Жанр: Философия
Истина, или истинная система.
...ствует вместе и метафизически и физически, существуя отрицательно и
составляя одно только существо - Все.
133
в нем более или менее причина и более или менее следствие, если рассматривать
его с какой-либо иной метафизической точки зрения, со стороны какой-либо иной
крайности, или противоположности [b]; отсюда причины и следb
Обе крайности, или безусловные противоположности, суть одно и то же (отсюда и
выражение: разнствовать решительно во всем [38]), а их единство и есть их
среднее, которое есть их ни большее ни меньшее, их более, нежели менее, их ни
более ни менее, одна крайность, как и другая крайность; и есть Целое, под одним
названием, его выражающим, ибо единство большего или меньшего совершенства, пли
блага, гармонии, равенства, дает совершенство, благо, гармонию, равенство,
атрибуты, являющиеся метафизическим средним, или Целым. Отсюда моральные и
физические средние первоначально н черпают преимущество свое над своими
крайностями. Мы имеем достаточно естественных случаев наблюдать физические
средние в наших моральных действиях, в том, каковые мы в общежитии, ведь одним
из наших главнейших правил и является наблюдение над ними.
Истинное моральное среднее есть единение, моральное равенство, источником
которого служит единение, равенство метафизическое. Наше же общественное
состояние есть состояние неравенства и разъединения, в котором мы, казалось бы,
объединены физически лишь для того, чтобы морально быть еще более
разъединенными, чтобы быть в еще худшем положении, чем мы были в состоянии
физического неравенства и разъединения, в состоянии дикости. Приходится ли после
этого удивляться, если мы вообще такие несчастные существа?
Если, например, для животных имеется несравненно больше физических благ, нежели
зол, а такого рода положение отнюдь не одинаково верно по отношению к нам в
области зла морального, в которой мы находимся и где нам ничего не приходится
изо дня в день так страшиться, как своих ближних, - то объясняется это
склонностью животных избегать зла, искать наибольшего возможного блага, то есть
того, чтобы быть тем, что составляет их Целое.
Склонность эта при наших нравах настолько извращена, что нет на свете, можно
утверждать, ни одного вида животных, не исключая и порабощенных нами, который
меньше нашего извлекал бы пользы из своей животности. Укажу здесь, что
"неравенство", "разъединение", "смерть", "зло", "беспорядок", "пустота", "покой"
и пр. - слова, которые, не будучи отрицательными, выражают лишь меньшую степень
равенства, единения, жизни, блага, порядка, полноты, движения, и что, таким
образом, Целое, рассматриваемое как среднее, - а это есть простейший способ его
рассмотрения - является равенством, добром, единением, жизнью, порядком,
полнотой, движением, или совершенством во всех метафизических отношениях.
Из того, что Ничто не заключается само по себе в Целом, в метафизическом
среднем, где все, как и оно само, относительно; из того, что все в нем, как и
оно само, является лишь большей или меньшей реальностью, следует, что все в нем
существует лишь более или менее реально. Однако, так как реальность и видимость
одно и то же, а видимость лишь меньшая реальность, то отсюда следует также, что
в Целом есть лишь большая или меньшая видимость существования: в жизни -
большая, в смерти - меньшая; что все в нем более или менее призрак и обман - в
большей степени ночью, когда сон разрывает согласие между мозговыми волокнами,
занимая одни из них, без того чтобы в равной мере занять и остальные, и в
меньшей степени днем, когда согласие это держится крепче.
Люди не видят ничего более реального, более положительного, более абсолютного,
чем жизнь их и смерть; впадая в противоречие, они даже полагают, что их смерть
является отрицанием их жизни, а между тем в жизни и смерти, как и во всем
прочем, есть лишь более или менее...
ствия, как видимые нам, так и скрытые от наших взоров, как, например,
существующие в пружинах, приводящих в движение механизмы нашего тела, и в
особенности нашей головы, где объединены все пять чувств, пружины эти -
свойственная нам способность чувствования (le sentiment), все наше я. Я говорю
"свойственная нам способность чувствования", ибо, как я уже сказал, все в Целом
по-своему обладает способностью чувствования. Когда мы не признаем его за
прочими существами, живыми или мертвыми, то это все равно как если бы те не
признавали его за нами; они не мы и не могут выносить по этому поводу суждение о
нас; почему же выносим мы суждение о них, не будучи ими? [с]
с Судить по этому поводу о других можно лишь на основании истины, гласящей, что
нельзя ничего отрицать о чем бы то ни было, имеющемся в природе, что все в ней
по-своему обладает способностью чувствования, жизнью, мыслью, разумом [39], то
есть движением. Ибо что означают в сущности все эти слова, если не действие или
движение частей, нас составляющих? Действия эти могут сколько угодно разниться
одно от другого, но никогда не разнятся полностью, никогда решительно во всем, а
тем более отрицательно. Физические наши свойства гораздо менее разнятся от
фактических свойств остальных животных, чем от свойств растений и минералов; это
весьма просто объясняется, раз образ нашего существования также весьма
значительно разнится от жизни растений и минералов.
Но откуда же берется наша способность раскрывать истину или существование,
способность, которой лишены прочие существа? А это объясняется тем, что наше
общественное состояние поставило нас в необходимость пользоваться языком и
рассуждать друг с другом; рассуждавши же вкривь и вкось для поддержания
порочности этого состояния, по необходимости порочного в силу своего дикого
начала, п оказавшись все более и более обманутыми жертвами наших ложных
рассуждений, мы постоянно стремились рассуждать лучше. Разум мог быть порожден у
нас лишь неразумием, веками уже находящимся на вершине своей, и, лишь когда он
народится, сможем мы почитать себя разумнее и счастливее прочих животных. Если
он не может народиться для них так же, как и для нас, то объясняется это тем,
что они не составляют общества. Но не следует нам торжествовать по поводу этого
нашего преимущества над ними: им куда легче обходиться без разума, нежели нам. И
когда мы обретем разум, когда он заступит у нас место излишних наук и искусств,
за которые мы за неимением его цеплялись, окажется, что он нам очень дорого
обошелся. Ах, если бы мы знали, как мы далеки от настоящего разума! До какой
степени мы из-за этой отдаленности отягощены страданиями и как счастливы мы
благодаря ему могли бы быть! Нужно глубоко вдуматься в это, чтобы убедиться в
громадном значении разума для нас. Нам говорят: да повинуются люди законам
божеским и человеческим, и они будут счастливы. Но если бы и возможно было их
этому научить, если бы они могли быть счастливы в раболепной покорности - полно,
да были ли бы они в ней счастливы? Стремление их к счастью слишком велико, чтобы
они отказались от того средства добиться его, какое доступно для них при
состоянии законов. Но так ясна была недостаточность этого средства, что к нему
пришлось добавить райские наслаждения. Однако как сильна эта надежда, равно как
и страх перед адом? Чтобы судить об этом, достаточно взглянуть на людей, каковы
они есть, особенно со времени написания законов, если возможно восхождение столь
далекое. Тогда, когда люди образовали общество, не требовалось никакого
морального подчинения, даже подчинения женщины мужчине, - необходимо было
моральное равенство. А если бы оно тогда было установлено, то существовало бы
состояние нравов и людям не приходилось бы непрестанно к нему стремиться, как
они это делают вследствие постоянных недочетов в состоянии законов, состоянии,
при котором они никогда не могут быть удовлетворены своей судьбой, раз она по
существу неизменна.
Абсурдно, что мы воображаем, будто наши способности иной природы, нежели у
других видов: все в Целом одинаковой природы. Отличаются друг от друга одни
только явления - либо мало, либо много, либо чрезвычайно [d].
d Мы не видим, насколько мы являемся и судьями, и сторонами в собственном нашем
деле и насколько абсурдно мы рассуждаем о прочих видах, отрицая за ними
некоторые измеренные по нашей мерке физические способности, приписываемые нами
одним себе, как, например, способность восприятия. Мы обладаем волей и свободой,
говорим мы. Но что значит хотеть, что значит быть свободным в универсальном
целом, где все в сущности происходит одним и тем же порядком, где нет ни одного
действия, которое не являлось бы необходимым следствием какой-либо физической
причины одной с ним природы? Если мы верим в то, что мы обладаем волей и
свободой, то происходит это, во-первых, вследствие абсурда, заставляющего нас
верить в некоего бога, и вытекающей из него веры в то, что у нас есть душа,
имеющая перед богом заслуги и провинности; а во-вторых, потому, что мы не видим
внутренних пружин нашего механизма [40], которые действуют одна на другую,
толкают и заставляют нас желать и делать одно предпочтительно перед другим. Не
следует терять из виду, что эти пружины, которые я здесь как будто различаю от
нас самих (чтобы придерживаться нашего обычая различать нас самих от того, что
нас составляет), в действительности от нас не отличаются. Различение это,
естественно нами совершаемое, и неведомая нам причина, которая всегда делала для
нас из нашей личности загадку, имеют место лишь благодаря различию,
существующему между частями целого и их совокупностью. Наша личность -
совокупность наших частей, и о ней мы говорим мы, различая ее от наших частей.
Целое - бытие, необходимое по отношению к тому, что более или менее в нем
проявляется; оно существует в себе и должно существовать, лишь поскольку оно
представляет собою точку зрения, неотделимую от остальных двух точек зрения на
существование. "Свобода" - слово, которым мы выражаем то, что в нас самих нам
кажется наименее необходимым, то, что мы почитаем более независимым от
воздействия на нас внешних предметов. Однако независимо от этого всегда более
или менее имеющего место воздействия есть еще и действие наших частей одна на
другую, наших фибр на наши же фибры, и действие это, как бы ни казалось оно
оторванным, как бы оно ни было скрыто от наших глаз, властно для нас не менее
другого. В сущности хотя мы этого действия и не видим, но под влиянием его мы
подобны любому телу, которое, будучи на наших глазах подталкиваемо другим телом,
вынуждено следовать по тому направлению, по какому оно катится. Можно сказать,
что мы сами себя принуждаем, но единственно лишь в том смысле, что нас
принуждает наше мы, то, что нас составляет.
Целое не предвидит ничего в том смысле, в каком мы говорим о боге, слепленном по
нашему образцу, что он провидит. В нем, где все более или менее возможно, нет
никакого события, которое до своего наступления не было бы случайным для всякого
существа, хотя, когда оно наступает, оно наступает по необходимости. Пусть
думают после того, будто дни наши сочтены; пусть думают - что больше всего
опровергнуто на деле, - что мы ничем не можем их продлить или сократить; пусть
верят в предопределение в том смысле, что имеется верховное разумное
предопределяющее существо и что судьба есть не что иное, как цепь вещей.
Провидение, которому мы подчиняемся лишь тогда, когда сами ничего поделать не
можем, существует в качестве божественного атрибута не более, чем предвидение. О
нем проповедуют людям, ибо подвластное состояние, в котором они находятся,
требует такой проповеди во избежание ропота и отчаяния, но именно вера их в
провидение и ставит их в это подвластное состояние [41], удерживая их под ярмом
законов и невежества, иначе говоря, в тупости и рабстве. От того, как
рассматривать событие, зависит то, как оно произошло, потому что никогда события
не происходят одинаковым образом, то есть не являются точно тем же для каждого
из нас, ибо только Целое - причина всех событий - абсолютно. Этим объясняются
частые разногласия между очевидцами одного и того же события. Отсюда
неуверенность, в какую нас всегда более или менее ввергает история, да и должна
ввергать, тем более что ничто не может превзойти сложностью наши нравы, одним из
безумных последствий которых она является.
Как же допустить, однако, чтобы первопричина была столь проста и чтобы она же и
была первым следствием? Это весьма нелегко будет переварить при чрезвычайном
нашем отдалении от простоты и сковывающих нас предрассудках. Хотя творение и
определяют как существующее через творца, но определить творца как существующего
через творения люди не расположены.
Однако в действительности дело именно так и обстоит: части существуют через
Целое, а Целое существует через части. Раз признав эту истину, перестали бы
превращать существо метафизическое в зодчего, как обычно абсурдно это делают и
как невозможно не делать, если только связывать с именем творца иное
представление, нежели о Целом, а с именем творения - иное представление, чем
представление о частях. Но, могут нам возразить, не принимая во внимание
сказанного выше и не видя, что всякая причина есть по необходимости и следствие
[е], ведь творец существует не через творения, раз он существовал до них и их
сотворил.
е Не приходится более спрашивать, как это вполне разумно приходилось делать
раньше, кто сотворил существо, сотворившее мир.
Сотворило это существо, раз оно является причиной, ибо как бы оно было причиной,
если бы не становилось ею через свое следствие, если бы следствие не делало из
него причины? Причина и следствие - две вещи соотносительные, не могущие
существовать иначе, чем одна через другую. Целое - первопричина в силу первого
следствия, и если оно является вместе и первопричиной и первым следствием, то
происходит это потому, что у него нет иного существования, кроме проистекающего
из его следствия. Мы познаем творца только через творения, он существует только
через творения, как и они в свою очередь существуют только через него, откуда
следует и существование их друг через друга. Когда инстинкт истины заставил
поэта Руссо [42] сказать, говоря о боге: "Он сам и сын свой, и свой отец", автор
не видел в этой истине всего, что в ней следует видеть. Сколько, однако, такого
рода истин, рассыпанных в наших книгах, но бесплодных, ибо их никогда не
углубляли!
Предвижу, что для подкрепления такого абсурда станут приводить сравнения из
чувственного мира и говорить, что ведь отец не существует же через своего сына:
опять-таки нелепо приводить сравнения из области чувственного, когда дело идет о
метафизическом.
Сравните дальнейшее развитие моей мысли в моем труде; там поясняется, что отец
как отец, как причина своего сына существует да и может существовать только
через своего сына, через свое следствие, и что если он и существует как человек
до своего сына, то с первопричиной дело обстоит не так: она не имеет и не может
иметь иного существования, кроме проистекающего из нее следствия.
Мы потому только верим в бога-творца, существующего, как бог, до всякого
творения, что нам присуще глубокое, но неясно раскрытое понятие о Всем и Целом,
о Всем, постигаемом за пределами Целого. Но Все отрицает существа, утверждаемые
Целым, отрицает и само Целое. Поэтому надобно упустить из виду Все, когда речь
идет о Целом, то есть о бытии, постигаемом нами как отвлечение не от существ,
как мы постигаем Все, а от того или иного существа.
Оперируя каждым из наших чувств для получения того, что оно в состоянии нам
дать, оперируя физическим, чувственным, когда мы ему отдаемся, мы отвлекаемся от
метафизического, от интеллектуального; а когда мы заставляем умолкнуть каждое из
наших чувств в отдельности, чтобы получить то, что они нам дают в согласии и
содружестве, когда мы оперируем метафизическим, предаемся ему, мы, наоборот,
отвлекаемся от физического. Отсюда следует, что в области абстракции физическому
не в чем упрекнуть метафизическое. Прибавим в защиту метафизического, что,
оперируя им, мы имеем в виду физическое, ибо и оперируем-то мы им с
исключительной целью просветиться, узнать, какую пользу можем мы извлечь из
чувственного, найти что-либо получше постоянного препятствия, встречающегося нам
в боге и в законах па пути к тому, чтобы разумно и безропотно ему, то есть
чувственному, отдаться.
Для достижения моральной истины необходимы были истина первоначальная и истина
вечная. Дойти до этой истины можно было, однако, лишь путем лжи, путем лживого
общественного состояния, подобного нашему. Следовательно, этому состоянию
надобно было изобрести и довести до крайности искусства и науки с тем, чтобы
дать нам возможность при их помощи твердым шагом войти в истинное общественное
состояние, в котором останется только освободить науки и искусства от
накопившегося в них огромного излишка, но в которое мы без них никогда не могли
бы вступить. Сравните дальнейшие рассуждения об этом в моем труде.
Предметом первичного отношения является, как я это показал, первоначальная
истина, и отсюда вытекает и мораль. Но в зависимости от того, рассматривается ли
этот предмет правильно, как в Истинной Системе, или ошибочно, как в теизме, или
отбрасывается вовсе, как в атеизме, и мораль является истинной, или ложной, или
произвольной. А между тем истинная мораль для человека в обществе - все. Поэтому
для человека и существенно хорошо рассмотреть предмет первичного отношения, в
особенности для человека, живущего в общественном состоянии, при котором предмет
этот, дурно рассмотренный одними и откинутый другими, составляет все зло.
Если не для морали, которая одна может нам дать счастливое физическое
существование, то к чему раскрывать истину? Раскрытие это могло быть лишь
следствием нашей ложной морали, и целью его может быть лишь уничтожение ее
причин.
Статья II
Требуют бога иной природы, чем наша, чем природа существ, воспринимаемых нами в
отдельности, бога, который был бы первичным началом, как моральным, так и
физическим, который был бы творцом, или - что то же - первопричиной, который был
бы высшим совершенством, верховным благом, абсолютным порядком, самой гармонией,
который был бы началом, серединой и концом: summus, medius et ultimus [43],
который был бы един в трех видах существования. Таким, бесспорно, является
Целое.
Требуют, кроме того, бога бесконечного, вечного, безмерного, непроницаемого,
невидимого, независимого, существующего в себе, без всякого состава, могущего
существовать или, вернее, существовавшего (пользуясь принятыми выражениями) до
сотворения, создавшего все из ничего, извлекшего существа из небытия; бога
единственного в трех видах существования, включающего в себя все как
метафизическое, так и физическое, Вселенную и ее части, взятые раздельно. Смею
утверждать, что таким, бесспорно, является Все.
Утверждаю, что, какие бы усилия к тому ни прилагали, нигде нельзя найти истинное
представление о боге (представление, которое, по нашему признанию, есть в нас и
которое является предметом суждения), кроме как в понятии, нам всем одинаково
присущем о Целом и Всем. Непонятным нам бог был и должен был быть как зодчий и
как царь царей, как существо физическое и моральное. Как бытие теологическое,
его существование являлось предметом веры, но как бытие метафизическое, как
бытие единое, как Целое, как просто бытие, бытие единственное, как Все оно не
предмет веры.
Нельзя без ослепления требовать бога (пользуясь этим абсурдным и неточным
термином ввиду связываемых с ним физических и моральных представлений) [f] и не
принимать его таким, каким я его показываю. Знаю, что в глазах предрассудка я
отнимаю у него все, когда отнимаю нашу мораль, приписываемую ему нами, так же
как и наш разум, создавший о нем неосновательное представление. Однако, повторяю
еще раз, мы приписали ему нашу мораль для того только, чтобы сделать из нее
основу нашей лживой морали. А здесь показано, что мы имеем в нем основу истинной
морали, освобожденной от нашей морали и сведенной к тому, какова она в
действительности.
f С помощью бога, одаренного волей, разумом и всемогуществом, немудрено, как это
обычно делают, все разбить и все смутно истолковать. Но если присмотреться
поближе и разобрать образ действий этой половинчатой смеси нашего разума и
нашего рассудка, если вдуматься в наблюдаемые в нем противоречия и, исходя из
этого, решиться кинуть любопытствующий взор на его существование, то нельзя не
натолкнуться на неразрешимые затруднения, как метафизические, так и моральные, и
приходится признать, что, в сущности, в отношении его ничего толком выяснить
нельзя.
Наихудшей услугой, какую можно оказать Ветхому завету (если позволено будет мне,
разбирая предмет, подобный моему, пуститься в такие частности), было извлечь из
него происшествия и сделать их удобочитаемыми, как поступил один современный нам
писатель [44]. Противоречия в поведении еврейского бога проявляются при этом в
такой мере, что не могут не возмутить всякого толкового еврея или христианина и
не толкнуть его на атеизм или на издевательство над Ветхим заветом. Именно это
произведение и побудило меня еще в юности доискиваться истины в книге, которую
все мы носим в себе.
Великое преимущество для нас в познании этого начала - которое, не имея в себе
ничего чувственного, может показаться само по себе маловажным для наших нравов
[g] - состоит в том, что за него, как я уже указывал, со всей силой
высказывается наш вторичный разум, наш здравый общественный смысл, ибо благодаря
этому началу мы имеем доказательство того, что божественная основа, по
необходимости подводимая под состояние законов человеческих, которые без нее не
могли бы существовать, представляет собою абсурд.
Ввиду того что наше состояние божеских и человеческих законов разрушается этим
доказательством [h], для нас остается одно только состояние нравов, состояние
морального равенства, за неимением которого существуют лишь всякие законы. А
остается для нас только это состояние потому, что, живя ныне в организованном
обществе, мы не можем уже вернуться в дикое состояние, а вне состояния дикости
для человека существует только состояние законов или состояние нравов [i], во
многом превосхоg
Познание метафизического начала, приведя людей к истинному общественному
состоянию, избавило бы их, раз они его обрели бы, от необходимости, в которую мы
поставлены со времени нашего выхода из состояния дикости, доискиваться сущности
вещей. Однако надобно было бы, чтобы это простое познание они поддерживали и
передавали друг другу; для этого достаточно было бы краткого поучения из уст в
уста, от отцов к детям. Другого морального поучения им бы и не требовалось.
Правда, их моральное состояние было бы само по себе столь непоколебимо и при нем
так мало было бы поводов для сомнений, что вряд ли они бы нуждались даже в таком
поучении, в особенности если бы у них не оставалось никакого отклика наших
лживых нравов и если бы все, что могло бы дать о нем представление, было
уничтожено.
h Наше состояние законов божеских и человеческих разрушается также одной только
моральной истиной и подробным моим описанием состояния морального, то есть нашим
вторичным разумом, на котором я здесь настаиваю менее, чем на первичном. Сравни
дальнейшие рассуждения в моем труде.
i Состояние дикости есть состояние разъединения при отсутствии единения и
общественности; состояние законов, а в особенности состояние гражданственное,
есть состояние крайнего разъединения в единении, а состояние нравов есть
состояние единения без разъединения. Мне опять возразят, что это состояние,
единственное, в котором люди могут быть довольны своим положением и судьбой,
невозможно. Но пусть проникнутся наконец мыслью, что наше состояние законов до
того лживо, что, чем больше видимость говорит в его пользу, тем она обманчивее.
Первичной очевидности не приходится ему уступать, это оно должно уступить
изначальной очевидности, несмотря на то что как будто властно над нею.
Если пожелать предвосхитить картину состояния нравов, то надобно лишь вообразить
себе людей, живущих вне городов, наслаждающихся без всяких неудобств, без
законов и без соперничества всем изобилием, всем здоровьем, всей своей силой,
направленной против всего, что могло бы им повредить, всем душевным покоем и
всем блаженством, какое могут дать и непременно бы дали им жизнь на лоне
природы, моральное равенство и общность достояния, в том числе и общность жен.
Если бы подумали, что состояние это менее желательно для знатных, богатых и
образованных людей, чем для нашего низшего слоя народа и для крестьян, это
значило бы судить по одной внешности и было бы ошибочно. Страдания телесные
свойственны тем, кто, будучи постоянно занят, не ведает скуки; но страдания
душевные, много горшие, несомненно, созданы для первого из указанных разрядов
людей.
Общность жен, о которой я только что упомянул и которая на первый взгляд
возмутительна, является существенной чертой состояния нравов, так же как
необщность их принадлежит к существенным чертам состояния законов. Если против
нее страшно восстают предрассудки, то объясняется это тем, что ее рассматривают
в состоянии законов, в состоянии собственности, вместо того чтобы рассматривать
ее в состоянии моральном, при котором она могла бы существовать безо всяких
неудобств, между тем как необщность их существует, наоборот, в состоянии
законов, сопряженная со многими неудобствами. Пример зверей, обагряющих кровью
леса ради исключительного обладания самками, не доказывает, что право
собственности на женщин вытекает из самой природы; он доказывает только, что оно
свойственно животным, которые, не составляя общества, лишены способов
наслаждаться сообща и в содружестве, вследствие чего считают самоцелью одних
себя.
Право собственности на земные блага и на женщин, составляющих ч
...Поділитися у соцмережах
