Жанр: Философия
Истина, или истинная система.
...вованная,
религия, взятая во внечувственном аспекте. Такую религию наши философы должны бы
почитать в качестве философии, ибо, не признавая ее исходящей от божества, они
должны бы искать ее истоки
249
в философии предшествовавших времен. Но они этой философии оказывают не больше
внимания, чем христианской религии, именно потому, что они полагают, будто
последняя из нее и проистекла, между тем как философия, самое большее, ее только
предугадывала. Как пренебрежительно обошелся недавно один из них с Платоном
[15]. А спрашивается, на каком основании, в силу какой открытой ими истины
вправе они пренебрегать Платоном? Скажу больше, неужели они имели бы основание
это делать, даже обладая истиной? Нет, истина разрушала бы почтительно, тогда
как высокомерие разрушает оскорбительно. Тот же автор возражает Платону, что
высшее благо существует не в большей мере, чем высшая краснота [16]. По одной
этой черте, отнимающей всякую почву у морали, можно составить себе суждение о
философии нынешнего времени.
Нельзя, конечно, достаточно возражать против религиозных споров и против
вызванного ими кровопролития. Но в этом религию приходится винить не более, чем
состояние человеческих законов в причиняемых им бедствиях. Винить следует людей,
или же надлежит сказать, что состояние законов вообще есть состояние порочное. А
сказав, надобно и доказать - вряд ли кто-либо из наших философов за это
возьмется. Но все же им придется это и сказать, и доказать, а без этого им никак
не удастся нам доказать, что всему виною религия.
Наши философы ясно видят дурные стороны религии, которыми она обязана нам, но их
ожесточение против нее мешает им видеть ее хорошие стороны. Она представляется
им только причиной последствий, зачастую плачевных, а подчас и ужасных, причиной
суеверий и лицемерия, и в известном отдаленном смысле она действительно и
является их причиной, подобно тому как первый предписанный человеку закон
послужил причиной всех преступлений. Но им следовало бы рассматривать эти
последствия лишь как нарушения и злоупотребления именем религии, а если бы от
них настоятельно требовались дальнейшие разъяснения и они по своему незнакомству
с богословием не могли бы дать ответа, они все же должны были бы, как люди
благоразумные, рассуждать об указанных последствиях таким образом, чтобы
успокоить фанатиков. Настолько существенным представляется не затрагивать основы
нравов, когда ее нечем заменить.
Состояние живущих в обществе людей всегда неизбежно было в основе своей
состоянием законов, будь то законов божеских или человеческих, и оно, конечно,
только потому является и в настоящее время состоянием законов, что было таким с
самого начала. Если это было состояние законов человеческих (я согласен на миг
это допустить), то ему невозможно было существовать без законов, почитавшихся
божескими; иными словами, невозможно, чтобы при господстве законов атеистическое
общество могло длительно существовать [17] (и в какой мере эта невозможность,
разумно отрицать которую нельзя, подкрепляет взгляд на необходимость находящейся
вне мира физического точки опоры для наших нравов!). Итак, на чем бы наши
философы ни останавливались, они должны либо признать необходимость религии,
либо, ниспровергнув ее, дать нашим нравам лежащую вне мира физического точку
опоры, более надежную и более передовую, чем опора религии. Если же они не в
состоянии сделать то или другое, пусть они, подобно одному из них [18], обратят
с тоской свои взоры на состояние дикости и попытаются к нему возвратиться. А
если они этого не смогут сделать, тогда пусть умолкнут или во всяком случае не
восстают против мер, к которым власти могут прибегнуть, чтобы заставить их
замолчать и не предоставлять требуемой ими свободы. Дай бог, чтобы власти не
прибегли к мерам инквизиции [19]! Но если бы они прибегли к таким мерам, то кого
в этом особенно винить, как не самих философов, имеющих самые веские основания
быть заклятыми врагами этих мер и тем не менее вполне способных заставить власти
их применить?
Если бы религия не была истиной и истина воссияла, она сказала бы религии: "Ты
занимала мое место и должна была его занять. Общественное состояние требовало
либо тебя, либо меня; прийти ко мне возможно было, только пройдя через тебя,
которая одна способна была наставить на правильный путь, где меня можно было
искать и найти". По моим предположениям, она с такими словами к ней и обратилась
бы, и, исходя из этого, я и говорю нашим философам, которые должны бы краснеть
от того, что они заставляют в споре с ними прибегать к подобным предположениям,
чтобы они либо поставили
истину на место религии, либо не касались религии и соблюдали относительно нее
молчание до тех пор, покуда не обретут истину, могущую занять ее место. Однако
какую могут они, кроме религии, обрести истину, способную составить опору для
нравов, которая не являлась бы, подобно религии, отношением человека к
верховному существу, к совершенной субстанции? Я ставлю им этот вопрос, и если
бы они не согласились с тем, что это требование разумное и что я обращаюсь к ним
в разумном тоне, то это было бы верхом ослепления.
Но - быть может, возразят они - как отыскать эту истину, не обладая свободой
открыто извещать друг друга об усилиях, направленных к ее отысканию? Помилуйте,
господа, к чему подобные усилия, раз истина эта, по-вашему, не существует или по
меньшей мере не пригодна для человека? А также, раз истина для человека не
пригодна, к чему стараться у нас отнять то, что нам совершенно необходимо взамен
ее? Однако, чтобы не быть припертым к стенке, вы, быть может, согласитесь, что
Истина может существовать, что она может быть найдена? Что же, если так и если
религия не Истина, как вам угодно весьма произвольно утверждать, и раз она одна
может вам дать основание утверждать, что религия не Истина, то ищите же ее в
тайниках вашего разума, каковой должен служить вашим единственным источником. Но
покуда вы ее не отыскали, предоставьте нам верить в религию, ибо нам необходимо
верить во что-либо основательное, и в ожидании того, чтобы вы нашли для наших
нравов основание помимо религии, мы должны во что бы то ни стало ее
придерживаться.
Однако - скажете вы - как же нам верить в религию? Видите ли, господа, чтобы
верить в нее, у нас имеются доводы от разума, предлагаемые вам мною, и доводы
эти, не говоря уже об остальных, более чем достаточны для нас, знающих, впрочем,
что все в ней - загадка. Мы это знаем и в этом сознаемся. Судите же сами,
следует ли нам останавливаться перед возражениями и затруднениями, которыми вы
нас забрасываете непрестанно по поводу религиозных фактов и таинств, и не
представляется ли даже в известной степени непоследовательным с нашей стороны
отвечать на них? Никто не может вас заставить веровать в религию, ваш внутренний
мир независим от людей, но до тех пор, пока вам угодно жить
с ними, не мешайте ни вашими речами, ни вашими действиями, ни в особенности
вашими писаниями тому, чтобы они в нее веровали. Либо не говорите больше о
религии, либо - повторяю еще раз - дайте нам другие воззрения или по меньшей
мере нравы лучше наших, которые могли бы обходиться без всякой религии. В
противном случае вы никак не сможете - какие бы вы ни прилагали усилия, как бы
искусно вы ни писали - доказать существам, живущим, подобно нам, в обществе и
необходимо нуждающимся в вере, что мы не должны верить в религию.
Почему вы не ограничитесь, раз вы желаете порицать и оспаривать, - а религию не
так легко оспаривать, как факты, - почему же вы не ограничитесь, говорю я,
нападками на нравы людей, не принадлежащих к низшим слоям народа? Тут есть
против чего поспорить! Но, впрочем, на вашем месте я бы это предоставил
земледельцам и кормилицам, ибо вы должны согласиться, что если кто-либо вправе
это делать, то именно они. Станьте земледельцами, и вы будете иметь основание
осуждать нравы нынешнего века. Но остроумцы, но люди, подобно вам необходимые
для государства, отсылают монахов к сохе, а сами не считают для себя необходимым
браться за нее и заставляют монахов вступать в брак [20], а сами, если себя
уважают, считают себя непригодными и для этого. Но скажите, господа, что же вы в
качестве сторонников королевской власти и для увеличения числа ее подданных
хотите женить монахов? Боюсь, что нет и что вы предлагаете такую меру
единственно для того, чтобы не было больше монахов. Ибо вы крепко ненавидите
этот род людей, который больше всех других олицетворяет в ваших глазах
ненавистную вам религию.
Господа эти с полной очевидностью демонстрируют свою неспособность что-либо
создать. Ибо, хотя они и претендуют на то, что делают это, они фактически этого
не делают, а непрестанно лишь разрушают, как мы непрестанно их спрашиваем, что
Же они ставят на пустое место. Однако они уже столько разрушали или, правильнее
говоря, столько пытались это делать (ибо они не разрушают, раз не ставят ничего
на место разрушаемого), что у них не хватает больше материала для разрушения, и
они только набрасываются на него, слегка задевая его повторными ударами.
Тщетно противопоставляют им оружие, свойственное религии, в которой они родились
и которую им главным образом и хотелось бы ниспровергнуть, - они отшучиваются и
продолжают пускать в ход обычное оружие, меньше всего требующее для своего
применения проблесков гениальности. Наконец, они вынудили нас выставить против
них другое оружие, извлеченное из собственного арсенала религии, - с ним, быть
может, им не придется шутить, оно является одновременно оружием религии-рода и
ее видов. Но, повторяю, оружие это пригодно лишь для того, чтобы его пускать в
ход против них. И как важно было схватиться за это оружие, раз они намереваются
ни более ни менее как искоренить из сердца человеческого все, что в нем наиболее
священного, как божеского, так и человеческого, и на наших глазах лишь чересчур
в том успевают. Однако, доказав существование как религии-рода, так и религиивида,
последуем за их философией.
Человек, по утверждению наших философов, - когда им вздумается пускаться в дебри
философии - не может быть счастливее, чем он есть, и для доказательства
неизбежности морального зла они черпают доводы в неизбежности зла физического,
как если бы неизбежность первого была следствием неизбежности последнего.
Дальнейшие доказательства они приводят на основании природы животных, которые
причиняют друг другу вред, проникнуты собственническими инстинктами, не знают
общности достояния, точно животные, которым неведомо моральное состояние и
которым мы отказываем в разуме, могут служить доказательством, когда речь идет о
человеке разумном и моральном. Однако, не останавливаясь на этих ошибках,
свойственных не одним нашим философам, когда требуется доказать неизбежность
основного порока в нашем общественном состоянии - собственности, твоего и моего,
всегда со столь же малым богословским, как и разумным основанием делаются ссылки
на животных; не останавливаясь, говорю я, на этих ошибках, каким образом наши
философы ищут средства сделать человека счастливее, чем он есть, не впадая в
противоречие со своим собственным принципом о том, что он счастлив настолько,
насколько вообще может быть счастлив? Принципиально устанавливаемая ими
неизбежность неведения относительно сущности вещей - оши254
бочно ее установив, они доходят до утверждения, будто не существует ни
метафизики, ни морали, - является из всех принципов наиболее непоследовательным,
ибо как он ни абсурден, но все же сам по себе является принципом метафизическим.
Но, признавая существование одного только физического, чувственно
воспринимаемого, одних только индивидов [21] (так как сущности вещей они
действительно не признают), они тем более подрывают веру в бога, веру, которую
они отметают как источник всех религий, со всей решительностью отвергаемых ими.
По части непоследовательности я с их системой мог бы сравнить один только
пирронизм [22].
Непознаваемость, якобы неизбежная, по словам наших философов, на деле есть не
что иное, как их собственное невежество относительно сущности вещей, невежество
относительно верховного существа и нашего к нему отношения. И несомненно, хотя,
быть может, и не сознательно, они потому и решились провозгласить
непознаваемость принципом, что чувствуют, какой она дает повод обратить ее
против них и лишить их звания философов. Принцип этот составляет всю их
философию. Не останавливаясь здесь затем, чтобы нанести ему прямой
сокрушительный удар (что легче, нежели они полагают), ограничусь лишь указанием,
что ни весьма второстепенное знание того, что люди мыслили и делали, ни умение
писать прозой и стихами, ни искусство обрисовки чувств и страстей, ни науки
исчисления, ни физика [23] - ничто это не может дать звание философа, а только
лишь метафизика и мораль; под этим я разумею знание того, как люди должны
мыслить и поступать согласно своему разуму, каковой одинаков у них у всех и в
котором у них нет недостатка, но которым они недостаточно владеют.
Если бы что-либо помимо этого познания могло даровать звание философа, то лишь
стремление к приобретению познания или по меньшей мере к внесению в мирские дела
взглядов мудрой и просвещенной политики. Однако наши философы пытаются пройти в
философы совершенно противоположным путем: они желают быть таковыми, не имея
иного коренного принципа, кроме разрушения всякого коренного принципа, либо же
стать ими посредством математических и физических познаний [24], значительно
превосходящих общераспространенные, но о ценности которых большинство людей
обладающих
нужными им познаниями в этих областях, не имеет и не должно иметь представления.
Вот почему их корифеями в философии являются Бейль и Ньютон [25]. Но, оставив в
стороне Бейля, которого я отношу к их же числу, сколько бы они ни уверяли, будто
Ньютон - философ, и расхваливали его открытия, словно они могут составить
счастье людей, они все же в минуты умственного протрезвления неизменно
предпочитают ему изобретателя иголок [26].
Философия их по самой природе своей кишит непоследовательностями и
противоречиями [27], и я мог бы составить увесистый том, собрав их воедино, если
бы это могло быть сколько-нибудь полезно после основных соображений, выдвинутых
мною против них, и на которые они, конечно, не смогут мне толком возразить. Но -
сказать ли это прямо? - на этих господ подобная книга не произвела бы никакого
впечатления: их нисколько не интересует, что могут вскрыть их
непоследовательность и противоречия с самими собою. Пусть с доказательствами в
руках опровергнут большинство утверждаемых ими фактов - для них это одна только
забава, и в ответ на подобную книгу последовали бы только шутки и сарказмы, если
бы они вообще удостоили ее какого-нибудь ответа.
В их устах и под их пером человечность - это лишь пустое слово, служащее им
предлогом, чтобы быть часто весьма бесчеловечными и весьма несправедливыми по
отношению к тем из их ближних, кто привязан к религии [28]. Чтобы в этом
усомниться, надобно не читать их произведений или читать их очень поверхностно.
То же самое следует сказать по поводу Евангелия, на которое они имеют дерзость
ссылаться в своих нападках на светскую власть пап и на земные богатства клира,
тогда как они в Евангелие не верят. Настоящая цель их состоит в том, чтобы
восстановить против матери-церкви ее детей и принизить Евангелие путем унижения
и обеднения папы и клира. Позвольте, могут они возразить, хотя мы в Евангелие и
не верим, оно тем не менее может нам служить авторитетным оружием против тех,
кто в него верит: всегда ведь позволительно действовать на людей посредством их
собственных принципов. Прежде всего, отвечу я им, поверьте в Евангелие, не
пользуйтесь его авторитетом, чтобы ему самому наносить косвенные удары, и тогда
я возражу на ваши сомнения, если у вас хватит здравого смысла и политической
мудрости, чтобы меня понять. Неприятно мне это вам говорить, но вы на свой лад
столь же фанатичны и даже более, чем фанатики, по поводу которых вы издаете
столь громкие и частые вопли.
Ослепляют насчет наших философов и их писаний их таланты, в которых им отказать
нельзя, искусство, с которым они пускают в ход ложь. Но пусть люди поймут раз и
навсегда, что если разум может быть лишен таланта, то и, наоборот, у таланта
может не быть разума, и что промахи умнейших людей остаются промахами, как бы ни
были они приукрашены всем, что может сделать их привлекательными или даже
соблазнительными. Сомневаться в этом и теперь значило бы не считаться с самым
разительным примером, какой только можно наблюдать.
Заканчиваю настоящее письмо в надежде, что оно окончательно отнимет у наших
философов удовлетворение от мысли, будто отсутствие у подобных им великих людей
религиозной веры означает тяжкий удар по религии.
Прощайте, милостивый государь, и пр.
Письмо четвертое
Чтобы покончить с нашими философами и выполнить главную мою задачу: рассмотреть,
что ярче всего явствует из их системы разрушения, я возвращаюсь к сказанному уже
мною, а именно что коренное средство, которым они, по-видимому, желают исцелить
бедствия человечества, установив свой атеизм па развалинах всех без исключения
видов религии, - что средство это решительно неприменимо и даже противно
здравому смыслу. Изменения же, предлагаемые ими пока что в виде крупных
изменений в общепринятой религии, горше самого бедствия ввиду тех зол, какие они
немедленно бы вызвали, не сделав наше потомство более счастливым. В самом деле,
что это потомство выиграло бы, найдя изменения лишь во внешности вещей, между
тем как суть нравов оставалась бы неизменной? А она, несомненно, осталась бы
такой же, какой является с незапамятных времен, и с этим ничего не могла бы
поделать философия наших философов, будь она даже на троне [29]. Но почему
заговорил я о троне? Философия чересчур проникнута республиканским духом, чтобы
взойти на трон, и, если бы это от нее зависело, не уцелело бы ни одного трона,
настолько для нее ясно превосходство республиканского государства над
монархическим. Правда, доказательства этому она черпает лишь из убеждения, что
так для нее лучше, но этого для нее достаточно.
"Как счастливы были для монархии века, когда верили в привидения!" - говаривал в
наши дни один опальный министр [30], в дни опалы преданный своему государю и
отечеству не менее, чем в дни милости, и настолько хорошо видевший, куда может
нас завести вспыхивающий и все более распространяющийся дух неверия и
независимости, что часто радовался приближению своего конца. Он был совершенно
прав, говоря это, потому что упоминаемые им времена, конечно, настолько же были
опорой монархии, насколько время, подобное нашему, способствует ее гибели. Он
считал, что неисчерпаемый по своей природе и тем самым доказывающий свою
никчемность вопрос: "Какой образ правления лучше - монархический,
аристократический или демократический и пр.?" - годен только для школьных
разглагольствований. Он справедливо находил, что людям лучше всего
придерживаться того государственного устройства, при котором они родились, и что
те из них, кто прилагает усилия к изменению его природы, прикрываясь радением об
общем благе, на деле движимы лишь брожением ума, высокомерием или честолюбием и
что они в сущности прямо восстают против служащего им предлогом блага, так как
требуемые ими изменения не могут наступить иначе как путем великих бедствий,
после которых все более или менее возвращается в прежнее состояние. Он
прибавлял, что если и возможны исключения из этого правила, то только для какихнибудь
небольших территорий, которые находятся под тираническим главенством
другой державы и которые при изолированном положении, при поддержке союзников и
главным образом при простоте своих нравов могли бы, пожалуй, образовать
небольшую республику, независимую от всего окружающего. Освободиться от
тиранического главенства для них возможно лишь ценою большого кровопролития, но
зато кровь была бы пролита недаром.
Президент Эно весьма разумно замечает по поводу мистерий [31], представлявшихся
в былые времена в наших церквах и наших театрах: "Не придется ли нам пожалеть о
тех временах, когда не рассуждали, а верили но простоте души?" Так именно и
полагают и всегда полагали люди с истинными правилами, и именно поэтому они и
являются действительно великими людьми. Пусть сравнят немногие строки этого
знаменитого автора о светской власти пап с нынешним набатом по этому поводу и
затем пусть судят! Нехорошо быть бессильным против наших философов, подобно
монахам, которых, по-видимому, отдают ныне на растерзание и философам, и
публике, или иметь в свою защиту лишь такую силу, какой они нисколько не боятся,
как, например, власть папы и белого духовенства. Но да будет им ведомо, что
свести на нет их гордыню может и малое насекомое, подобное пишущему эти
письма...
Я уже возражал им и не могу достаточно повторять мое возражение: в
цивилизованном государстве не может быть такого устройства, о котором возможно
было бы разумно утверждать, что при нем люди будут счастливее, чем при другом,
или даже такого, какое могло бы существовать достаточно долго, чтобы стоило
обдуманно побуждать народ отказаться ради него от существующей формы правления.
Возможно ли, например, надеяться, чтобы в цивилизованном государстве долго
удержалось состояние, благоприятное для человеческой свободы? Нет! Надобно
вместо того спросить: может ли в этом государстве существовать состояние,
благоприятствующее свободе иначе чем по одной видимости, и не являлась ли бы
самая эта видимость ее внутренним пороком ввиду всех стеснений, какие она по
своей природе должна повлечь за собою? Она - призрак, могущий в любой день
возыметь действие самой разрушительной реальности [b].
b Если кинуть взгляд на Англию, говорит г-н Бурламаки [32], нельзя не увидеть в
Лондоне черни, поддерживаемой двадцатью тысячами молодых людей из хороших
семейств, учащихся в торговой школе или служащих в лавках и конторах. Это она
управляет правительством; она осаждает парламент с криками и угрозами и по
меньшей мере задерживает его дебаты, если не прямо диктует их. Часто даже какаялибо
парламентская партия сама возбуждает эти клики. В ярости своей эта толпа
оскорбляет честнейших людей, если так ей вздумается, или поджигает их жилища;
она способна самым возмутительным образом надругаться над изображениями
священных особ. Правосудие не смеет высказаться против воли этих свободных
граждан, оно принуждено им потакать. Налагать кару за подобные эксцессы нельзя -
это значило бы покуситься на вольность народа. И вот, тогда как подобных
крайностей нельзя поставить в упрек даже царству тиранов, англичан все же
считают истинно свободной нацией. Однако - если бы не разуметь под свободой
оголтелости - я к этому взгляду присоединиться не могу.
Итак, в двух словах: если бы в цивилизованном государстве действительно
существовало устройство, которое было бы лучше других, или, вернее сказать,
такое, в отношении которого можно бы со всей моральной строгостью доказать, что
оно не только наилучшее, но и наиболее устойчивое, ибо необходимы оба условия,
то оно неизбежно одержало бы верх над остальными, притом столь решительно, что
немыслимо было бы заставить людей жить при ином устройстве.
Прошли уже тысячелетия с тех пор, как существуют цивилизованные государства с
самыми разнообразными устройствами, - лучше ли нам от этого? Есть ли хотя бы
одно из них - безразлично, действительно ли существовавшее или воображаемое, -
относительно которого мы бы все согласились между собою? И что осталось у нас от
всех изменений, какие эти устройства претерпели, как не сказания, преисполненные
всякого рода преступлениями, ужасами и бедствиями, как не обагренные
человеческой кровью летописи?
Печально убедиться в том, что как империи, так и республики постоянно находят
свой конец в те века, когда люди доводят до высшей степени развития свою
культуру и свою способность к рассуждению (а какой век не уступит в этом
отношении нашему?). Однако если бы, как то обычно утверждают, подобным векам
действительно была присуща особая ценность с точки зрения благоденствия людей,
неужели за ними следовали бы, как то обычно бывает, века огрубения и невежества?
Неужели они не сменялись бы столь же счастливыми, вместо того чтобы быть веками
крайне редкими? Люди в общем слишком ясно видят, что для них лучше, слишком к
нему стремятся, чтобы не разглядеть его там, где оно действительно имелось, и не
держаться за него, будь то в виде государственного устройства, если бы одно в
самом деле могло быть лучше других, или в виде нравов и обычаев при том или ином
государственном строе. Осмеливаюсь сверх того утверждать, что для людей в общем
лучшее никак не может заключаться в тех веках, которые чрезмерно удаляют их за
пределы просто полезных для
них знаний и нравов времен Адама, к которым они по существу всегда стремятся. Но
как легко было бы доказать безрассудство этих веков, основываясь на авторитете
тех же выдающихся умов, которыми они ознаменовываются и которые должны были бы
выступать величайшими их панегиристами! Один из наших философов приводит в
доказательство того, что английская конституция предпочтительна перед всеми
другими, тот факт, что англичане, мол, постоянно расхваливают свою превосходную
конституцию [33], тогда как все остальные народы в Европе желали бы изменить
свои. Что может быть более расплывчато и менее доказательно по отношению к
Англии и более опрометчиво сказано об остальных европейских народах? Прочие
приводимые им доказательства имеют значение, лишь поскольку они утверждают, что
в Англии совсем нет злоупотреблений и стеснений. Но и этот автор, и другие ему
подобные, имея в виду ввести в искушение и отлично зная, для кого они пишут, от
каждого предмета
...Поділитися у соцмережах
