Жанр: Электронное издание
Irvinjo5
...орую мы с Фрэнком видели в
машине между Эрнстом и Арбайтером, - эта животная тень смерти, этот механический
медведь, химическая голова собаки, электрический заряд печали. И что бы там ни говорил
Троцкий, он мертв; мать, Эгг и Айова Боб тоже мертвы, несмотря на все то, что они говорили,
независимо от того, что они для нас значили. Я вышел на Грабен, чувствуя себя все больше и
больше похожим на Фрэнка; надо мной смыкалась пучина нигилизма, я переставал владеть
собой. Это очень плохо, когда тяжелоатлет чувствует, что он перестает владеть собой.
Первая проститутка, которая попалась мне навстречу, была не нашей, но я видел ее
прежде, в кафе "Моватт".
- Guten Abend, - сказала она мне.
- Иди ты на хер, - ответил я ей.
- Сам туда иди, - сказала она мне; для этого она достаточно хорошо знала английский,
и я почувствовал к себе отвращение.
Я снова начал использовать непристойные выражения. Я нарушил обещание, данное
матери. Это был первый и последний раз, когда я его нарушил. Мне было двадцать два года -
и я расплакался. Я свернул на Шпигельгассе. Там тоже стояли проститутки, но это опять-таки
были не наши проститутки, поэтому я не стал ничего предпринимать. Когда они говорили
"Guten Abend", я тоже говорил "Guten Abend". Я не отвечал на другие слова, которые они
посылали мне вслед. Пересекая Новый Рынок, я чувствовал пустоты в телах Габсбургов,
лежащих в могилах. Меня окликнула еще одна проститутка.
- Эй, не плачь, - крикнула она мне. - Такой большой сильный мальчик, как ты, не
должен плакать.
Но я надеялся, что плачу не только о себе, а обо всех сразу. О Фрейде, выкрикивающем на
Юденплац имена людей, которые ему не отвечают; об отце, который ничего не видит. О
Фрэнни, потому что я любил ее и хотел, чтобы она была верна мне так, как она доказала, что
может быть верной Сюзи. О Сюзи, потому что Фрэнни показала мне, что та вовсе не уродлива.
В сущности, Фрэнни почти убедила в этом и саму Сюзи. О Младшем Джонсе, который страдал
из-за своей первой травмы коленки, заставившей его уйти из "Кливленд браунс". О
старательной Лилли, о Фрэнке, который так отдалился от нас (чтобы быть ближе к жизни,
сказал он). О Черной Инге, которой исполнилось восемнадцать и которая сказала, что она "уже
достаточно выросла", хотя Визгунья Анни уверяла, что еще нет, и которая уже этой осенью
сбежит с мужчиной. Он будет таким же черным, как ее отец, и увезет ее в один из городов
Германии, где стоит военная база; мне говорили, что позже она стала там проституткой. И
Визгунья Анни начнет визжать несколько другую песню. Обо всех них! О моей роковой
Фельгебурт, даже об обманчивой Швангер, о Старине Биллиг-проститутке и Старине
Биллиге-радикале; они были оптимистами; они были фарфоровыми медведями. О каждом,
кроме Эрнста, кроме Арбайтера, кроме этого Гаечного Ключа, кроме Чиппера Доува, - их я
ненавидел.
Я проскользнул мимо одной или двух проституток, подававших мне знаки на
Кернтнерштрассе.
Высокая сногсшибательная проститутка, которой наши проститутки с Крюгерштрассе и в
подметки не годились, послала мне воздушный поцелуй на углу Аннаштрассе. Я двинулся
прямиком к Крюгерштрассе, не желая никого из них видеть, никого из них, махающих мне. Я
миновал отель "Захер", которым никогда не станет наш "Нью-Гэмпшир", а затем подошел к
опере, к дому Глюка (1774-1787), как процитировал бы Фрэнк; я подошел к Государственной
опере, которая была домом Моцарта, домом Гайдна, Бетховена и Шуберта, Штрауса, Брамса,
Брукнера и Малера. Это был дом, который порнограф, играющий в политику, хотел поднять на
воздух. Здание оперы было огромным, за семь лет я не разу там не был, оно казалось мне
слишком уж классическим, к тому же я не был таким поклонником музыки, как Фрэнк, или
таким любителем драмы, как Фрэнни. (Фрэнк и Фрэнни постоянно ходили в оперу; их брал с
собой Фрейд. Он любил слушать; Фрэнк и Фрэнни все ему описывали.) Как и я, Лилли никогда
не была в опере; Лилли говорила, что это место для нее слишком большое: оно ее пугает.
Теперь оно пугало и меня. Это было слишком! Но я знал, что на самом деле они хотят
взорвать людей, а людей уничтожить гораздо проще, чем здания. Все, что им было нужно, -
это зрелище. Они хотели того, о чем Арбайтер кричал Швангер: они хотели Schlagobers и
крови.
На Кернтнерштрассе напротив оперы стоял продавец сосисок, мужчина с тележкой,
напоминающей тележки для хот-догов, торговавший всевозможными Wurst mit Senf und
Bauernbrot - чем-то вроде сосисок с горчицей и ржаным хлебом. Мне их не хотелось.
Я знал, чего я хотел. Я хотел вырасти, срочно. Позанимавшись любовью с Фельгебурт, я
сказал ей:
"Es war sehr schцn", - но на самом деле ничего подобного. "Это было прекрасно", -
соврал я. Это . было ничто, этого было недостаточно. Это превратилось в очередную ночь с
выжиманием штанги.
Повернув на Крюгерштрассе, я решил, что пойду с первой же, кто мне встретится, - даже
если это будет Старина Биллиг, даже если это будет Иоланта, смело пообещал я себе. Это не
играло роли: может быть, одну за другой я попробую их всех. Я смогу сделать все, что мог
делать Фрейд, а Фрейд ни в чем себе не отказывал, наш Фрейд и другой Фрейд, подумал я; они
просто зашли так далеко, как могли.
В кафе "Моватт" никого из знакомых не оказалось, и я не узнал фигуры, стоящей под
розовой неоновой вывеской: "ОТЕЛЬ "НЬЮ-ГЭМПШИР"! ОТЕЛЬ "НЬЮ-ГЭМПШИР"!
ОТЕЛЬ "НЬЮ-ГЭМПШИР""!
Бабетта, подумал я со смутной неприязнью; но на эту мысль меня, вероятно, навел просто
тошнотворно-слащавый бензиновый бриз последней ночи лета. Женщина увидела меня и
двинулась навстречу - агрессивно, подумал я, и голодно тоже. Я был уверен, что это Визгунья
Анни; я тут же подумал о том, как вынесу ее знаменитый фальшивый оргазм. Может быть,
признаюсь ей, что предпочитаю шепот, и попрошу ее не визжать; а могу просто сказать - мол,
я знаю, что это фальшивка, и это совершенно не обязательно, мне этого не нужно. Женщина
была слишком стройной для Старины Биллиг, но слишком крепкой для Визгуньи Анни. Значит,
это Иоланта, подумал я; по крайней мере, узнаю, что она держит у себя в зловещей сумочке. В
скором будущем, подумал я, вздрогнув, я, может быть, даже воспользуюсь тем, что лежит у нее
в сумочке. Но женщина, приближавшаяся ко мне, была недостаточно крепкой для Иоланты; она
тоже была хорошо сложена, но по-другому, она была невероятно складной. Слишком молодые
повадки. Она подбежала и заключила меня в объятия; у меня перехватило дыхание, так она
была прекрасна. Это была Фрэнни.
- Где ты пропадал? - спросила она. - Тебя не было весь день, тебя не было весь
вечер, - отчитывала она меня, - мы все тебя обыскались!
- Зачем? - спросил я.
От запаха Фрэнни у меня закружилась голова.
- Лилли опубликуют! - сказала Фрэнни. - Нью-йоркский издатель действительно
решил купить ее книгу!
- За сколько? - спросил я, с надеждой, что этого будет достаточно. Возможно, это наш
билет из Вены, билет, которого отель "Нью-Гэмпшир" никогда нам не купит.
- Господи Иисусе! - сказала Фрэнни. - Твоя сестра добилась литературного успеха, а
ты спрашиваешь: "За сколько?". Ты прямо как Фрэнк. Именно это спросил и он.
- Рад за него, - сказал я.
Я все еще дрожал; я искал проститутку, а нашел собственную сестру. Она тоже не даст
мне уйти.
- Где ты был? - спросила Фрэнни, откидывая волосы с моего лба.
- С Фельгебурт, - ответил я, смутившись. Я никогда не врал Фрэнни.
Фрэнни нахмурилась.
- Ну и как? - спросила она, все еще волнуя меня, но как сестра.
- Не очень, - сказал я и отвернулся от Фрэнни. - Ужасно, - добавил я.
Фрэнни обняла меня и поцеловала. Она хотела поцеловать меня в щеку (как сестра), но я
повернул голову, хотя и хотел отвернуться, и наши губы встретились. Вот и все, ничего больше
и не потребовалось. Это был конец лета 1964 года; внезапно наступила осень. Мне было
двадцать два, а Фрэнни - двадцать три. Наш поцелуй продлился очень долго. Здесь нечего
сказать. Она не была лесбиянкой, она все еще писала Младшему Джонсу и Чипперу Доуву, и я
никогда не был счастлив с другой женщиной, никогда, до сих пор. Мы стояли на улице, в
стороне от света, отбрасываемого неоновой вывеской, так что никто в отеле "Нью-Гэмпшир" не
мог нас видеть. На несколько минут мы перестали целоваться, когда на улицу кубарем
выкатился клиент Иоланты, и опять перестали, когда услышали Визгунью Анни. Через
некоторое время ее ошалевший клиент тоже показался на улице, но мы с Фрэнни все стояли на
Крюгерштрассе. Немного позже ушла домой Бабетта. Потом направилась домой Иоланта,
прихватив с собой Черную Ингу. Визгунья Анни выходила и входила, выходила и входила, как
прилив и отлив. Старина Биллиг, проститутка, перешла улицу и села дремать за столиком в
кафе "Моватт". Я повел Фрэнни по Крюгерштрассе. А потом повернул с ней к опере.
- Ты слишком много думаешь обо мне, - начала было Фрэнни, но даже не потрудилась
закончить.
Мы еще раз поцеловались. Опера рядом с нами была все такой же огромной.
- Они собираются ее взорвать, - прошептал я своей сестре. - Оперу, они собираются
ее взорвать. - Она не вырывалась из моих объятий. - Я тебя ужасно люблю, - сказал я ей.
- Я тоже тебя люблю, черт подери, - сказала Фрэнни.
Хотя в воздухе уже пахло осенью, мы простояли там, охраняя оперу, пока не начало
светать и не появились люди, спешащие на работу. Нам, во всяком случае, идти было некуда, и
мы даже не догадывались, что нам делать.
- Проходи мимо открытых окон, - прошептали мы друг другу.
Когда мы наконец вернулись в отель "Нью-Гэмпшир", опера все еще стояла на месте, в
целости и сохранности. По крайней мере пока - в целости и сохранности, подумал я. Казалось,
ей не грозит никакая опасность.
- Она в безопасности - не то что мы, - сказал я Фрэнни. - Не то что любовь.
- Позволь мне вот что сказать тебе, мальчик, - сказала Фрэнни, сжимая мою руку. -
Любовь всегда в опасности.
ГЛАВА 10. Вечер в опере: schlagobers и кровь
- Дети, дети, - сказал нам отец. - Мы должны быть очень осторожными. Думаю, это
поворотный момент, дети, - сказал отец, как будто нам было все еще восемь, девять, десять и
так далее, и он рассказывал нам о том, как встретил мать в "Арбутноте-что-на-море" в тот
вечер, когда они впервые увидели Фрейда и Штата Мэн.
- Поворотные моменты случаются постоянно, - философски заметил Фрэнк.
- Хорошо, положим, так оно и есть, - сказала Фрэнни. - Но в чем заключается именно
этот поворотный момент?
- Да, - сказала медведица Сюзи, внимательно оглядывая Фрэнни; Сюзи была
единственной, кто заметил, что мы с Фрэнни отсутствовали всю ночь.
Фрэнни сказала ей, что мы ходили на вечеринку неподалеку от университета, к людям,
которых Сюзи не знает. А что может быть безопасней, чем когда тебя сопровождает твой брат,
да еще и тяжелоатлет? Как бы то ни было, Сюзи не любила вечеринки; если она шла туда как
медведь, то не могла ни с кем поговорить, а если не как медведь, то ни у кого, похоже, не
возникало желания поговорить с ней. Она казалась надувшейся и злой.
- Насколько я понимаю, есть много говна, которое надо разгрести, не откладывая в
долгий ящик, - сказала медведица Сюзи.
- Именно, - сказал отец. - Это типично для поворотного момента.
- Мы не можем просто пустить все на ветер, - сказал Фрейд. - Вряд ли меня хватит
еще на много отелей.
А это неплохая идея, подумал я, стараясь отвести взгляд от Фрэнни. Мы все были в
комнате Фрэнка, комнате для совещаний - как будто в присутствии портновского манекена
было что-то успокаивающее и бодрящее, как будто там жили молчаливые духи матери, Эгга и
Айовы Боба; каким-то образом манекен излучал сигналы, и предполагалось, что мы должны
были эти сигналы улавливать (если верить Фрэнку).
- Сколько мы можем получить за роман, Фрэнк? - спросил отец.
- Это Лиллина книжка, - заметила Фрэнни. - Это не наша книжка.
- В каком-то смысле - ваша, - возразила Лилли.
- Точно, - сказал Фрэнк. - И, насколько я понимаю в книгоиздании, Лилли уже
выпустила это дело из своих рук. Теперь мы получим приличную сумму или не получим
ничего.
- Книга просто о том, как подрасти, - сказала Лилли. - Я даже немного удивлена, что
это их заинтересовало.
- Заинтересовало всего на пять тысяч долларов, Лилли, - сказала Фрэнни.
- Чтобы уехать отсюда, нам надо пятнадцать или двадцать тысяч, - сказал отец. - Если
мы не хотим начинать дома с нуля, - добавил отец.
- Не забывай, сколько-то мы получим и за это заведение, - вскинулся Фрейд.
- Только не после того, как мы капнем в полицию про бомбу, - заметила медведица
Сюзи.
- Разразится такой скандал, - сказал отец, - что нам будет не найти покупателя.
- А я вам вот что скажу: если мы капнем в полицию, она вообще нам жизни не даст, -
сказал Фрейд. - Вы не знаете нашу полицию, не знаете ее гестаповских повадок. Они заодно
найдут, что у нас еще и с проститутками не все в порядке.
- Ну, здесь много что не в порядке, - согласилась Фрэнни.
Мы не могли смотреть друг на друга; когда Фрэнни говорила, я смотрел в окно. Я видел,
как Старина Биллиг, радикал, пересекает улицу. Я видел, как Визгунья Анни тащится домой.
- У нас нет другого выхода, только сообщить в полицию, - сказал отец. - Если уж они
действительно вздумали взорвать оперу, говорить с ними бесполезно.
- С ними всегда было бесполезно разговаривать, - заметила Фрэнни. - Мы их только
слушали.
- Они всегда были чокнутыми, - сказал я отцу.
- Разве ты этого не знаешь, папа? - удивилась Лилли.
Отец понурил голову. Ему было сорок четыре года, и его густые каштановые волосы
подернулись у висков сединой; он никогда не носил баков и стригся всегда совершенно
определенным образом: средней длины волосы около ушей и на лбу и чтобы чуть-чуть
покрывали шею; он никогда их не красил. Он носил челку, как маленький мальчик, и его
волосы лежали на голове так неестественно, что издали можно было иногда подумать, будто
отец носит шлем.
- Извините, дети, - сказал отец, тряхнув головой. - Я знаю, что это не очень приятно,
но мы дошли до поворотного момента.
Он еще раз тряхнул головой; нам казалось, что он действительно растерян, и только годы
спустя я вспоминаю: вот он сидит на кровати в комнате Фрэнка, в комнате с портновским
манекеном, выглядит вполне симпатично и, похоже, уже владеет ситуацией. Отцу всегда
удавалось создавать иллюзию, будто он владеет ситуацией - например, в случае с Эрлом. Ему
не приходилось поднимать штангу, как Айове Бобу или мне, но отец сохранил спортивную
фигуру и определенно какое-то мальчишество ("многовато этого долбаного мальчишества", как
скажет Фрэнни). Мне пришло в голову, что он, должно быть, одинок: за семь лет он ни разу не
встречался с женщиной! А если и пользовался услугами проституток, то вел себя крайне
осторожно, но в этом отеле "Нью-Гэмпшир" кто бы смог быть настолько осторожен?
- Он не мог встречаться ни с одной из них, - скажет Фрэнни. - Я бы просто об этом
знала, если бы это случилось.
- Все мужики - змеи, - сказала Сюзи. - Даже милые парни.
- Значит, он этого не делает - яснее ясного, - сказала Фрэнни.
Медведица Сюзи пожала плечами, и Фрэнни отвесила ей оплеуху.
Но в комнате Фрэнка именно отец поднял вопрос о проститутках.
- Мы должны сказать им, как собираемся поступить с этими чокнутыми радикалами, -
сказал отец, - прежде чем пойдем в полицию.
- Зачем? - спросила его медведица Сюзи. - Кто-нибудь из них может накапать на нас.
- Зачем им это делать? - спросил я Сюзи.
- Мы должны сказать им, чтобы они тоже подумали о планах на будущее, - сказал отец.
. - Им надо будет переехать в другой отель, - сказал Фрейд. - Проклятая полиция нас
закроет. В этой стране ты уже потому виновен, что стоял рядом! - воскликнул Фрейд. -
Спросите у любого еврея. "Просто спросите у другого Фрейда", - подумал я.
- А если мы окажемся героями? - проговорил отец, и мы все повернулись к нему.
"Да, неплохо было бы", - подумал я.
- Как в книге у Лилли? - спросил отца Фрэнк.
- Что, если в глазах полиции мы будем героями, которые раскрыли заговор с бомбой? -
сказал отец.
- В глазах полиции? Держи карман шире! - сказал Фрейд.
- Но предположим, что как американцы, - сказал отец, - мы расскажем об этом в
американском консульстве или посольстве, а кто-нибудь оттуда передаст информацию
австрийским властям - получится первоклассная сверхсекретная интрига!
- Вот за что я люблю тебя, Вин Берри! - сказал Фрейд, выстукивая своей бейсбольной
битой какой-то ритм. - Ты настоящий мечтатель, - сказал Фрейд отцу. - Это никакая не
первоклассная интрига! Это второклассный отель! - сказал Фрейд. - Даже я это вижу, -
сказал он, - а я слепой, если ты еще не заметил. Вдобавок этих террористов тоже никак не
назовешь первоклассными, - сказал Фрейд. - Они не могут заставить ездить прекрасную
машину! - выкрикнул он. - Я, например, не верю, что они знают, как взорвать оперу! На
самом деле я уверен, что мы в полной безопасности. Если бы у них действительно была бомба,
они бы уже свалились вместе с ней с лестницы!
- Вся машина - это и есть бомба, - сказал я, - и это главная бомба, не знаю уж, что
это значит. Но так мне сказала Фельгебурт.
- Давайте поговорим с Фельгебурт, - сказала Лилли. - Я доверяю Фельгебурт, -
добавила она, удивляясь про себя, как девушка, которая семь лет была ее учительницей,
позволила убедить себя пойти на смерть; и если Фельгебурт была ее учительницей, то Швангер
была ее нянькой.
Но мы больше не видели Фельгебурт. Наверно, это именно меня она не хотела больше
видеть. В конце лета 1964 года, когда впереди замаячил "осенний сезон", я делал все
возможное, чтобы не оставаться с Фрэнни наедине, а Фрэнни изо всех сил старалась убедить
медведицу Сюзи, что хотя между ними ничего не изменилось, лучше бы им, на ее взгляд,
остаться "просто хорошими друзьями".
- Сюзи очень открытый человек, - сказала мне Фрэнни. - Ну то есть она
действительно милая, как сказала бы Лилли, но я стараюсь отстранить ее, не подорвав того
доверия, которое я, хоть отчасти, ей внушила. Я имею в виду, что она только-только начала
любить себя, самую малость. Я почти убедила ее, что она не так уж уродлива; а теперь, когда я
ее отвергла, она опять начала превращаться в медведя.
- Я люблю тебя, - сказал я Фрэнни, - но что нам делать?
- Любить друг друга, - сказала Фрэнни. - И ничего больше.
- Никогда, Фрэнни? - спросил я ее.
- По крайней мере, пока, - сказала Фрэнни, но ее рука скользнула по ее бедру, по ее
крепко стиснутым коленям к моему колену, которое она так крепко сжала, что я подпрыгнул. -
Не здесь, по крайней мере, - со злостью прошептала она и разжала ладонь. - Может быть, это
просто желание, - добавила она. - Не хочешь опробовать свое желание на ком-нибудь
другом, а потом посмотрим, как и что изменится?
- На ком? - спросил я.
Этот разговор происходил уже в конце дня, в ее комнате. Я не осмеливался оставаться в
комнате Фрэнни после наступления темноты.
- А о ком ты думаешь? - спросила меня Фрэнни.
Я знал, что она имеет в виду проституток.
- Об Иоланте, - сказал я, и моя рука непроизвольно дернулась вбок, свернув абажур на
лампе.
Фрэнни повернулась ко мне спиной.
- А о ком думаю я, ты наверняка знаешь, правда? - спросила она.
- Эрнст, - сказал я и застучал зубами; меня пробрал озноб.
- Тебе нравится этот выбор? - спросила она меня.
- Боже мой, нет! - прошептал я.
- Ты и твой чертов шепот, - сказала Фрэнни. - Ну а я тоже не хочу думать о тебе с
Иолантой.
- Значит, этого не будет, - сказал я.
- А нам, боюсь, все-таки придется, - сказала она.
- Почему, Фрэнни? - сказал я и двинулся к ней.
- Нет, стой! - вскрикнула она, встав так, что между нами оказался ее письменный стол с
покосившейся лампой.
Несколько лет спустя Лилли пошлет нам обоим стихотворение. Прочитав его, я позвонил
Фрэнни, узнать, послала Лилли то же самое стихотворение и ей или нет; конечно, она его тоже
получила. Стихотворение принадлежало перу очень хорошего поэта, Дональда Джастиса, и
однажды я слышал, как мистер Джастис читал свои стихи; это было в Нью-Йорке. Мне они все
понравились. Когда он читал их, я сидел, затаив дыхание: надеялся, что он прочитает то
стихотворение, которое Лилли послала нам с Фрэнни, и в то же время боялся, что он этого не
сделает. Он его не прочитал, и я не знал, что делать, когда чтение окончилось. Люди подходили
к нему и заговаривали с ним, но все они выглядели так, будто были его друзьями, а может, они
просто были тоже поэты. Лилли говорила мне, что у поэтов есть манера держаться так, словно
они все между собой друзья. Но я не знал, что делать; будь там Фрэнни, мы бы, недолго думая,
взяли и подошли к нему, и он бы наверняка стал ее поклонником - так бывает всегда и со
всеми. Не поймите меня превратно: мистер Джастис выглядел как настоящий джентльмен, и я
сомневаюсь, чтобы он стал волочиться за Фрэнни. Мне казалось, что он, как и его стихи,
должен был быть прямым и чистосердечным, чуждающимся фамильярности, суровым, даже
мрачным - но открытым и щедрым. Он выглядел человеком, которого можно попросить
написать элегию для кого-то, кого ты любишь; думаю, он мог бы написать что-нибудь в
лучшем смысле душераздирающее для Айовы Боба, и, глядя, как после выступления в
Нью-Йорке он проходит, окруженный толпой молодцевато-сосредоточенных почитателей, мне
захотелось, чтобы он написал и прочел что-нибудь вроде элегии о матери и Эгге. В каком-то
смысле, правда, он уже написал элегию об Эгге; он написал стихотворение под названием "На
смерть друзей в детстве", которое я воспринял как элегию для Эгга. Нам с Фрэнком обоим оно
понравилось, но Фрэнни сказала, что для нее оно слишком уж печальное.
НА СМЕРТЬ ДРУЗЕЙ В ДЕТСТВЕ
Мы их ни в небесах не встретим, бородатых,
Ни загорающих в пустынях ада;
Лишь, может, в сумерках, в пустом дворе за школой:
Положим, взявшись за руки кружком,
Играют в игры, чьи названья мы забыли...
Давай же, память, их поищем там, в тени.
Глядя на мистера Джастиса в Нью-Йорке, я думал в первую очередь о Фрэнни и о
"Любовных уловках" - так называлось стихотворение, которое Лилли послала нам с Фрэнни.
Я не знал, что сказать мистеру Джастису. Я был слишком смущен, чтобы хотя бы пожать ему
руку. Наверно, я сказал бы ему, что был бы очень рад прочитать "Любовные уловки" с Фрэнни
в Вене, тогда, в самом конце лета 1964 года.
- А разве от этого что-нибудь изменилось бы? - спросит меня Фрэнни позже. - Разве
мы б ему тогда поверили?
Я даже не знаю, написал ли уже Дональд Джастис "Любовные уловки" в 1964 году.
Наверное, должен был; кажется, это стихотворение написано специально для нас с Фрэнни.
- Какая, собственно, разница, - сказал бы Фрэнк.
Во всяком случае, через много лет мы получили по почте "Любовные уловки" от нашей
дорогой маленькой Лилли, и в один прекрасный вечер мы вслух прочитали его друг другу по
телефону. Я по старой привычке шептал в тех местах, которым следовало бы звучать во весь
голос, а Фрэнни прочитала стихотворение громко и четко, от начала до конца.
ЛЮБОВНЫЕ УЛОВКИ
Нет, все попытки избежать
Прикосновения, все эти ухищренья,
Попытки взгляд до времени занять
Предметом, не имеющим значенья
(Как честь, хотя б до времени, велит),
Им не помогут избежать паденья.
Нет, нужно здесь лекарство посильней,
Уже им ясно: тщетны и смешны
Уловки эти против страсти - с ней
Уже бороться нечем,
Пока глаза их не ослеплены
И руки не обрублены до плеч им.
И в самом деле, нужно было сильное лекарство. Если бы наши руки были отрублены до
плеч, мы с Фрэнни дотрагивались бы друг до друга обрубками, тем, что у нас осталось, - пусть
бы нас даже ослепили.
Но в тот день, когда мы находились в ее комнате, нас спасла медведица Сюзи.
- Что-то случилось, - сказала Сюзи, вваливаясь в комнату.
Мы застыли: мы думали, она имеет в виду нас; нам показалось, что она знает про нас все.
Лилли, конечно, знала. Каким-то образом она знала.
- Писатели знают все, - сказала однажды Лилли. - Или должны знать. Они обязаны
знать все. Или им лучше молчать.
- Лилли, должно быть, знала с самого начала, - сказала тогда Фрэнни в нашем давнем
телефонном разговоре, в ту ночь, когда мы открыли для себя "Любовные уловки".
Связь была плохая; на линии стоял постоянный треск, как будто Лилли нас подслушивала.
Или подслушивал Фрэнк; Фрэнк (как я сказал тогда Фрэнни) был просто рожден для этой роли:
подслушивать любовников.
- Слушайте, вы, что-то происходит, - уже угрожающе повторила медведица Сюзи. -
Они не могут найти Фельгебурт.
- Кто "они"? - спросил я.
- Порнокороль и вся его долбаная банда, - ответила Сюзи. - Они интересовались у
нас, не видели ли мы Фельгебурт. А вчера вечером они опрашивали проституток.
- И никто ее не видел? - спросил я, и сквозь мои брюки по моим ногам опять пробежал
знакомый холодок, почувствовалось дуновение смертельного воздуха из гробницы, где лежали
бессердечные Габсбурги.
Сколько дней мы ждали, пока отец с Фрэнком метались в поисках покупателя отеля
"Нью-Гэмпшир", прежде чем донести о предполагаемой бомбе? И сколько ночей мы спорили,
сообщить ли нам о готовящемся преступлении в консульство или посольство, чтобы они
рассказали все полиции, или уж идти прямо в полицию самим? Когда ты влюблен в
собственную сестру, во многом теряешь реальную перспективу. Чертов Welt, как сказал бы
Фрэнк.
- На каком этаже живет Фельгебурт? - спросил у меня Фрэнк. - Ты ведь был у нее
дома. Как высоко она живет?
Писательница Лилли сразу же поняла смысл вопроса, но до меня дошло не сразу.
- На первом этаже, - сказал я Фрэнку. - Всего один пролет вверх.
- Низковато, - сказала Лилли, и тогда я все понял.
Недостаточно высоко, чтобы выпрыгнуть и разбиться, - вот что она имела в виду. Если
Фельгебурт наконец-то решила не пройти мимо раскрытого окна, ей надо было найти другой
способ.
- Итак, - сказал Фрэнк, беря меня за руку. - Если она пошла по стопам мышиного
короля, она все еще там.
Я лишь немного запыхался, пересекая площадь Героев и спеша по Доктор Карл
Реннер-ринг к Ратхаузу; это слишком длинная дистанция для спринтера, но я то
...Закладка в соц.сетях
