Жанр: Философия
Истина, или истинная система.
...вращения из одного вида в другой [l].
l Общераспространенное поверье о светопреставлении имеет источником эту смутно
мерещившуюся истину. Но стоит обратиться к мифам, к древней истории, к преданиям
о потопах Огия, Ноя и Девкалиона, о всеобщем пожаре, возникшем при свержении
Фаэтона, водителя колесницы Солнца, п страху перед кометами, удержавшемуся до
наших дней; стоит кинуть просвещенный взгляд на поверхность земного шара, какой
она ныне представляется, и легко убедиться в том, что у нас сохранилось какое-то
воспоминание об уцелевших следах какого-то мощного потрясения, испытанного нашей
планетой [42]. Во многих отношениях мифы представляют собою лишь искаженную
историю.
225
Слишком просвещенные для того, чтобы составлять себе превратные представления о
природе, как это делали мы испокон веков, они судили бы здраво о том, что мы
именуем чудесами. Так, например, они в море, слизывающем свои берега,
наступающем на них или от них отступающем, видели бы лишь огромную массу воды,
которая вследствие не вполне совершенной регулярности в приливах и отливах, а
также недостатка полной устойчивости в занимаемом ею пространстве покидает свое
ложе, чтобы незаметно покрыть материк, уже покрытый ее давнишними следами. Они
знали бы, что совершающееся почти нечувствительным образом на глазах может
совершиться и внезапно вследствие чрезмерного приближения какой-либо кометы,
может совершиться в виде землетрясений, извержений и переворотов. И этот
истинный взгляд на вещи, не составляя для них предмета ужаса, был бы основой их
физической жизни, ограниченной, впрочем, просто полезным.
Они изучали бы природу лишь постольку, поскольку этого могли бы требовать их
весьма скромные потребности, что облегчило бы для них ее изучение, устранив
тысячи встречаемых при этом затруднений, если безрассудно расширить его за его
допустимые пределы, слишком расширить размах изысканий. Ибо трудности все
возрастают, а достижения становятся все менее полезными по мере того, как
предметы, подлежащие исследованию, менее близко касаются тех, кто их исследует,
и находятся все дальше от них, все более чужды им.
Взамен нашего абсурдного представления о предопределении у них было бы лишь
истинное понятие о необходимости. Они знали бы, что события необходимы, лишь
когда они происходят, и что они никогда не приходят сами в себе, а лишь
относительно; что все происходящее есть лишь необходимое следствие, чтобы затем
быть в свою очередь необходимой причиной, и что оно никогда никаким существом не
может быть предвидено иначе, чем более или менее, ибо ни одно событие, даже
когда оно происходит, не имеет строго определенной формы возникновения.
Дни несравненно более веселые и более спокойные, чем наши, давали бы им ночи
более приятные и избавили бы их от таких снов, какие нас тревожат и утомляют
даже во время отдохновения, а часто и после пробуждения. Они не пытались бы
истолковывать свои сны и отыскивать в них добрые или дурные предзнаменования
[m]. Они усматривали бы в них лишь нарушение координации фибр своего мозга,
частью более, частью менее отдыхающих. Но как сладок был бы их сон, как
сладостны сновидения!
m Раз я придаю людям здравый образ мыслей и нравов, само собою разумеется, что
они не станут впадать в наши заблуждения. К чему же эти подробности, в какие я
вхожу? К тому, что нужны подробности, дабы дать лучше почувствовать
противоположность истинных нравов с нашими.
Все они владели бы тем небольшим знанием анатомии, чтобы выполнять на
человеческом теле легкие операции, единственные, которые пришлось бы
производить. Если бы встретилась надобность в до известной степени трудных
операциях, дело предоставляли бы самой природе, помогая ей домашними или иными
средствами. Однако в каждом поселке могло бы быть по два человека, которые
специально занимались бы оказанием помощи телесным недугам и которые всегда
оставляли бы после себя учеников [43].
Они считали бы здоровье источником всяких наслаждений и берегли бы его по
указаниям здравого смысла, который запрещал бы им всякого рода излишества.
Телесные недуги казались бы им не наказанием, подобно нашему абсурдному взгляду
на этот предмет, а случайностями, входящими в общую цепь вещей; и они старались
бы их избегать по мере возможности как путем
осмотрительности в выдержки, какие они вносили бы во все, что делали бы, так и
строгим соблюдением своего простого образа жизни. Вынужденные прибегнуть к
лекарствам, они нашли бы под рукою простые средства и травы и этим бы и
ограничились. Но как редко им приходилось бы к ним прибегать и как легко каждый
из них мог бы быть своим собственным врачом! Что же касается страданий,
называемых нами "душевными" и представляющих собою лишь подергивания наших
нервов и наших фибр, то от них они были бы избавлены. Ибо чем же вызываются эти
страдания, столь сильно способствующие тому, чтобы жизнь стала нам в тягость,
подрывающие наше здоровье и сокращающие наши дни, если не нравами нашими,
которые, будучи до крайности лживыми, беспрестанно дергают и мучают нас? Они бы
рождались, жили и умирали, не видя в этом ничего несвойственного природе, где
все начинается, длится и заканчивается с тем, чтобы впоследствии возродиться в
ином виде во всех окружающих нас телах [n]. Каждый из них был бы волен перестать
жить, если бы смерть была предпочтительнее жизни, из-за немощи, ставшей в
тягость ему и другим, но, будучи в высокой мере защищены от всякого рода
невзгод, нас удручающих, они вряд ли имели бы основания предпочитать жизни
смерть [o].
n В телах нет ничего им одним строго свойственного. Они все порождаются одно
другим, и они суть то, чем кажутся, лишь одно через другое. Все вопросы
относительно того, например, как животные зачинаются и могут зачинаться,
являются вопросами, которые раз навсегда будут упразднены истинными принципами.
o Ничего нет легче для человека, чем покориться смерти, и ничего нет
естественнее для него, чем воспользоваться этой возможностью, когда он живет в
насильственном состоянии. Но закон, ставящий человека в такое положение, вменяет
ему самоубийство в преступление. Власти желают иметь живых подданных, которые
помирали бы за них или же естественной смертью.
Подобно тому как они, так же как и мы, не считались бы с тем, что они раньше
были мертвы, то есть что составляющие их части не существовали в прошлом в виде
человека, они, будучи последовательнее нас, не придавали бы никакого значения и
прекращению существования в этом виде в будущем. Но почему же мы в этом
отношении не таковы, какими были бы они? Почему мы придаем такое значение тому,
что перестаем существовать в виде человеческом? Да потому, что составляющие нас
части при нравах, подобных нашим, не могут разъединиться, не претерпевая
насилия, без болей, которых мы с полным основанием страшимся, и без того, чтобы
страх перед жизнью иной не предшествовал их разъединению. Если бы соединение
наших частей было таким, каким ему надлежит быть, разъединение их после
достижения зрелого возраста происходило бы нечувствительным образом, и мы шли бы
к смерти, того не замечая, без всякого страха от ее приближения. Мы теперь
привязаны к жизни узами, одновременно так дурно сотканными, такими сложными и
такими сильными, что для нас весьма нелегкое дело с нею расстаться, если мы не
подготовлены к тому болезнью, ослабившей и источившей в нас все жизненные силы.
Смерти мы боимся, главным образом когда думаем о ней всеми силами, в полном
обладании здоровьем или в начале болезни [р].
р "Я не думал, что умирать так легко", - сказал Людовик XIV, Но Людовик XIV был
при смерти [44], когда он это сказал,
При состоянии нравов смерть была бы лишь закатом прекрасного дня, ибо ей не
предшествовали бы, как обычно бывает у нас, тяжкая болезнь, скорбный вид
исповедника, врача, нотариуса, скорбящая семья, всякие душевные страдания,
давящие нас и чрезвычайно способствующие приближению смерти. Они умирали бы
смертью тихой, смертью, похожей на их жизнь, как мы умираем смертью горькой,
смертью, схожей с той жизнью, какую мы вели.
Похороны их не отличались бы от погребения их скота; они не обставляли бы их
торжественнее, ибо всякая торжественность была бы излишней. А какое бы и тут
было преимущество по сравнению с нашими церемониями, которые всегда влекут за
собою столько слез, искренних или притворных, столько стеснений и угнетающих нас
формальностей! Но - могут мне возразить - они, стало быть, не будут привязаны
друг к другу больше, чем к скотине? На это я отвечу, что по той же причине, по
какой живая скотина должна для них значить много меньше их живых собратьев, их
мертвые собратья не должны для них значить больше мертвой скотины. Они, подобно
нам, связаны были бы друг с другом взаимной нуждою друг в друге. Но так как эта
нужда не ощущалась бы больше в том или ином человеке, как то имеет
место при наших нравах, они не были бы привязаны к данному человеку, в
частности, в такой мере, чтобы ощущать его смерть как личную потерю и оплакивать
ее [q]. Повторяю еще раз, какие-либо частные дружбы, связи, объединения
существуют только за отсутствием общей дружбы, связанности и единения, к которым
стремятся все люди, не имея до сих пор того средства достигнуть этого состояния,
какое я им даю и какое бесспорно является единственным.
q Не мертвого человека мы оплакиваем, а себя самих, все то, что мы теряем в
покойнике. При состоянии же нравов человек со смертью другого человека не терял
бы ничего, и ему не о чем было бы скорбеть. Но ему и выгоды никакой от этой
смерти не было бы, и поэтому - далеко не так, как у нас, - ему незачем было бы
желать чьей бы то ни было смерти. Какое бы это означало иссякновение источников
всевозможных судебных процессов и ненависти, если бы никакие выгоды не были
связаны с чьей-либо смертью!
Средство это сводится к тому, чтобы поставить знание на место невежества,
состояние нравов, или морального равенства, - на место состояния законов, или
морального неравенства, а следовательно, общественное состояние без всяких
стеснений - на место общественного состояния, в котором стеснения возникают со
всех сторон. Ибо, повторяю опять, если обратиться к источнику всех стеснений и
всех бедствий, встречающихся в нашем общественном состоянии, он, бесспорно,
найден будет в нашем невежестве и в моральном неравенстве, неизменно присущих
нашему состоянию законов.
Мы не пощадили никаких усилий, чтобы усовершенствовать это злосчастное
состояние, но оно столь само по себе порочно, что все наши усилия оказались
тщетными, и верх нашего заблуждения в том, что мы постоянно видели корень этой
порочности только в нашей испорченности, вместо того чтобы искать его в
порочности состояния, а следовательно, считать нашу испорченность лишь
необходимым ее следствием.
Состояние нравов, или общественное состояние без законов, каким я его только что
бегло обрисовал, есть истинное состояние человека в обществе. И если бы,
прочитав мой набросок и представив себе состояние нравов водруженным на руинах
состояния законов, все еще пытались утверждать, что оно не может быть учреждено
взамен нашего состояния, или что оно неосуществимо на деле, или что оно влечет
за собою стеснения, или что ему предпочтительно состояние законов божеских и
человеческих, - единственной достойной отповедью было бы приглашение еще раз
прочесть и поразмыслить [r].
r Если бы для людей сверх ожидания оказалось возможным становиться вдруг
невидимками или обрести какую-либо иную способность распоряжаться жизнью и
имуществом других, они не могли бы долее жить в обществе иначе, чем согласившись
жить в моральном равенстве - единственном состоянии, при котором не нужно было
бы иметь никакого основания пользоваться упомянутой способностью и не
пользоваться ею. Таким образом, все действительные или воображаемые основания
приводят их к этому состоянию равенства.
Единственными читателями, заслуживающими иного ответа, были бы те, кто,
удовлетворившись, впрочем, моими метафизическими и моральными умозрениями,
запросили бы лишь пояснений. Я желал бы, чтобы таких нашлось побольше, ибо
именно путем запрашиваемых и даваемых разъяснений раскрытие этих умозрений стало
бы совершенным, и убеждение вскоре завоевало бы умы в столь широких размерах,
каких требует для своего утверждения истина.
Так как, владея Истиной, нет ничего легче, чем держать ответ по поводу всего,
что с нею связано, в каком бы то ни было аспекте, то из приводимой далее
переписки видно будет, как автор использовал в ней свои основные положения.
ПИСЬМА О ДУХЕ ВЕКА
О tempora! О mores! [1]
ПРЕДИСЛОВИЕ
Автор настоящих писем не ограничивается тем, чтобы доказать, что нынешняя
философская система непоследовательна, что она занимается разрушением без
созидания. Автор в противовес ей созидает систему последовательную как в
вопросах религии, так и в вопросах государственного управления, систему, которую
он полагает необходимой для поддержания как религии, так и управления. Система
эта или, вернее, голос здравого смысла всегда до известной степени давал себя
знать, по никогда в достаточной мере. Если же наши философы примут бросаемый им
вызов, автор намерен заставить их услышать этот голос яснее.
Требовалось доказать атеистам существование религии-рода (я разумею под этим
религию вообще, или теизм), чтобы заставить их признать бога воздающего и
отмщающего. Затем требовалось доказать им, что религии-рода недостаточно, чтобы
довести их до религии-вида [2], иначе говоря, до отдельных религий. Это автор и
сделал, почитая крайне существенным это начинание для того, чтобы положить
предел безбожию. Когда бы все это было доказано, оставалось бы еще только
узнать, какой из видов религии является истинной религией. От этого христианская
религия и должна исходить в своих доказательствах. Представление этих
доказательств тем менее составляло задачу автора, что они представлены более чем
достаточно. Насколько же они будут убедительнее, когда единственными
доказательствами, которые можно будет им противопоставить, будут доказательства
других религий? И действительно, только эти доказательства им и останется
разбить.
Как будет установлено в предлагаемой книге, христианская религия окажется в
безопасности от нападок нашей ложной философии, как только в безопасности будут
религия-род и религия-вид. Ибо наши философы стараются ниспровергнуть
христианство только с целью ниспровергнуть всякую религию в сердцах христиан.
Автор просит обратить на это особое внимание, дабы можно было хорошо усвоить
себе его взгляды. Их усвоят еще лучше по мере того, как станет ощутимее,
насколько все близится к плачевнейшей революции в религии и в управлении [3],
близится исключительно в силу господствующего духа независимости.
Если к голосу разума, выраженному в настоящих письмах, прислушаются, то крупные
перемены не только перестанут казаться людям необходимыми, но, наоборот, будут
внушать им ужас. Однако для того, чтобы к нему прислушаться, необходимо заняться
им самим больше, чем формой, в которой он выражен, ибо автор недостаточно
владеет искусством письма, быть может, именно потому, что оно - искусство. Если
у нашей ложной философии нет недостатка в этом искусстве, то лишь потому, что
оно создано для нее, которая без него была бы ничто.
Письмо первое
Монашествующие, почивающие вне мирских дел, по необходимости все же
соприкасаются с ними и не могут этого делать, не воспринимая в известной мере,
как и белое духовенство, мирских нравов и обычаев. Для того чтобы вернуть их к
их первоначальным учреждениям, потребовалось бы исступленный век, в котором они
имеют несчастье ныне пребывать, возвысить до духа того века, когда были основаны
их учреждения; а так как это невозможно, то настаивать - из ревности ли к вере
или по политическим соображениям - на возвращении их к исходному их положению -
значит наносить монашеским орденам последний сокрушительный удар. Мудрость,
всегда далекая от того, чтобы разрушать, состоит в том, чтобы сообразоваться с
обстоятельствами и временами и всегда придерживаться среднего пути в зависимости
от существующего положения вещей.
Но, как говорят, жаждут уничтожения всех монашествующих орденов [4], не считаясь
ни с какими соображениями, даже с политическими, требующими скорее двух видов
духовенства, чем одного, и независимо от возникновения того или иного ордена,
столь же древнего, как древнейшие европейские монархии. Если это так, то
казалось бы, что дух этот, гораздо менее философский, нежели разрушительный,
осмеливающийся ныне возвышать свой голос, что этот дух, с воплем и криками
добивающийся уничтожения монашества и с этой целью изрыгающий на него поношения,
будет услышан! Но как это осмыслить, раз для нас очевидно, что дух этот не может
заставить себя слушать без того, чтобы в силу самой его природы и вследствие
крупных переворотов, к которым он нас стремится привести, не перевернуть
решительно все? Это, бесспорно, тот дух, которому мы должны больше всего
противиться, тот, в разрушении которого мы более всего заинтересованы, вместо
того чтобы поддаваться его разрушительным намерениям, тот, которому мы не должны
даже и повода давать заподозрить, будто мы с ним соглашаемся.
Дух этот открыто восстает против католической религии, против Рима, против наших
епископов и священников, а также и монахов, против которых он восстает особенно
резко, ибо их дух особенно противен ему. А католическая религия, Рим и наше
духовенство, черное и белое, являются существенной частью католических монархий
в Европе, как они входили некогда в состав английской католической монархии,
испустившей одновременно с ними дух [а].
a В надгробном слове английской королеве Боссюэ [5] говорит, что, когда в
английском королевстве стали потрясать авторитет церкви, мудрейшие заявили, что,
потрясая одну эту основу, ставят под удар все и что это значит завещать
последующим временам безудержную распущенность. Мудрейшие провидели правильно.
Но неужели им верят в наш век увлечений и не смеются ли над их пророчествами?
Пусть, впрочем, прочтут все, что Боссюэ в этом же надгробном слове говорит об
ужасных последствиях англиканской схизмы. В свое время он видел лишь некоторых
людей, которые, устав от всех разнообразных ересей последних лет и не признавая
более величия религии, раздираемой столькими сектами, находили пагубное
успокоение и полную независимость в безразличии к религии или в атеизме. Но как
сильно возросло их число с тех пор и как шумно проявляется оно по сравнению с
тем, что было тогда! Нужно его наконец заставить замолчать - и в этом задача
настоящих писем.
А ведь дух этот не скрывается: он не дорожит этими монархиями. Не в том ли его
цель, чтобы на их развалинах учредить английскую или какую-либо иную подобную ей
конституцию? Достаточно прочесть проникнутые этим духом книги, чтобы на этот
счет не оставалось никаких сомнений. Я говорю лишь о его ближайшей цели, ибо не
похоже на него, чтобы он ограничился только разобщением нас с Римом и обращением
всех нас в англикан. Дух такой природы, как у него, не из тех, чтобы расправлять
крылья лишь наполовину.
Однако перед тем, как рассмотреть во всем объеме его разрушительную систему,
сделаем некоторые замечания по поводу системы его, в малом масштабе столь
безрассудно принимаемой нашими поверхностными и легкомысленными умами. Каких
благ могут ожидать люди, находящиеся в цивилизованных государствах, от какихлибо
крупных перемен? Перемены эти, надобность в которых дерзают ныне громко
провозглашать, всегда причиняют бедствия множеству живущих в настоящее время
людей взамен незначительного, может быть, удовлетворения для тех, кто эти
перемены вызывает, но никогда не смогут осчастливить грядущие поколения людей,
ибо, говоря по совести, неужели потомство наше окажется счастливее, не найдя во
Франции, скажем, ни прежней религии, ни прежнего правительства? И можно ли
надеяться, предположим, что счастье потомства действительно является целью, что
то, что оно найдет на месте прежнего, будет для него более полезно? Напрасно
нынешние наши философы, действительной заботой которых является лишь составить
себе имя своими писаниями, а благо потомства служит для них только прикрытием,
напрасно они расхваливают нам ту или иную конституцию, в которой усматривают
одни хорошие стороны, а наше состояние видят исключительно с дурной стороны [6]
(а какая конституция в цивилизованном государстве не имеет и хороших и дурных
сторон?). Они делают это только в целях разрушения наших государственных основ.
Доказательством может служить самый их способ письма, всегда отмеченный знаком
страсти, а мудрости - никогда. Доказательством является также уверенность,
которой они при их
познаниях в истории не могут не иметь, в том, что человечество ничего не может
выиграть от возможных крупных сдвигов. В самом деле, они должны согласиться,
если только станут говорить по совести (в последующем мы увидим, насколько это
так), что не может в цивилизованном государстве существовать конституция,
относительно которой можно было бы утверждать, что при ней род человеческий
действительно счастливее, чем при другой, - настолько страсти человеческие одни
и те же, настолько они в этом государстве экзальтированы, или, иными словами,
настолько это государство, которое могло возникнуть только на почве коренного
порока, отдалено от простого общественного состояния, в котором люди могли бы
почитаться более счастливыми по сравнению с возможными различными видами
цивилизованных государств.
Конечно, наши философы с этим не согласятся, хотя и должны были бы это признать.
Ведь согласиться - значило бы отказаться от их философии, которая в своих
разрушительных целях исходит от обратного. Однако они это понимают и поэтому не
ограничиваются нападками на католическую религию и монархию, а нападают на все
существующие религии и формы правления.
Они против всякой установленной религии в силу проповедуемого ими чистого теизма
[7] и против всякого существующего правительства, так как не могут не знать, что
их теизм не может стать религией ни одного из нынешних правительств. Но зачем им
доводить свою разрушительную систему до этих пределов, если бы они внутренне не
сознавали, что для того, чтобы сделать человечество более счастливым, чем
теперь, необходимо подвергнуть разрушению гораздо больше учреждений, чем они как
будто предлагают, если бы они не сознавали, что нам нечего надеяться на
улучшение нашего положения до тех пор, пока будет существовать цивилизованное
государство (а может ли оно перестать существовать теперь, когда оно уже
существует?). Они, конечно, возразят, что для счастья человеческого все же чтонибудь
да значит, чтобы ниспровергнуты были та или иная религия или то или иное
государственное устройство. Но если они действительно так думают, то зачем им
предвосхищать это ниспровержение, почему не дождаться его, чтобы тогда пойти
дальше и поднять вопрос об установлении их теиз236
ма на месте всех нынешних религий? Неужели они не видят, что, предлагая свое
ниспровержение в больших масштабах, они доказывают этим, как мало веры они
питают в ниспровержение в малых? Но нет, они продолжают подрывать и разрушать,
одни более непосредственно, другие - менее, не заботясь о том, чтобы внести
малейшую последовательность в их систему разрушения. Они видят то, что видят не
хуже их и все прочие люди: что на земле царствует зло, и полагают, будто этого
достаточно, чтобы взяться все перевернуть. Льстить себя тут надеждой на удачу,
несомненно, значит чересчур полагаться на нашу злополучную склонность к
новшествам и переменам и постоянно обманываемую надежду таким путем улучшить
наше положение.
Но что за странная, однако, их идея о чистом теизме! Не странно ли прежде всего,
что люди, не верящие в бога отмщающего и воздающего или по крайней мере
сомневающиеся в его существовании, проповедуют какую бы то ни было религию? Не
странно ли далее, что их собственные сомнения не наводят их на мысль о том,
какую подводную скалу их теизм мог бы встретить в разуме человеческом и как на
этой почве могли бы народиться философы их же склада, которые, будучи врагами
гражданских законов, опирающихся на этот теизм, приложили бы все усилия к тому,
чтобы отторгнуть от него человечество и кинуть последнее в пучину гнусной
системы, единственной не освящающей нравственность и по существу подобной
животному состоянию, я разумею атеизм? Не очень пи также странно, что они не
видят, как установленный уже теизм, раз наши нравы останутся развращенными,
неминуемо приведет нас вновь к религиям, подобным ныне нами исповедуемым. А
между тем он нас несомненно бы к ним привел, к тому же значительно скорее,
нежели привела нас к ныне существующим религиям простейшая религия, по
необходимости явившаяся их первоначальным источником.
Но, оставляя даже в стороне все это, как исходящее отчасти из допущения
невозможного, и желая как можно нагляднее выявить всю ложность взглядов наших
философов, я утверждаю, что моральной возможности установить их теизм нет и что
даже помышлять об этом - величайшая химера, ибо несомненно, что, если теизм и
мог быть религией первых людей, он никак не может быть религией нынешних людей
ввиду слишком большой разницы между первобытными нравами и нынешними, а также
ввиду уже существующих у нас нравов и религий.
Посмотри в окно!
Чтобы сохранить великий дар природы — зрение,
врачи рекомендуют читать непрерывно не более 45–50 минут,
а потом делать перерыв для ослабления мышц глаза.
В перерывах между чтением полезны
гимнастические упражнения: переключение зрения с ближней точки на более дальнюю.
Для того чтобы оказалось возможным установить указанный теизм, требовалось бы,
чтобы для него не существовала - в действительности существующая - невозможность
доказать, что все наши религии ложны и должны быть отвергнуты, восстановить
первобытные нравы; изменить природу современного человека, сделав его подобным
первобытному человеку; изгнать из морального неравенства и из собственности
(этих пороков, существующих в силу коренного порока) вс
...Поділитися у соцмережах
