенесемся в эти воображаемые времена и взглянем на человеческое
общество, каким оно стало бы тогда. Следует, однако, отметить, что войти в
некоторые подробности относительно того, как бы нам надлежало мыслить и жить,
нам возможно лишь путем сравнения с тем, как мы мыслим и живем теперь. Этот
надлежащий образ мыслить и жить настолько прост, что сам по себе дает мало пищи
для обсуждения.
Языка и нравов было бы достаточно для того, чтобы предохранить детей от всяких
нелепых впечатлений, чтобы воспрепятствовать затемнению чистого зеркала их
восприятий, и, следовательно, не пришлось бы, как то ныне приходится делать с
нами, стирать в них впоследствии бездну ложных представлений. Все же хорошо было
бы передать им познание причины физического добра и зла [n], не прибегая,
однако, к помощи книг: ибо детей ни в коем случае не нужно было бы больше
подчинять скучному и утомительному игу чтения и письма.
n Для этого потребовалось бы всего несколько слов метафизического обучения,
знакомящего их с Целым и со Всем, в особенности с Целым.
Как только мы очутились бы в состоянии нравов, мы оказались бы - не будь только
порабощения или состояния войны - примерно тем, чем были до изобретения
свободных искусств, до того, как люди перешли от чисто прикладных искусств, от
искусств жизненно необходимых к тем, которые существуют лишь благодаря
излишествам, в какие они во всех отношениях впали. Жизнь патриархальных времен
представляет собою наиболее ощутительный, хотя еще
...Поділитися у соцмережах
