Жанр: Философия
Истина, или истинная система.
... Спинозой, я остался
спинозистом; это означает, что он не лучше разбирается в вопросах разума
первичного, чем в вопросах вторичного разума [5]. Однако можно ли так ошибаться,
если хочешь читать в себе без предубеждения?
Естественный закон в строгом, или метафизическом, смысле - излагает он меня -
тот, от которого можно отступить только вопреки природе; а так как природе не
противоречит, возражает он, чтобы можпо было совершить человекоубийство,
следовательно, человекоубийство не противно естественному закону. Нет, конечно!
Оно не против метафизического естественного закона, и это именно этот доктор и
должен был понять и заключить из моего предложения; но что оно не против
морального естественного закона, как он внушает, делая ложные заключения о
естественном законе в строгом смысле, в метафизическом смысле, и просто о
естественном законе, такого он не должен был ни понять, ни заключить. Против
природы, против ее общих законов не может быть ничего; но против того пли иного
частного закона, например против законов общества, нарушения возможны.
Человекоубийство и есть нарушение этих законов, как извращенная любовь -
нарушение законов зачатия.
273
Вопрос IX
Но почему человек в моральном естественном законе не мог иметь и естественную
религию? Почему он не мог познать всеобщее существо - законодателя, отмщающего и
воздающего? Разъясните мне это.
Ответ
Дело в том, что это сознание, требующее и сознания справедливого и
несправедливого, было бы несовместимо с его состоянием, свободным от всякого
морального зла, и было бы так основано на справедливом, на моральном благе, что
осуществлялось бы справедливое, хотя и невозможно было бы сказать, что оно
осуществляется, раз не существовало бы несправедливого.
Чтобы дать человеку познание справедливого и несправедливого, чтобы дать ему
познание всеобщего существа, воздателя и отмстителя, чтобы сделать из него
религиозное существо, было надобно состояние законов; как следствие, все
религии, вытекающие из этого познания, - а вытекают из него все и вытекают
необходимо, даже если чистые деисты этого не понимают, - существуют только
благодаря состоянию законов. А раз они существуют только благодаря этому
состоянию, значит, они в моральном естественном состоянии не могут существовать,
поскольку этому состоянию противно состояние законов.
Вот что более или менее чувствуем мы все, пока существуем, и что побуждает нас
всех так легко склонять слух ко всему, что может оторвать нас от религии, гнет
которой мы, естественно, переносим с трудом. Но стоит нам оказаться в
естественном моральном законе, в том состоянии, в котором невозможны ни награды,
ни кары, как религия нам будет не нужна. Но, не живя по естественным моральным
законам, можем ли мы жить при ином моральном или общественном состоянии, кроме
состояния законов? Вот о чем я спрашиваю наших философов-разрушителей, ожидая,
пока они найдут для нас способ выйти из этого состояния и жить в состоянии
нравов, в состоянии морального естественного закона [s]. Но им далеко еще до
самой возможности дать нам этот способ: ибо, даже когда они нам говорят об этом
законе, - о котором у них имеется только очень слабое представление - они
оставляют нас в том же состоянии человеческих законов, не подумав даже, что это
состояние, необходимо влекущее за собой состояние законов божеских, абсолютно
несовместимо с состоянием нравов, с естественным моральным законом.
s Для человека существуют только три состояния: состояние дикости, или состояние
животных в лесах, состояние законов и состояние нравов. Первое является
состоянием разъединения без единения, без общества; второе состояние - наше -
состояние крайнего разъединения в единении и третье состояние - это состояние
единения без разъединения. Это состояние неоспоримо единственное, могущее,
насколько это возможно, составить силу и счастье людей. Это состояние, которое
самый несчастный класс людей - я понимаю под этим класс могущественных, богатых
и образованных людей - должен был бы желать много сильней, чем класс народа,
вопреки видимости обратного. Но это состояние, в котором больше не было бы
душевных мук и, следовательно, гораздо меньше физического зла, для нас в
состоянии законов является химерой, и мы всегда ограничиваемся удовольствием,
которое приносят неясные идеи, порожденные в нас образами золотого века,
сельской жизни древних и т. п., не думая даже, что и мы могли бы наслаждаться
этим.
Вопрос X
В чем же состоят принципы морального естественного закона?
Ответ
Эти принципы, до настоящего времени очень плохо понимаемые, состоят именно в
моральных принципах, противоречащих принципам нашего общественного состояния, то
есть в моральном равенстве [t] и в общности всего, чего требуют желания,
заложенные в нас природой.
t Мы были бы гораздо более равны физически, чем сейчас, если бы были равны
морально.
Только путем осуществления этих принципов мы можем создать совершенное
общественное состояние, состояние единения без разъединения, без всякого
морального зла, потому что источник этого зла в моральном неравенстве и в
собственности, этих двух основных принципах нашего общественного состояния. Но
может ли человек осуществить принципы морального естественного закона? Может ли
он перейти от состояния законов к состоянию нравов и стать, отбросив свой порок
собственности, своею правильно понятой моралью настолько выше животных,
насколько ему позволяет его умение пользоваться жизнью?
Это - возможность, в которой я не сомневаюсь; но для нее потребуется многое.
Прежде чем стать доступной чувству, она еще заставит возвыситься до понимания
сути вещей.
В ожидании этого обратимся мыслью к источнику всех тягостей и бесчисленных зол
нашего состояния законов; мы найдем его первые истоки не в злобности человека,
но в пороке нашего состояния законов - в моральном неравенстве и собственности,
этих непрерывно действующих причинах злобности человека, в поддержку которых и
служат законы.
Согласно теологии, в первые замыслы провидения входило, чтобы все люди были
равными и все блага общими [v], чтобы человек жил по моральному естественному
закону, если бы не согрешил. Отсюда равенство и бескорыстие, которые религия не
перестает проповедовать и пример которых нам показали первые христиане. Если же
религия поддерживает моральное неравенство и собственность, проповедуя в то же
время равенство и нестяжание, то это оттого, что этого требует природа состояния
закоv
Мне кажется, что, устанавливая эту догму, теология не вполне последовательна.
Ибо в первом законе, данном людям, - покинуть отца и мать и иметь собственную
жену - содержится моральное неравенство и собственность. Но стоит ли искать
последовательность в чем-либо, кроме истины?
Теология никогда не включала общность женщин в общность благ, а между тем
женщина, конечно, является одним из первых благ для мужчины.
нов; и иначе не может быть, так как сама религия является законом и установлена
в поддержку законов, а не для того, чтобы их разрушать. Все, что она может
сделать, - это помочь людям переносить их бремя и побуждать людей по возможности
облегчать его друг другу.
Когда устами святого Иоанна Златоуста и стольких других авторов, которых она
признает, она вопиет против твоего и моего [6]; когда она показывает все
бедствия, порожденные ими [х], она делает это не для того, чтобы их уничтожить,
ибо, уничтожая их, она уничтожила бы саму себя. Это делается лишь для того,
чтобы уменьшить излишества и, насколько возможно, остановить их распространение.
Вот правильное представление, которое должно сложиться о религии; и если в
соответствии с этим представлением будет найдено, что она противоречит самой
себе; если рассудят, что, освящая - как она делает - моральное неравенство и
собственность, она является причиной зла, которое призвана уменьшать, - ей
придется ответить, что она является лишь вторичной причиной, что упрекать
следует не ее, а волю божью или состояние человеческих законов, требующее ее
поддержки. Когда дойдет до того, чтобы ее осудить, останется лишь доказать ей,
что воля божья - абсурд [у].
х Совершенно несомненно, что твое и мое, что моральное неравенство порождают все
бедствия общества без исключения; следовательно, если хотеть уничтожить все
бедствия общества, нужно уничтожить их и ввести на их место общность имуществ в
моральное равенство.
y Вторичные доводы, которые я привожу здесь против нее, чрезвычайно сильны;
нужно будет еще перейти к первичным доводам [7] - тогда все будет против нее.
Вопрос XI
Но разве состояние законов решительно само по себе препятствует осуществлению
морального естественного закона?
Ответ
Короли, господа и собственники имеют подданных, слуг и бедняков, на месте
которых они не хотят быть. Этим они не только идут против морального
естественного закона, но и вызывают все его нарушения, потому что все эти
нарушения обусловлены этим. Прикрываясь
авторитетом божеских и человеческих законов, они идут против этого закона,
приноравливаясь к принципам существующего общественного состояния. Таким
образом, состояние законов действительно само по себе препятствует осуществлению
морального естественного закона, исключая все же нескольких благородных душ, или
душ, правильно руководимых религией, которые осуществляют его настолько,
насколько наше общественное состояние может позволить это [z]. Если отсюда
сделают вывод против состояния законов - что не нужны ни короли, ни господа, ни
собственники, - это был бы из всех возможных выводов тот, который легче всего
сделать, но одновременно и наименее продуманный, потому что только через
состояние законов люди могут познать естественный моральный закон, могут до
некоторой степени осуществлять его и подойти к его полному и совершенному
осуществлению. Если бы они могли начать с него (что им было невозможно), у них
никогда не было бы иного, да они и не желали бы иного. И доказательство того,
что он для них не существовал, в том, что он не существует сейчас и что они
живут в состоянии законов, состоянии, которое - повторяю еще раз - одно только
могло их ему научить, подводя их под действием его ужасных следствий к
размышлению о лучшем состоянии и побуждая их желать его.
z В нашем общественном состоянии надо обладать благородной душой или быть очень
добродетельным, чтобы думать о своих ближних и делать им добро. Это еще лучшая
роль, которую можно играть в этом состоянии, роль, дающая воистину наибольшее
удовлетворение. Нельзя сделать и шагу, чтобы не встретить несчастных; не видно,
не слышно почти ничего, что не оказывалось бы дурным следствием нашего состояния
законов. Пусть же наконец люди увидят эту причину своих бед, которой они еще
далеко не видят!
Вопрос XII
Почему законы не отменяют морального естественного закона, который отменяет их?
Ответ
Поскольку моральный естественный закон является полностью моральной истиной в
своих начальных основаниях и в своих следствиях, законы не могут отменить его.
И хотя законы препятствуют его осуществлению, им приходится по необходимости
объявлять его осуществление законом: без этого они явно выступили бы против
своего мнимого назначения, которым является единство и благо людей. Они
обнаружили бы то, чем они действительно являются - а именно непрерывно
действующей причиной разъединения и несчастий человека, и это необходимо
обернулось бы их ниспровержением.
Но самый закон осуществлять этот закон по необходимости ограничен природою
законов; ибо, если бы он не был ограничен, если бы не ограничивались
предписанием нам его выводов вроде "не делать другому того, чего мы не желали
бы, чтобы он делал нам", и предписывали бы нам его принципы - единственный и
единый способ никогда не отдаляться от выводов; если бы они без каких-либо
ограничений предписывали нам быть всем равными и ничего не иметь в собственности
[а], законы действовали бы против самих себя и подрывали бы свою власть. Они
этим установили бы подлинные основания морального естественного закона, который
их отменяет.
а Религии, которые не вводят силою оружия, начинают с того, что ищут себе
прозелитов, проповедуя людям быть всем равными и ничего не иметь в
собственности. Но по мере своих успехов они в этом отношении снижают тон; а как
им сохранять этот тон, когда к ним за поддержкой обращаются империи? Все, что
они могут сделать для нас, не опровергая себя полностью, - это сохранять до
некоторой степени этот тон на кафедре и основать несколько религиозных братств,
являющихся жертвами всех присущих им строгостей.
Моральный тон, который должен был бы громко и без оговорок быть тоном религии,
если бы она могла быть последовательной, полностью мой; и, как будет видно, ее
метафизический тон также будет моим тоном. Чем же тогда являюсь я в отношении
религии, взятой в ее моральном и метафизическом корне, взятой тем единственным
способом, каким разум может ее взять? Я - ее истолкователь, и я уничтожаю ее в
ее ответвлениях, лишь истолковывая ее. Пусть этого не упускают из виду!
Природе законов противно, чтобы они излагали нам правила морального
естественного закона во всей их полноте, то есть чтобы их целью могло быть
утверждение его основных принципов; и равно против их природы, чтобы они могли
отменить этот закон, потому что, отменяя его, они бы отменяли самих себя. То же
произошло бы, если бы они внедряли его основные принципы, проповедуя его нам во
всей его полноте.
У меня как раз перед глазами проповеди одного епископа, ординарного проповедника
короля в прошлом веке. Во втором пункте проповеди о милостыни на четвертое
воскресенье поста он говорит: "...первой целью провидения было сделать все
земные блага общими, и, если бы Адам не согрешил, в мире бы не было никакой
разницы между богатым и бедным; и, если существует неравенство состояний, вините
в этом грех... так как все люди имеют равные права на земные блага, христианское
милосердие должно восстановить между ними равенство, уничтоженное грехом [b]...
Вот над чем трудились апостолы в нарождающейся церкви: они добились того, что у
христиан было не только одно сердце и одна душа, но и одно желание. Правда,
хотеть полностью восстановить это равенство означало бы предпринять слишком
много и проповедовать мораль, ненавистную богатому. Но всегда верно, что
милосердие стремится, сколь возможно, расширить ее, предписывая подаяние".
b Первородный грех, как будет видно, - это только состояние дикости, физического
неравенства, приведшего человека к неравенству моральному, в котором он с тех
пор постоянно пребывает.
Именно "христианское милосердие", говорит наш проповедник, "должно восстановить
равенство". Тут я его останавливаю и спрашиваю: "Почему вместо того, чтобы
ограничиваться проповедью подаяния, как оно поступает, оно не трудится изо всех
сил над установлением равенства, установление которого оно признает своим долгом
и ценность которого оно знает?" Он говорит, что "это означало бы предпринять
слишком много и проповедовать мораль, ненавистную богатому". Но разве
христианское милосердие должно иметь пределы, должно выказывать такое уважение,
когда речь идет о столь важном для всех людей деле, как равенство? Не изменяет
ли оно характеру, который напускает на себя, и не доказывает ли оно своей
бережностью в обращении с могущественными и богатыми, что на деле оно служит
поддержкой их могущества и их богатства? [с] Но скажем здесь еще один раз: оно -
то, чем должно быть, то есть, с одной стороны - внешне - поддержка равенства, а
с другой - на деле - поддержка неравенства.
с Более тонкий проповедник не затрагивал бы этой струны, которая слишком
явственно выдает, что религия только чистая политика, что ее цель далеко не та,
какую ей следовало бы иметь.
Ограничиваясь предписанием творить подаяние, христианское милосердие лишь
наполовину делает то, что ему следовало бы делать полностью, если бы оно могло
быть последовательным. Но что я говорю - "наполовину"! Оно ничего не делает, ибо
наши нравы необходимо требуют, чтобы творили подаяние. Если бы сверх ожидания
подаяние перестали бы подавать, бедняки раздавили бы богачей, и по необходимости
совершился бы переход к подлинному общественному состоянию, поскольку
возвращение от состояния общества к состоянию дикости невозможно. Проповедовать
подаяние вместо того, чтобы проповедовать меры, благодаря которым в милостыне не
было бы нужды, означает поддерживать неравенство.
Я читаю в труде другого епископа, направленном против современной философии, что
в каре за честолюбивую гордыню (сооружение вавилонской башни) [d] Откровение
являет эпоху разделения народов, чтобы напомнить им, что они были бы счастливее,
если бы, будучи только людьми, не стали еще европейцами, азиатами, африканцами
или американцами [е].
d К чему еще басня о вавилонской башне как причине разъединения людей, когда уже
была басня о грехопадении Адама? Но смогут ли эти две басни и все басни этого
рода устоять против истинной причины этого разделения, которую я привожу, а
именно исходного и постоянного до наших дней порока нашего общественного
состояния?
е Этот епископ говорит о современных философах, что у них нет никакого
позитивного догмата, вера в который была бы для них непоколебимой; что они
согласны лишь в стремлении уничтожить божественное откровение и не знают, что
воздвигнуть на его месте. Этот епископ прав против философов, которых он
опровергает, ибо они действительно только разрушают. Но если бы они умели в то
же время утверждать, если бы умели поставить метафизическую и моральную истину
на место того, что разрушают, разум был бы полностью на их стороне.
Тот же епископ жалуется, что церковным пастырям в наш век приходится доказывать
принципы христианства, которые, по его мнению, должны были бы ныне быть вне
всякой досягаемости. Но он не замечает, что эти принципы никогда не
удовлетворяли ни сердца, ни разума большинства людей; что они всегда были под
сомнением из-за отсутствия доказательств и что абсурд, как бы древен он ни был,
никогда не мог устоять против истины.
Я привожу этот отрывок только ради размышления, которое точно и философично, а
именно что люди были бы счастливее, если бы, будучи только людьми, они не были
еще европейцами и т.д., то есть, доводя мысль до логического конца, если бы они
не были во всех отношениях разделены, как сейчас.
Тот же епископ говорит, что сын божий, став человеком, сблизил разные нации в
новой конфедерации и что эта новая конфедерация имела место особенно вначале,
когда у первых христиан, согласно "Деяниям апостолов", было только одно сердце и
одна душа, когда они не знали ни твоего, ни моего и среди них не было бедных. Он
добавляет, что государство, столь счастливо устроенное, было бы равно
непоколебимо ни изнутри, ни извне [f].
f Религия всегда очень слабо возражает против твоего и моего, против морального
неравенства: иначе она зашла бы слишком далеко, противореча своей цели, которою
является освящение этого неравенства, и ее непоследовательность доказывала бы
слишком много.
Значит, нужно - и это следствие, которого не отрицает даже этот епископ, - чтобы
люди вернулись к состоянию первых христиан, или - лучше сказать - к моральному
равенству и общности имуществ, чтобы их общественное состояние стало таким,
каким должно быть. Но все же как все в религии стремится к подлинным нравам и
как в то же время она им препятствует!
Великие правила морали, которые религия нам преподает и которые вследствие
нашего невежества составляют ее силу, для нее столь мало последовательны, что
вообще не могут быть осуществлены, не разрушая ее, как неосуществимые при ней.
Ей следовало бы самой принять эти правила и передать их нам, чтобы оправдать
свое существование; но - повторяю еще раз - она не могла ни принять, ни передать
нам полного и целостного способа осуществить их, потому что по своей природе она
- поддержка неравенства и собственности. Она по необходимости проповедует нам,
что нам лучше всего делать, чтобы жить счастливыми друг с другом; кажется, что
она выводит нас на путь счастья. Но эта видимость только отдаляет нас от него.
Для каждого человека, способного размышлять, это должно стать вполне очевидным;
правильно понятое, это, по-моему, наносит религии удар, от которого она не
сможет оправиться. Да и как бы она могла оправиться, не отрицая того, что
является подлинной моральной истиной - что неравенство и собственность суть
единственные причины морального зла и что она поддерживает эти два основных
состояния порока нашего общества, что она их утверждает и освящает.
Вопрос XIII
Как случилось, что естественный моральный закон не стал нашим законом с самого
начала?
Ответ
Для этого нужно было, чтобы люди, вразумленные о тяготах состояния законов, все
согласились жить равными и сообща; а как, не имея представления о состоянии
законов, могли они вразумиться о его тяготах? И как, почти не понимая друг друга
и образуя общество поневоле, они могли вначале прийти к соглашению? Общественное
состояние могло начаться только тем способом, в котором мы его видим сейчас,
лишь путем подчинения одних людей другим, лишь посредством состояния законов.
Именно это состояние и есть подлинный первородный грех, несправедливость
которого мы все несем, пока существуем [g]. Этому греху необходимо была нужна
маска басенного первородного греха: ибо как могла бы религия показать нам его
открыто, не действуя против себя, не уничтожая себя?
g У всех нас есть чувство первородного греха, но мы не знаем, какова его
природа. Именно благодаря этому религии, которые по сути не что иное, как только
абсурд вперемежку с истиной, оказались для нас желанными, объяснив нам его
природу так, как они придумали. Но нужно ли им было придумывать ее? Да, чтобы
скрыть от нас подлинную. По самой их сути нужна была причина морального зла и
нужно было найти ее в вине человека.
Подлинное первородное прегрешение человека было им совершено, конечно, вслепую.
Тем не менее оно совершено, особенно для нас, людей в гражданском состоянии, изза
того, что мы крайне удалились от простоты первоначальных нравов, мы
бесспорно, находимся у предела морального зла [h].
h Как нашим некоторым моралистам не сожалеть об этой простоте, хотя она еще
очень удалена от подлинного общественного состояния? Молодые люди, которые - как
автор "Светского человека" [8] - удовлетворены нашими нравами и восхваляют их в
возрасте страстей и неопытности, отвергают их, гнушаясь ими, особенно когда
приобретут знание людей.
Если скажут, что переход от состояния дикости к состоянию законов нельзя
объявлять прегрешением, что он обернулся счастьем для людей, - это будет
означать мнение, что состояние законов лучше, чем состояние дикости. Это верно
лишь постольку, поскольку лишь состояние законов может нас привести к состоянию
морального естественного закона, являющегося подлинным ожидаемым искуплением.
Опуская это, состояние законов для нас, людей в гражданском состоянии,
неоспоримо хуже, чем состояние дикости [i].
i Теперь, когда существует общественное состояние, возвращение людей к состоянию
дикости невозможно; но им легче, чем думают, перейти к состоянию нравов, которое
намного предпочтительнее состояния дикости. С того момента, как ясно доказано,
что состояние божеских и человеческих законов порождено только физическим
неравенством, оно не может оставаться в силе.
Вопрос XIV
Точно ли состояние дикости предшествовало у человека общественному состоянию и
мы перешли от животного состояния к состоянию общественному?
Ответ
Физически совершенно невозможно, чтобы состояние дикости не было нашим
состоянием до общественного состояния, чтобы люди свалились с облаков со
сложившимся языком и образовали общество, - не скажу такое, как у народов,
живущих гражданским строем, но хотя бы такое, как у готтентотов. Вот в чем не
было бы ни малейшего сомнения, что не стояло бы даже под вопросом, если бы не
абсурдный догмат о мужчине и женщине, вышедших из рук бога взрослыми и
говорящими, чтобы получить закон и подчиниться ему.
С какой бы точки зрения ни рассматривать начало общественного состояния, для его
существования было необходимо, чтобы какие-то дикие люди повели или погнали
других людей, которых они себе подчинили. Охоты и нескольких видов животных, с
которыми приходилось бороться, для этого было достаточно, особенно при их
выигрышном телосложении, дававшем им возможность пользоваться палками и камнями.
Всяческие владыки и их подданные являются потомками тех первых людей, и это
начало общественного состояния очень легко и просто понять, даже с помощью
нашего теперешнего состояния, тогда как начало, изобретенное религией, непонятно
самой своей абсурдностью.
Только постепенно, путем происхождения от других видов, на земле мог появиться
вид, обладающий нашим телосложением [k]; и только благодаря нашему выгодному
телосложению, и особенно десяти пальцам, дарованным нам природой [9], наши
потребности неощутимо привели нас от состояния дикости к состоянию общества, в
котором мы находимся со времен человеческих законов. Сколько абсурдного в нашем
способе видеть мир! Миг - пять или шесть тысяч лет - срок его образования, как
мы думаем, надо считать за ничто в сравнении с временем или с миром, который
существовал всегда.
k Эта истина доказывается метафизической истиной, из которой видно, что
относительное существование, или Целое, является общим зародышем всех видов и
все виды исходят один из другого и входят один в другой. Если это неощутимо
нашими чувствами, то это оттого, что наши чувства не существовали всегда; но это
очевидно разуму, которому доступны все времена, и так, что во всем,
противопоставляемом ему, можно найти только абсурд.
Одного применения палки было достаточно, чтобы привести нас от состояния дикости
к обще
...Поділитися у соцмережах
