Жанр: Философия
Истина, или истинная система.
... это недоумение. Надеюсь, вы это сделаете так, что логика, которая
является моей сильной стороной и которой одной я обязан моей метафизикой, будет
удовлетворена.
По поводу ваших соображений о сути моего сочинения я не могу вам сообщить
ничего, кроме того, что Истинная система, о которой я вас предварил, не есть
система ни Спинозы, ни какого-либо иного известного философа; что раскрытие ее
доказывает косвенным путем, и притом безо всяких прикрас, насколько грешат все
остальные системы, как бы они ни противоречили друг другу, и что, только изложив
ее вам целиком, я буду в состоянии отвести те соображения, какие вы поспешно ей
противопоставляете, не зная ее еще.
Вы хвалите слог моего предисловия и способ, каким я предваряю то, что вы
называете моей системой. Я предполагал, что вы пойдете дальше и рассудите, что
подобное предисловие могло быть написано только после открытия истины. Я,
очевидно, ошибся, если вы, наоборот, рассудили, что предметом его является
химера. Однако, если вы так полагаете, если вы в этом даже, по вашим словам,
убеждены, то каким же образом возможно, чтобы мое предисловие потревожило ваш
покой?
344
Вы подозреваете, что это предисловие есть лишь игра ума и что целью моей при
писании моего сочинения было лишь поставить в тупик читателя, задав ему странную
загадку. Разуверьтесь, милостивый государь, в предисловии нет ничего такого,
чего не было бы в сочинении. Но нет, не разуверяйтесь, если вы этого боитесь,
если вы боитесь на этом потерять. Врач, выведший больного из бредового
состояния, в котором тот чувствовал себя хорошо, был неправ и получил должную
мзду.
Однако скажите мне - обращаюсь к вам за советом, - какое мне сделать
употребление из моего труда, если допустить, что он действительно заключает в
себе раскрытие истины и как естественное отсюда следствие - и мораль, наиболее
здравую, наиболее неоспоримую, наиболее полезную для людей и пр.
Ответ
Вы простите, милостивый государь, задержку моего ответа, когда узнаете, что я
был очень плох и продолжаю испытывать непрестанные боли, с трудом позволяющие
мне писать.
Истина, которую я люблю, не столько метафизична, сколько моральна. Я люблю
истину, ибо ненавижу ложь, - в этом я не могу быть непоследовательным, не будучи
недобросовестным. Я бы любил также и истину метафизическую, если бы полагал, что
она доступна; но мне никогда не приходилось встречать ее в книгах, и,
разочаровавшись в возможности отыскать ее в них, я пренебрегаю их поучениями,
будучи убежден, что истина, полезная для нас, много ближе к нам и что для
отыскания ее вовсе не требуется столь сложный научный аппарат [2*]. Быть может,
милостивый государь, ваш труд и
2* Не найдя истины в книгах, надобно искать ее внутри себя или по меньшей мере
мудро усомниться и не заключать ничего против ее полезности. Я посмеиваюсь
всякий раз, когда слышу, как наши философы-моралисты осуждают метафизику как
бесполезную с точки зрения улучшения нравов. А заставляет меня смеяться сходство
между ними и лисицей из басни, находившей, что виноград зелен. Можно ли
задаваться, подобно г-ну Руссо, целью охранять нравы и не знать, что для этого
необходимо восходить к источнику нравов; что надобно начать с того, чтобы
переплавить их основу, и что единственной прочной основой для них является
здоровая метафизика и истинная догматика. Этому-то неведению, подлинному или
притворному, мы и обязаны множеством разрушительных книг, ничем или по меньшей
мере ничем удовлетворительным не обоснованных. А между тем какие книги должны бы
больше нуждаться в обосновании, чем те, цель которых - разрушение?
Заканчивая настоящее примечание, я получил письмо от некоего друга, извещающего
меня, что он видел записку руки прусского короля [13] к г-ну Даламберу, в
которой этот король сообщает философу, что он очарован его рассуждениями против
метафизики и решает отказаться от этой науки, как способной лишь начинить умы
множеством заблуждений. По этому одному можно судить о нашей философии и о том,
справедливо ли называть наш век веком философским! Все еще не знают, что,
отметая метафизику, отметают все то, что может составить философию, ибо она
является основой морали. Один называет ее причудой, другой уверяет, что она не
что иное, как суета сует; всякий оскорбляет ее, мстя за то, что не смог ее
одолеть, а главное, для того, чтобы убедить (при наличии притязаний и
невежества) в том, что не требуется метафизики для того, чтобы быть философом, и
даже великим философом, что для этого требуются только геометрия и физика,
только знакомство с фактами, только знание людей и наиболее ощутимых их
заблуждений, только способность возвыситься на несколько ступеней над уровнем
мышления черни, только талант писать импонирующим тоном и приятным слогом
оспаривать наши догматы и опирающиеся на них нравы, не ища точки опоры в
метафизике, даже не полагая ее для этой цели необходимой. Все это значит
порицать исключительно для того, чтобы порицать. Поэтому-то большинство наших
философов и надлежит рассматривать как порицателей - и только. Я им всегда
предпочту человека верующего и добросовестною, как бы мало они с ним не
считались, и не сомневаюсь, что Истина скорее проникнет в его, чем в их,
сознание. Человек верующий не больше ли нуждается в истине, а стало быть, и
больше в состоянии ее оценить, нежели философы, о которых я говорю, именно в
силу того, что они сбросили уже ярмо и, следовательно, предаются своим
склонностям и сознанию безопасности, точно они имеют основания это делать, тогда
как верующий, вечно находящийся в противоречии со своими склонностями, слишком
добросовестный перед самим собою, чтобы удовлетвориться доводами, их
удовлетворяющими, непрестанно находится под гнетом стеснения и страха? Прибавим
к этому, что у человека верующего имеются принципы, на основании которых с ним
можно рассуждать (что весьма существенно); нашим же философам по их образу
мышления и действий свойственно не иметь принципов даже в области самых основных
вопросов.
даст эти доказательства, обещанные и не представленные всеми философами, но я
все же не могу изменить свои правила на основании неизвестных мне доводов.
Однако ваша уверенность мне импонирует: вы обещаете так много и так внушительно,
а я в вашей манере письма вижу так много точного и разумного, что я был бы
удивлен, если бы в вашей философии не оказалось этой точ340
ности и этого разума. И я по своей близорукости должен бы опасаться, что вы
видите там, где я не предполагал бы, что можно видеть. Сомнение это внушает мне
тревогу, ибо истина, которую я знаю или принимаю за истину, слишком мне дорога,
ибо то, что вытекает из нее, дает мне сладостное самочувствие, и я не
представляю себе, как бы я мог его изменить, не потерпев от того ущерба. Если бы
взгляды мои были подкреплены доказательствами, я мало считался бы с вашими
взглядами. Но, говоря по совести, я убежден более чувством, чем разумом. Я верю,
но не знаю даже того, будет ли недостающее мне знание на благо или во вред, и не
придется ли мне, приобретя его, сказать: Alto quae sivi coelo lucem, ingemui que
reperta [14].
Вот, милостивый государь, разрешение или по крайней мере разъяснение той
непоследовательности, в которой вы меня упрекаете. Все же мне кажется жестким
ваше требование, чтобы я оправдывался в том моем мнении, какое я высказал по
вашему настоянию. Я взял на себя смелость выразить мой взгляд лишь для того,
чтобы сделать вам угодное. Конечно, я могу ошибаться, но заблуждение не является
моей виной. Однако вы спрашиваете моего совета еще по одному чрезвычайно важному
поводу, и я, быть может, опять отвечу вам невпопад, но, к счастью, вопрос этот
такого рода, что автор обычно его задает, лишь уже решив его для себя.
Замечу прежде всего, что предположение ваше о том, будто в вашем труде
заключается истина, свойственно не вам одному, - оно присуще всем философам.
Именно поэтому они публикуют свои книги, а между тем Истина все еще не открыта.
Прибавлю, что недостаточно принять в соображение благо, содержащееся в самой
книге, - следует также взвесить зло, к которому она может подать повод. Надобно
принять в соображение, что она встретит меньше благонамеренных читателей, чем
недобрых сердец и неразумных голов. Поэтому перед тем, как ее обнародовать,
необходимо сравнить добро и зло, какие она может причинить, сравнить возможные
выгоды и злоупотребления, и в зависимости от того, какая сторона перевесит,
книгу следует или не следует выпускать в свет.
Будь я знаком с вами, милостивый государь, знай я вашу судьбу, ваше положение и
ваш возраст, я, быть может, имел бы кое-что сказать вам и по поводу вас самих.
Пока молод - можно рисковать; но по достижении зрелого возраста неразумно
ставить под удар покой своей жизни. От покойного г-на де Фонтенеля [15] мне
пришлось слышать, что никогда книга не приносила своему автору столько радости,
сколько горя. А говорил это счастливец - Фонтенель. До сорока лет я был
благоразумен, в сорок лет я взялся за перо, но откладываю его, не достигши
пятидесяти и проклиная каждодневно тот злополучный день, когда неразумная
гордость заставила меня взяться за перо, когда прахом пошли мое благополучие,
мой покой, мое здоровье и я потерял надежду вернуть их когда-либо. Вот к кому вы
обратились за советом по поводу обнародования вашего труда... и пр. и пр.
Письмо III
Письма ваши, милостивый государь, лишь повышают интерес к вам, какой внушило мне
знакомство с вашими книгами. Я вижу в них хорошего человека, человека простого и
скромного, несмотря на его огромный талант. Но, к несчастью, я не вижу в них
человека здорового - и это меня искренне печалит. Утомление, причиняемое вам
ответами, которыми вы по доброте душевной меня дарите, не позволяло бы мне
писать вам, если бы я не рассматривал сношения с вами как путь к достижению
намеченной мною цели. Итак, я вам пишу, но умоляю вас, разуверьтесь прежде всего
в том, будто я хотел упрекнуть вас в непоследовательности или требовать от вас
оправданий. Я желал лишь путем моих возражений привести вас к поставленной мною
цели.
Чтобы усомниться в вашей любви к моральной истине и ненависти ко лжи, надо было
бы вас не читать. Именно потому, что я в них не сомневаюсь, мне так важно
разъяснить вам точно, что вы любите и что ненавидите. Вы ответите мне: я это сам
хорошо знаю. Нет, милостивый государь, это не так, если только справедливо, как
я утверждаю и как вы, поразмыслив, принуждены будете согласиться, что одно лишь
точное знание метафизической истины способно привести к точному познанию мысли
Паскаля [16]: "Все наши действия и все наши мысли должны принимать столь
различные направления в зависимости от того, приходится ли надеяться на непрехо348
дящие блага или нет, что невозможно с толком и разумением предпринять что-либо,
не связывая это с тем, что должно являться нашей конечной целью. Поэтому наша
прямая выгода и первый долг - выяснить себе эту цель, от которой зависят все
наши поступки". Мысль эту я свожу к следующей истине: не может быть ничего
достоверного в морали иначе, нежели через достоверность метафизическую. Всегда
говорили о "религии и нравах". Если проанализировать как следует, это означает
не что иное, как "метафизика и нравы". Здравая метафизика и есть истинная
религия, единственно подлинная и прочная санкция нравов.
Но за неимением здравой метафизики не стоит ли все же стараться как можно более
облагораживать нравы людей? Не спорю. Но согласитесь, что это значит строить на
песке, действовать ощупью. Ощутительным доказательством этому может служить, что
все писания наших моралистов, не исключая и ваших писаний, которые больше всех
способны доказать необходимость изменить наши нравы, не мешают тому, что все
моральные принципы продолжают стоять под вопросом, по крайней мере относительно
того, необходимо ли проводить их на практике при нынешнем положении вещей; не
мешают они и тому, чтобы ближние наши, люди, оставались существами весьма
несовершенными во всех отношениях.
Раз мы с вами согласимся относительно полезности и даже необходимости здравой
метафизики для обоснования морали, речь будет идти лишь о том, чтобы установить,
раскрыта ли эта здравая метафизика или нет, и тогда вы придете к тому, куда я
хочу вас привести, - к желанию прочесть меня. Но выиграете ли вы на этом или
потеряете?
Это зависит от того, как на вас повлияет решение вопроса, и ответить
удовлетворительно я не могу, не зная вас в достаточной мере. Я утверждал бы, что
вы выиграете, если бы, просветив вас, я имел возможность перенести вас в
общество столь же просвещенных людей, как и вы. Но сделать это я не могу, так
как подобные люди не существуют. Познание истины могло бы быть полезно для
человека лишь постольку, поскольку оно было бы ему общо наравне с окружающими
его людьми.
Не думаю, чтобы какой-либо философ когда-либо добросовестно предъявлял
притязания на то, что истина им открыта. Все философы, не исключая наиболее
догматических, как Эпикур и Спиноза, не могли от себя скрыть - иначе чем по
неведению, - что их системы объясняют не все явления, ими охватываемые, и что
остается разъяснить еще тысячу вещей, - подобного рода упрек Бейль [17]
предъявляет Спинозе. Будь эти господа более благоразумны, они поняли бы, что,
раз не объяснено все, не объяснено ничего; что всякая система, из которой
вытекает лишь произвольная мораль, как, например, из атеизма, не есть Истинная
система. А в таком случае они не стали бы обнародованием своих сочинений
усугублять отчаяние людей по поводу того, что им не достичь никогда ясных и
точных правил общежития.
Недоволен я тем, что вы черните былой ваш вкус к писанию, ныне потерянный вами.
Сочинения ваши делают вам величайшую честь, и мелкие умишки, их критиковавшие,
ныне стыдятся, что пытались это делать. Посмотрите на ваши сочинения другими
глазами: сочинения, доставляющие наслаждения порядочным людям, не должны
доставлять их автору мучения и, быть может, даже способствовать усугублению
удручающих его немочей и пр. и пр.
Ответ
Я чрезвычайно польщен, милостивый государь, тем, что мои письма внушают вам ко
мне расположение, - так оно и должно быть по тому расположению, какое ваши
внушают мне. Будучи ныне неспособным действовать и писать, я перестал отвечать
кому бы то ни было, а в особенности литераторам, которых вообще я не уважаю. Вам
же отвечать я постоянно вменяю себе как в удовольствие, так и в обязанность. Так
в точности обстоит дело - предоставляю вам самому сделать отсюда выводы.
С первого же вашего письма, а в особенности вашего предисловия, я страстно стал
желать вас прочесть и иметь в руках ваше сочинение. Желание это меня не
покидает, хотя выполнение его представляется почти невозможным в том состоянии,
в каком я нахожусь. Если я вам это желание не выражал настойчивее, то потому,
что щепетильность не позволяла мне это сделать относительно сочинения, подобного
вашему. Хотя я вам советовал и опять советую зрело обдумать вопрос, перед тем
как выпустить
в свет вашу книгу, я для себя могу только пожелать, чтобы она вышла как можно
скорее и я мог бы ее на досуге прочесть и поразмыслить над ней. Итак, если вы в
ваших письмах задавались целью внушить мне подобное желание - вы давно ее
достигли.
Вы говорите, что я выиграл бы, приемля ваши принципы, если бы жил среди людей,
приемлющих их, подобно мне. Я тоже так думаю, но при таком условии доказуема
была бы всякая мораль [3*]. Если бы за добро воздавали добром же, то ясно как
день, что добродетель составила бы счастье рода человеческого. Однако доказать
реальную и материальную выгоду того, чтобы быть добрым среди злых, - то же, что
открыть философский камень [4*].
3* Единственно доказуемая благая и разумная мораль - та, что вытекает из
истинных метафизических начал. Благодаря ей одной возможно достичь счастья, и
оно, несомненно, осуществилось бы, если бы жить с людьми, проводящими на деле
истинные принципы метафизики.
4* Реальная и материальная выгода того, чтобы быть добрым среди злых, не может
быть доказана бесспорно, так как она - тезис, допускающий по своей природе
сколько угодно доводов за и против. Но с точки зрения строгой морали доказуемо -
и я это доказал - средство к тому, чтобы не было более людей злых и
развращенных, чтобы все люди, равные между собою, старались воздавать друг другу
добром за добро, не имея возможности посту пать иначе. Вот чего не постиг г-н
Руссо и что (наряду с соображением, вызвавшим предыдущее примечание) заставило
меня ответить ему так, как будет видно из следующего моего письма к нему.
Верьте, милостивый государь, что если писания мои причинили мне огорчения, то
вызваны были последние не отношением публики, которым я не могу нахвалиться, и
не нападками критиков, у которых я поставил себе за правило не читать никогда ни
одной строчки, почему они и не могут нарушить мой покой. Горести мои гораздо
ближе моему сердцу. Весьма тяжко человеку, искавшему счастья только в
привязанностях, убедиться в том, что достаточно было дымки славы, чтобы
разорвать их все, что нежно любившие его друзья стали его соперниками [18],
злейшими его врагами, что вместо составлявших его счастье уз дружбы он оказался
окруженным со всех сторон капканами предательства. Вот, милостивый государь, от
каких горестей не исцелится никогда сердце, подобное моему, и вот почему я во
все дни моей жизни буду проклинать тот день, когда я впервые взял в руки перо.
Будучи неизвестным и любимым, я был счастлив; а теперь, имея имя, а живу и умру
несчастнейшим из всех существ... и пр. и пр.
Письмо IV
Итак, вы желаете меня прочитать! Что же, милостивый государь, это возможно и без
обнародования моего труда. Вот вам покуда копия двух предшествующих ему
посланий.
Что скажете вы об этих посланиях? Со своей стороны заявляю вам, что они не
содержат ничего, что не было бы подтверждено в труде, притом столь основательно,
способом столь ясным и очевидным, что вам не придется возвращаться к чтению
дважды, чтобы быть убежденным, да и первый раз вам дастся безо всякого труда.
Истина - самая простая в мире вещь, но ввиду того, что мы из-за дурного
направления, в котором развивается наш общественный порядок, чрезвычайно удалены
от истины, открытие ее стоило мне многих лет размышлений, и я извел более двух
стоп бумаги, чтобы составить в конце концов небольшое по объему сочинение. Ныне
я наслаждаюсь плодами моих трудов, ибо вижу, что обошедшееся мне столь дорого
доказано так ясно и выражено таким понятным образом, что не причинит много
хлопот другим.
Я полагаю, что труд мой, будучи обнародован, оказал бы свое действие, невзирая
ни на что, да и как ему не оказать, раз он, расчищая решительно почву,
уничтожает все, что препятствует моральным взаимоотношениям быть такими, какими
они должны быть по существу, и раз из его очевидности столь же очевидно следует,
что необходимо почти во всех отношениях изменить наши нравы. Однако для того,
чтобы мой труд возымел действие скорее и полнее, нужно было бы забросать людей
экземплярами его, а в моем положении прибегнуть к этому средству чрезвычайно
затруднительно. Я не знал бы даже, как устроить его печатание. Я никогда не
печатался, если не считать нескольких беглых заметок, появившихся без подписи
автора в периодических изданиях. Меня не знает ни один типографщик. Скинем же
маску, ибо я не опасаюсь больше открыться человеку, подобному вам: я - дом
Леодегар-Мари Дешан (и чтобы предстать перед вами в образе моем не только
физическом, но и моральном, я - монах-бенедиктинец). Но я чересчур занимаю вас
своей особой, вернемся к вам.
В вашем письме заключается несколько рассуждений морального порядка о том, что я
вам писал, - что вы бы, конечно, выиграли, ознакомившись с метафизической
истиной, если бы я мог, ознакомив вас с ней, перенести вас в общество людей,
знающих ее, как и вы. По поводу этих ваших рассуждений я не скажу вам ничего,
разве то, что они доказывают, насколько вы не постигли сути дела, о котором
между нами идет речь. Покуда же не постигнута суть дела, относящиеся к ней
метафизические или моральные рассуждения не могут быть точны. Я это уже высказал
вам по поводу ваших метафизических рассуждений; позвольте мне вам повторить то
же самое по поводу ваших моральных рассуждений, и рассматривайте мои слова не
как критику вашего суждения, не как критику слишком поспешного решения, а как
основательный довод за то, чтобы воздержаться от вынесения его до более полного
ознакомления с делом. Обратитесь ко всем пройденным вами вдвоем рассуждениям:
они носят чисто предварительный характер, но тем не менее не бесполезны. Наша с
вами переписка заняла бы подобающее место во главе моего труда и составила бы
наилучшее о нем предварение, в особенности если бы публика могла знать, что
участником этой переписки являетесь вы. Целью моих писем было привести вас к той
степени доверия, при какой вы не нуждались бы в прочтении моего труда для того,
чтобы убедиться не в том, что он содержит Истину (убедить в этом может только
самый мой труд в целом), а в том, что есть много вероятий за это. Вы согласитесь
с тем, что я не имел более подходящих средств (особливо не имея имени), чтобы
вызвать у вас желание прочесть мой труд, а тем более чтобы вызвать такое желание
у других людей, в случае если бы наша с вами переписка послужила введением к
моей книге.
Согласно истинной середине, устанавливаемой моей метафизикой, мораль моя требует
во всем середин, а вы впадаете, на мой взгляд, в крайность. Неужели из того, что
вы имеете весьма острые для чувствительного сердца поводы к скорби, следует, что
вы должны ей поддаваться и впасть в мизантропию, отрезывающую вас от всякого
общения? Призовите лучше на помощь себе ваш разум, покорите ваше сердце его
указаниям, скажите себе хорошенько, что огорчаться, как вы это делаете,
вероломством нынешних людей - значит придавать им слишком большое значение. Будь
я с вами, если бы вы, например, приехали меня навестить (предположение
безрассудное: мы не живем в эпоху греческих философов, не боявшихся даже
путешествия в Индию в поисках истины [19]), я показал бы вам, что, хотя вы и
великий человек, вы все же дитя, и желал бы довести вас до того, чтобы вы сами
посмеялись над собою из-за пролитых вами слез... и пр.
Ответ
Вполне понимаю, милостивый государь, что вас должна прельщать мысль об
обнародовании вашего сочинения, и если бы дело шло лишь о том, чтобы открыть вам
недостающие к тому пути, то я охотно оказал бы эту небольшую услугу вам, а может
быть, и публике. Однако же ждите ее от меня, покуда не докажете мне, что вы
ничем при этом не рискуете.
Ваши послания-посвящения мне понравились, но одно из них лишнее: вы не можете
посвятить вашу книгу сразу и публике, и вашему другу. Словечко о богах в вашем
стихотворном послании уж очень пугает. Я не против подобной откровенности,
доходящей до дерзости; подчас позволяю ее себе безнаказанно и я, ибо я не дорожу
ничем и смело вызываю на бой весь мир. Но вы этого о себе сказать не можете.
Мысль о покровительстве людей кажется мне несколько романической. Человек,
которому покровительствовал бы род человеческий, оказался бы без покровителей,
ибо род человеческий - ничто. В расчет следует принимать лишь власть имущих, а
вам, конечно, небезызвестно, что взгляды власть имущих ни в чем не сходятся и не
могут сходиться с взглядами публики.
Я уже заметил по некоторым местам вашего предисловия и отмечаю это также и в
вашем Послании к людям, что периоды ваши подчас громоздки. Остерегайтесь этого,
особенно в книге по метафизике. Я не встречал слога более ясного, чем ваш, но он
стал бы еще яснее, если бы вы могли несколько расчленить ваши периоды и
устранить некоторые местоимения.
Я полюбил вас по письмам и еще больше люблю по вашему портрету [20]. Меня не
смущает даже авторское пристрастие. Именно потому, что портрет дан самим
автором, я несомненно верю во все хорошее, что он сам думает. Помнится, вы меня
как-то похвалили за мою скромность. Прекрасно, но признаюсь, что мне всегда
будут нравиться люди, имеющие смелость не быть скромными. Я убежден, что вы
весьма схожи с вашим портретом, и очень этому рад. Впрочем, я вообще убежден в
том, что человек описан хорошо, когда он описан самим собою, даже когда нет
сходства.
Вы очень добры, указывая мне на неточности моих рассуждений. Но неужели вы еще
не заметили, что хотя я и очень хорошо вижу некоторые вещи, но сравнивать их
между собою я не умею; что у меня обилие предложений, последствий которых я
никогда не предвижу; что порядок и система, которые для вас божества, для меня -
фурии; что никогда ничто мне не представляется иначе, чем в отдельности, что
вместо того, чтобы в письмах моих связывать мои мысли, я прибегаю к фокусу
переходов, и это импонирует больше всего вам, великим философам?
Предложение ваше посетить вас я нимало не нахожу безрассудным: жизнь для того и
дана, чтобы употреблять ее на такого рода вещи. Безрассудством кажется мне
глупое применение, какое делает из нее так называемое благоразумие. Но если
предложение ото и небезрассудно, то зато оно, боюсь, невыполнимо. Прежде всего
мне кажется чрезвычайно затруднительным сохранить инкогнито. Я не имею счастья
находиться в таком положении, из которого можно незаметно ускользнуть. Хотя я и
не дорожу ничем с точки зрения деловой или личных интересов, я тем не менее не
свободен. Я связан более крепкими узами, как, например, узами дружбы и даже
того, что носит лишь видимость ее и тем не менее покорило меня; связан, наконец,
чем-то вроде имени, что приковывает ко мне довольно много глаз, скрыть от
которых мои поступки нелегко. Есть у меня нечто вроде небольшого хозяйства, есть
у меня домоправительница [21], служащая у меня уже четырнадцать лет, - ей я
обязан жизнью, и она подумала бы, что я ее покидаю, если бы я у
...Поділитися у соцмережах
