Жанр: Философия
Истина, или истинная система.
...о сказать, что для
а Если царящий ныне дух побуждает людей быть независимыми, он в то же время
побуждает их быть личностными и привязанными к их собственности. Отсюда -
властям не приходится опасаться, что этот дух обретет плоть, и им открыты все
пути применения силы, чтобы покарать его и даже уничтожить, когда они захотят
применить силу. Этот дух кричит о деспотизме, не думая, что он сам может его
вызвать, позволяя власти узнать все, чем она может воспользоваться.
331
человечества ужасно, что именно они и процветают всегда больше всех! Их
процветание, однако, - простое следствие их наглости, внушающей нам слабость
опасаться их [b], - не всегда приносит им счастье, составляя несчастье других,
потому что в действительности, несмотря на их успехи, они обычно менее
счастливы, чем небольшое число людей, имеющих моральные добродетели, думающих о
себе, лишь думая и о других, любящих своих ближних, стремящихся к равенству
путем равенства, а не путем неравенства, как поступают честолюбцы [с].
b В наших нравах нельзя надеяться на процветание посредством скромности: ее
почти всегда подавляют наглость и бесстыдство.
с Обратите внимание на то, что первой целью честолюбца является не возвыситься
над своими ближними, но не допустить, чтобы хоть один из его ближних возвысился
и имел перед ним преимущество; он стремится к равенству, к моральной
независимости, потому что трудиться изо всех сил над тем, чтобы свергнуть гнет
всякого владычества, и означает стремиться к ним. Но если он стремится к этому
путем неравенства, то это оттого, что по природе нашего состояния законов
невозможно не иметь господина, не становясь самому господином. Если он не терпит
равных, то исключительно из-за страха, как бы они не вышли из равенства и не
стали его господами. Если он не хочет господ, то это для того, чтобы не иметь
их, потому что при недостатке морального равенства у него нет другого способа
жить без господина. Короли спускались бы со своих тронов, если бы могли
спуститься с них, не опасаясь зависимости, как только кончится их господство.
Если они с этим не согласны, размышление заставит их признать это.
Поскольку моральная истина является идеей чисто относительной, она не может
быть, как следствие, ничем, кроме идеи Целого, имеющейся равно у нас, или - что
равно - идеей порядка, гармонии, единства, равенства, совершенства, причем эта
идея является идеей истинной, в которой нужно видеть все, что существует
относительного и частного.
Именно Целое (говорю еще раз, потому что, обращаясь к этой теме, столь истинной
и столь простой, я могу только повторяться), именно Целое нам и предлагают взять
за образец, когда как образец нам предлагают верховное существо. Только оно
является истинным архетипом нравов, как и всего относительного, существующего в
нем самом, являющемся чисто относительным [d].
d He следует упускать из виду, что только Все, или бесконечное, существует в
себе, является простым существованием. Преимущество теизма перед атеизмом в том,
что он усмотрел эти два существования, которые называет двумя субстанциями, и
что он заметил в одном из них первый объект отношения. Если он и впал в абсурд,
придав мораль и разумность этому первому объекту, то это потому, что впасть в
абсурд необходимо ему повелели строй законов и невежество, свойственные ему, как
и атеизму. Он должен был быть тем, что он есть, и атеизм должен это учесть.
Но какие только глубокие следы не приходится изглаживать сегодня из наших
мозгов, приученных видеть доступное чувствам в разумном, чтобы побудить их
больше не рассматривать верховное существо, или Целое, как моральное существо,
как господина, который нас карает и нас награждает!
Состояние единства, или общества, является следствием Целого, которое является
единством, самим единением; поэтому люди ради своего высшего блага должны жить в
этом состоянии. Но если оно окажется состоянием единения и разъединения
одновременно, тогда в нем будет непоследовательность, и оно больше не может быть
выгодно людям. Следовательно, в своих интересах они должны внести в него всю
последовательность, которую оно требует, и сделать его таким состоянием
единства, которое было бы в самом деле состоянием единства, состоянием
морального равенства, ибо Целое есть равенство, так как оно есть единение.
Дружественные и частные связи доказывают стремление людей к близкому единению
между собою; в наших нравах они существуют лишь из-за недостатка дружбы, общей
связи, лишь из-за недостатка этого всеобщего стремления, о котором я говорил.
Для того чтобы осуществиться, это стремление требует лишь, чтобы был продуманно
и обоснованно уничтожен сам принцип морального неравенства и собственности, этих
двух явлений, которые внесли моральное зло в наше состояние единства - я имею в
виду земные блага и женщин [е].
е Надо подождать и прочитать меня целиком, чтобы судить меня по поводу общности
женщин, то есть по поводу той собственности, которой мы дорожим больше всего
соразмерно тому, насколько мы обеспечены другими земными благами. Особенно у
богачей, для богачей и посредством богачей женщины являются ценными объектами
собственности.
Вопрос ХХХIII
В чем причина состояния законов? В чем причина состояния нравов?
Ответ
Дело в том, что люди вышли из того, что называется состоянием природы, что они
образовали общество и не могли его образовать иначе, чем посредством состояния
законов, и не смогут выйти из этого плачевного состояния иначе, чем через
состояние нравов, единственное состояние, в котором они могут обоснованно
поздравлять себя с тем, что вышли из состояния природы.
Вопрос XXXIV
Возможно ли человеку перейти от состояния законов к соcтоянию нравов?
Ответ
Эта возможность создана менее для того, чтобы быть доказанной прямо, чем
посредством той метафизической и моральной очевидности, которую я привожу, и
показом способа, каким люди будут жить совместно в состоянии нравов по сравнению
с тем, как они живут при состоянии законов [f].
f Я впоследствии покажу этот способ - лишь тогда станет возможным правильное
суждение о состоянии нравов и о возможности его существования.
Переход от состояния законов к состоянию нравов может казаться невозможным лишь
тем, кто ограничивается усвоением доступных чувству и поверхностных доводов,
устанавливающих эту невозможность, не видя глубоких доводов, устанавливающих
противное.
Если в пользу состояния законов говорит то, что оно существует, то в пользу
состояния нравов высказывается очевидность; и его хорошо проявившаяся
очевидность будет иметь за себя одновременно и ее деспотизм [36] и
заинтересованность самых решительных людей. Мы все более или менее ненавидим
существование состояния законов, делающего нас несчастными посредством друг
друга; наше невежество - вот что увековечивает его существование.
Общественное состояние могло существовать только посредством физического
неравенства, только посредством преимущества сильного перед слабым, ловкого
перед менее ловким; из физического неравенства не могло произойти ничего, кроме
морального, или общественного, неравенства. Раз это установлено, то ясно, что
моральное равенство сможет осуществиться только через это неравенство и
вследствие его невыгод.
Здесь скажут, может быть, что физическое неравенство и при состоянии нравов
будет всегда и сможет его уничтожить. Но я могу ответить, что это неравенство,
уже столь подавленное моральным неравенством состояния законов, будет необходимо
тогда таким, как если бы его не было, и будет бессильно перед моральным
равенством, ибо неоспоримо, что у нас не будет никакого повода воспользоваться
физическими преимуществами, чтобы выйти из этого равенства.
Впрочем, эта разница между мужчинами, как и разница между женщинами, будет тогда
много меньше той, какая существует сейчас, потому что сейчас эта разница столь
велика лишь в силу тех крайних различий, которые вносят между нами наши ложные
нравы.
Видимость говорит, что мы не можем выйти из состояния законов; но основа наших
нравов столь ложна, что, чем больше за нее видимость, тем более она ложна. Чтобы
вывести людей из этого состояния, нужно лишь просветить их; не соглашаться с
этим столь же мало обоснованно, как и утверждать то, чего нет, - что люди уже
просвещены и что просвещать их напрасно. Наше невежество и наше ложное
общественное состояние всегда ослепляли нас, не давая нам увидеть истину и
возможность насладиться ею. Несовершенные представления об истине в образе
"золотого века", сельской жизни древних и т. п. всегда были для нас только
прекрасной басней; и я с тем большим основанием говорю "прекрасной", что это,
несомненно, картины, производящие на нас самое восхитительное впечатление, когда
нам их представляют.
Способствовать переходу людей от состояния законов к состоянию нравов может лишь
такая книга, как та, которую я даю. После того как эта книга будет раз навсегда
дарована и окажет свое действие, она, как и все другие, будет нужна лишь для
какого-нибудь физического использования - вроде как топить наши печи. Эта книга,
бесспорно, больше всего нужна людям просвещенным, людям, возвышающимся над
классом народа и господствующим над народом: ибо кто больше них чувствует
недостатки нашего общественного состояния, жестокие
муки ума, пожирающую скуку, отсутствие интереса в обществе, отвращение к жизни и
ужас смерти! Кто сочиняет книги, в которых так хорошо изображены все бедствия
человечества, как не они? И чьи бедствия больше, чем их, дают пищу их перьям, не
справляющимся с их описанием? Это они вследствие нравов более ложных и более
трудно переносимых, чем нравы народа, больше нуждаются в этой книге, недостающей
нам, они-то и являются теми, кто вследствие своих нравов созданы, чтобы
прочитать ее, понять ее и доказать ее действенность.
Конечно, три четверти людей будут неспособны прочитать ее и лично убедиться в
правоте, содержащейся в ней; но стаду овец нет нужды знать, куда им следует
идти, чтобы найти пастбище, и что там надо делать, чтобы защитить себя от волка:
достаточно, чтобы это знали пастухи. А пастухами и являются люди, способные
усвоить истину и наиболее склонные доказать ее действенность; остальные - это
овцы, и никогда овцы не поймут голоса своих пастухов лучше, чем в данном случае.
Только содействие образованных людей может привести людей от состояния законов к
состоянию нравов; чтобы побудить их всех действовать в этом направлении
согласно, нужна лишь сила очевидности, которая с необходимостью подчинит их. Но,
смогут сказать, эти люди слишком разнятся по состоянию, нравам и характеру, они
слишком отделены друг от друга, чтобы могли действовать согласно. Я отвечу, что
тем самым они и будут приведены к этому, ибо между ними не может быть согласия,
чтобы скрыть свои убеждения. И поскольку такое согласие, во всем противное
разуму, не сможет иметь места, они все, те и другие, будут естественно вынуждены
признать истину, которая своей очевидностью принудит их, и так они придут к
согласным действиям. Если бы и нашлись строптивцы, они были бы вынуждены
объяснить свои доводы убежденным людям, окружающим их со всех сторон; и как же
они были бы жалки, они и их доводы! Когда высказаны первая очевидность и
очевидность вторичная, получается такая очевидность, которой могут противостоять
лишь отдельные люди, но никак не все люди; а что такое те люди - я подразумеваю
несколько дурно устроенных голов - против всех людей?
Но, смогут также возразить, чтобы перейти к состоянию нравов, надо, чтобы ктонибудь
дал толчок другим; а кто захочет его дать? Люди дадут этот толчок друг
другу взаимно и согласно, и дело пойдет само собою; или, если угодно, это будет
согласный клич, голос, рвущийся из всех уст, - он и даст этот всеобщий толчок.
Истине был нужен кто-то, кто вызвал бы этот голос; но, как только этот голос
возвысится, чтобы проявилась ее полная действенность, ей уже ничего не нужно,
кроме ее очевидности.
До настоящего времени все зависело от необходимости преодолеть наше невежество,
то есть от познания метафизического и морального средства, которое одно могло
привести нас от состояния законов к состоянию нравов.
Чем дальше люди от простоты разумных нравов - как от них удалены великие мира
сего, - тем больше кажется, что к ней будет трудно прийти; но не надо доверять в
этом видимости: эклога всегда пользовалась таким же успехом - и даже большим -
при дворе, чем в городе [37].
Завидовать великим означает неверно представлять их себе. Когда увидишь их
вблизи, когда сквозь видимость рассмотришь их, тогда поймешь, чего стоит их
счастье; и, если где-нибудь осуществилось бы состояние нравов, можно биться об
заклад, что они были бы не последними, кто ради него покинул бы все. Я так
чувствую все преимущества этого состояния, что, если бы я имел выбор - жить в
нем или быть наименее несчастным человеком в нашем, я не поколебался бы
предпочесть жить в нем. У меня нет ни малейшей надежды, что это состояние станет
когда-либо моим; но, повторяю еще раз, оно необходимо станет состоянием людей,
как только истина станет им известна. Ибо что может побудить их оставаться при
состоянии законов, если они обретут наконец знание истины? Я вызываю всех без
изъятия - пусть попробуют найти средство помешать им; но я требую, чтобы они
отнеслись к вопросу со всей продуманностью, которой требует дело; чтобы они
увидели все великие перемены, которые родятся от познанной истины; чтобы они
увидели только первую перемену, которая будет неизбежной, - я имею в виду
крушение религии; и пусть взглянут в лицо всем тем крушениям, которые одно это
крушение повлечет за собой.
Вот когда истина будет познана, авгуры не смогут больше встречаться без смеха
[38]; и после этого невозможны будут больше ни их положение, ни их суеверия.
Люди, способные прочитать меня и единым взором увидеть массу нашего абсурда и
наших бедствий, - это и есть те, чей голос я призываю. Ибо кто может побудить
людей к перемене нравов, кто может задать тон этой толпе, управляемой абсурдом
по своей прихоти, толпе, почти ничего не видящей, кроме своих частных несчастий,
да и то видящей их лишь в отдельности, - если не эти люди? Но мне нет нужды
вербовать их голоса: они не смогут противостоять очевидности.
Если в состоянии нравов нашли бы недостатки, которые со временем могли бы
вернуть состояние законов, это произошло бы лишь постольку, поскольку не было бы
правильного понятия о состоянии нравов, поскольку ограничивались бы тем, чтобы
из его цепи усматривать лишь то или иное звено, не принимая во внимание всей
цепи в целом. Я имею в виду постольку, поскольку каждый предмет не рассматривали
в той связи, в которой он находится с любым другим предметом, не схватывали всей
системы в целом, переносили представление, имеющееся о состоянии дикости и о
настоящем общественном состоянии, на тот, о котором здесь идет речь. Но - в двух
словах, - какие недостатки могли бы оказаться в состоянии нравов, состоянии, в
котором действительно отброшены все недостатки состояния дикости и состояния
законов, в котором полностью обезоружено физическое неравенство и окончательно
разрушено его следствие - моральное неравенство? Не было бы абсолютно никаких
недостатков, а сколько возможностей наслаждаться таким состоянием по сравнению с
состоянием законов!
Достаточно отменить моральное неравенство и собственность и ввести моральное
равенство и общность имуществ, чтобы избавить человечество от всех моральных
пороков, господствующих над ним, и чтобы превратить самых больших негодяев в
людей, пригодных для состояния нравов. Ибо что создает негодяев и порочных
всякого рода, как не моральное неравенство и собственность? Стоит уничтожить
причину, как будет уничтожено следствие.
Пусть человек, проникнутый подлинными принципами, завербует десять тысяч
сорвиголов, мужчин и женщин, чтобы пересечь моря и отправиться с ними основать
колонию [39] на необитаемой и не имеющей хозяина земле; пусть немедленно после
высадки он установит моральное равенство и общность всех благ и пусть сам начнет
с того, что подаст другим пример, сохранив за собою только право помогать
колонии вначале своими советами и просвещать ее своими познаниями; ручаюсь, что
вскоре эти переселенные десять тысяч человек заживут в соответствии с его
желаниями и ни у него, ни у них, ни у их потомства не сможет быть вырождения.
Если бы среди них оказались сопротивляющиеся, это наверное были бы люди,
лишенные разума, и по общему согласию их стали бы лечить, как наших сумасшедших,
которых запирают. О г-не Фонтенеле рассказывают, что он говорил, что, если бы он
держал все истины в своей руке, он поостерегся бы выпустить хоть одну. Ему,
несомненно, пришлось бы выпустить не одну или две, но все или ни одной. Отдельно
взятые истины не имеют силы, против них всегда можно выступить и даже объявить
их автора преступником, если они лишены поддержки других истин. Но этой
поддержке ничего нельзя противопоставить, тогда в силу входит убежденность: люди
видят всю выгоду, которую им несет истина, на автора взирают добрыми глазами, и
очевидность обретает всю свою действенность.
Вопрос XXXV
Я постигаю возможность, которую вы только что установили; я вижу, что вы
выполнили условие, поставленное вами атеистам, - чтобы их разрушительная
деятельность была обоснованной.
Мне остается только получить развернутое представление о состоянии нравов и
обратиться с вами к метафизической истине, чтобы вывести из нее те следствия,
которых я, вероятно, не смог бы вывести сам.
Ответ
Прочтите то, что я об этом написал, под заголовком "Моральные и метафизические
рассуждения" в следующих томах.
ПОПЫТКИ ВОЙТИ В СНОШЕНИЯ С НЕКОТОРЫМИ ИЗ НАШИХ ФИЛОСОФОВ ПО ВОПРОСУ ОБ ИСТИНЕ
Quae sursum sunt sapite ut sapienter sciatis quae sunt super terram [1].
Предуведомление
Я обещал сообщить о результатах моих попыток завязать сношения с некоторыми из
наших философов - нижеследующее и дается во исполнение этого обещания. Удались
мне все попытки войти в сношения с людьми, одаренными здравым смыслом и не
имеющими претензий, а также с несколькими преподавателями философии и
богословия, людьми разумными и добросовестными.
Господин Руссо из Женевы [2]
- первый, к кому я обратился, надеясь, что он пожелает прочесть мое сочинение.
По письмам его и моим видно будет, что переписка наша начинала приобретать устои
взаимного доверия. Он уже прочитал оба мои послания - посвящение и предисловие к
моему рассуждению. Я вызвал у него интерес в такой степени, какая побуждает
любителя истины ознакомиться с сущностью вещей, и, несомненно, переправил бы ему
самый мой труд, но преследования, начатые против его книги "Эмиль" [3] и против
самого автора, прервали пока что нашу переписку. Очень об этом сожалею, ибо
читателю не узнать, как принял бы г-н Руссо мою философскую систему, которую я
ему намеревался сообщить, не произойди указанное обстоятельство, заставившее его
вновь взяться за перо, хотя, как он говорил и как видно будет из дальнейшего, он
твердо решил было никогда больше не брать его в руки [4].
Господин де Вольтер [5]
давно уже не желает ничего читать; он желает только сомневаться. Он решил, и
твердо решил, отказываться от всяких новых разъяснений относительно сущности
вещей. Попытки мои, произведенные через третье лицо, не привели ни к чему, кроме
трех изящных ответов на такое же количество обращенных к нему писем [6]. Так же
обстоит дело и с г-ном Даламбером [7].
Вот каковы наши философы!
Господин Робине [8], автор книги, озаглавленной "О природе",
- один из тех философов, переписка с которым велась наиболее систематически. Ее
помещение здесь тем полезнее, что она может послужить ответом всем бывшим и
будущим упрямцам, если допустить, что найдутся еще подобные ему. Вначале даны
будут возражения, выставлявшиеся им понаслышке и до того, как ему было передано
мое сочинение; привожу их вместе с моими ответами. Сношения мои с ним велись
почти всегда при посредстве третьего лица, г-на маркиза де Вуайе. Показаны будут
также все мои усилия, направленные к тому, чтобы обратить его к истине по
прочтении моего труда. Впрочем, эти усилия оказались тщетными.
Господин аббат Ивон [9]
- метафизик Энциклопедии, по отношению к которому сделано было, так как он был
под рукой, наибольшее число попыток, притом до настоящего времени тщетных.
Удивляться этому не станут, когда прочтут его собственные рассуждения по
вопросу, о котором идет речь, когда ознакомятся с приводимым мною собеседованием
и со всеми выписками из его писем и из ответов моих и г-на маркиза де Вуайе,
который до того ревностно желал обратить его, что заставил его собственноручно
изготовить для него список моего рассуждения, дабы дать ему возможность понять
его.
Для упомянутого аббата был составлен "Краткий очерк", помещенный в начале моего
труда. Ему же адресовано письмо, помещенное в конце "Очерка", каковое письмо
должно быть прочтено и перечитано всяким, кто пожелал бы со мною сразиться. Ему,
говорю я, адресовано было это письмо.
Et facta est lux; et tenebrae eam non comprehenderunt [10].
Письма г-ну Руссо, женевскому гражданину, с ответами на них
Письмо I
Если бы вы, милостивый государь, были уверены в том, что Истина метафизическая,
со столькими усилиями доселе отыскиваемая, что Истина, все разъясняющая, вне
которой не может быть неоспоримой морали, отныне существует, притом раскрываемая
в рукописи, на прочтение которой достаточно затратить несколько часов, и что с
необходимостью вытекающие из нее нравы примерно те же, к возврату к которым вы
взываете в ваших сочинениях [11], вы, вероятно, в такой же мере
полюбопытствовали бы с ней ознакомиться, в какой вы достойны этого. Так вот,
сударь, это совершившийся факт. Истина существует, и я доверительно сообщаю вам
об этом охотнее, чем кому-либо другому, прилагая при сем введение к рукописи...
На этот раз ограничиваюсь лишь немногими строками. Отвечайте мне; вы обратитесь
к человеку, который, быть может, больше других заслуживает подобного доверия с
вашей стороны... и пр.
Ответ
Я хворал, милостивый государь, когда получил от вас предисловие, и отложил ответ
вам до того времени, когда буду в состоянии его прочесть. Если бы вы при
составлении его задались целью смутить и затруднить читателя наиболее странной
из загадок, то по отношению ко мне это вам удалось совершенно. Вам, пожалуй,
следовало бы воздержаться от того, чтобы подобным образом нарушать покой
отшельника, черпающего утешение во всех своих разнородных бедствиях единственно
в простодушной своей вере, которого одна только надежда на иную жизнь способна
утешить в здешней жизни. Вы, по-види342
мому, полагаете, что обращаетесь к философу - и в этом вы ошибаетесь: я человек
весьма мало образованный и никогда не заботившийся о том, чтобы стать таковым,
но подчас обнаруживающий здравый смысл и всегда любивший истину.
Вам, однако, желательно, чтобы я высказался по поводу вашего предисловия. Как
мне это сделать? Система, которую вы в нем предваряете, так поразительна и
обещает так много, что я не знаю, что о ней и думать. Если бы мне нужно было
составившееся у меня смутное представление о ней передать чем-либо известным, я
бы отнес ее к системе Спинозы. Однако если из последней и вытекает какая-либо
мораль, то чисто умозрительная, между тем как оказывается, что в вашей системе
имеются правила и практические, что предполагает и известного рода санкцию их.
Выходит, что вы принцип устанавливаете на величайшей из абстракций; метод же
обобщения и абстрагирования мне чрезвычайно подозрителен, так как он чересчур
мало соразмерен нашим способностям. Наши чувства показывают нам лишь индивидов,
внимание их окончательно разделяет, рассудок может их один с другим сравнивать.
Но это все. Стремление к объединению всего выходит за пределы нашего разумения -
это то же, что пытаться оттолкнуть лодку, в которой мы сидим, не касаясь ничего
вовне. Индуктивным путем мы до известной степени судим обо всем на основании
частей, вы же как будто желаете, напротив того, из знания целого вывести знание
частей, я в этом ничего не смыслю. Аналитический путь хорош в геометрии, но, на
мой взгляд, он в философии не пригоден вовсе, так как абсурд, к которому он
приводит в силу ложных оснований, недостаточно дает себя чувствовать.
Слог ваш очень хорош; он таков, какой требуется для данного предмета, и я не
сомневаюсь, что книга ваша написана очень хорошо. Вы - человек мыслящий, у вас
есть познания, философия. Способ, каким вы уведомляете о вашей системе, делает
ее интересной и даже волнующей. Но со всем тем я убежден, что это - химера. Вы
хотите знать мое мнение - вот оно... и пр. [1*]
1* Если бы г-н Руссо как следует обдумал мое предисловие, он, я полагаю, вывел
бы более благоприятное заключение о том, что оно предвещает. Он судит о силе
нашего разумения, а именно с этой силой я и желал бы его ознакомить. Знай он ее,
он не приводил бы примера о лодке, то есть не применял бы того, что говорится о
предмете чувственно воспринимаемом, к предметам нашего разумения.
Письмо II
Целью моей, милостивый государь, нимало не было нарушить ваш покой; если я это
действительно сделал, то очень этим опечален, ибо отношусь к вам с большим
участием. Я полагал, что вы истину любите, что вы близко принимаете к сердцу
познание ее. Исходя из этого предположения, я и открылся вам. Если верить тому,
что вы говорите в вашем ответе о вашей любви к истине, а также девизу на вашей
печатке vitam impendere vero [12], то я в своих предположениях не ошибся. Но
если сравнить эти слова и этот девиз с тем, что вы мне говорите, будто вы
никогда не заботились о приобретении образования и что лучше было бы мне не
замутить источник вашего утешения, - я не знаю, что мне и думать. Вы один можете
разъяснить мне
...Поділитися у соцмережах
