Жанр: Электронное издание
Irvinjo5
...тво никогда меня
не оставит; и знал, что никогда не буду достаточно взрослым, не смогу принять на себя
ответственность за мир. За чертов Welt, как сказал бы Фрэнк. Я не мог измениться слишком
сильно, и я это знал. Все, что было в моих силах, так это сделать что-то такое, что бы
понравилось моей матери. Мог бы прекратить ругаться, ведь это так расстраивало мать; мог бы
начать следить за своим языком. Что я и сделал.
- Ты хочешь сказать, что больше не будешь говорить ни "говно", ни "пердеть", ни даже
"шел бы ты на хер"? Ничего и никогда? - поинтересовалась Фрэнни.
- Точно так, - сказал я.
- И даже "жопа"? - спросила Фрэнни.
- Ты правильно поняла.
- Ну ты и жопа, - сказала Фрэнни.
- Начинание не хуже любого другого, - резонно заметил Фрэнк.
- Да ты просто хер с ушами, - дразнила меня Фрэнни.
- Думаю, это очень благородный поступок, - сказала Лилли. - Маленький, но
благородный.
- Он живет во второсортном борделе, рядом с людьми, которые собираются
перестраивать мир с нуля, и хочет прекратить ругаться, - сказала Фрэнни. - Пизда, - сказала
она мне. - Пердун несчастный, - сказала Фрэнни. - Всю ночь дрочишь и мечтаешь о
титьках, а разговаривать хочешь вежливо, да? - спросила она.
- Прекрати, Фрэнни, - сказала Лилли.
- А ты, Лилли, тоже кусок говна, только маленький, - сказала Фрэнни.
Лилли заплакала.
- Мы должны держаться вместе, Фрэнни, - заметил Фрэнк. - От такой ругани проку
ни малейшего.
- А ты - пидор-пидорини, - обрезала его Фрэнни.
- А кто ты сама, милочка? - спросила у Фрэнни медведица Сюзи. - С чего ты взяла,
что ты такая уж крутая?
- Я не крутая, - сказала Фрэнни. - Тупая ты медведица. Ты просто уродливая девица с
прыщами, со шрамами от прыщей; ты напугана своими прыщами и предпочитаешь лучше быть
тупой медведицей, чем человеческим существом. Думаешь, это круто? Это намного проще быть
медведем, правда? - спросила Фрэнни у Сюзи. - И работать на слепого старика, который
думает, что ты умная, а возможно, и красавица, - сказала Фрэнни. - Я не такая уж крутая, -
сказала Фрэнни. - Но я умная. Как-нибудь сдюжу. И даже больше, чем сдюжу, - сказала
она. - Я получу то, чего хочу, когда пойму, что это такое. Меня не обманешь, - сказала
Фрэнни. - А вы? - обратилась она ко всем нам, даже к бедной мисс Выкидыш. - Вы сидите
и ждете, пока что-то как-то изменится. Ты думаешь, отец не такой? - вдруг повернулась она ко
мне.
- Отец живет будущим, - сказала Лилли, продолжая всхлипывать.
- Он такой же слепой, как и Фрейд, - сказала Фрэнни, - или скоро будет таким же. И
знаете, что я сделаю? - спросила она у нас. - Я и не подумаю прекращать ругаться. Я буду
пользоваться своим языком, как хочу, - сказала она мне. - Это единственное мое оружие. А
вырасту только тогда, когда буду к этому готова или когда придет время, - сказала она
Лилли. - И я никогда не стану такой, как ты, Фрэнк. Ты неповторим, - с теплотой в голосе
добавила она. - И я не собираюсь превращаться в медведя, - сказала она Сюзи. - Ты
потеешь, как свинья, в этом костюме, ты рычишь и пугаешь людей, потому что боишься сама
себя. А я вот совсем себя не боюсь, - сказала Фрэнни.
- Попутного ветра, - сказал Фрэнк.
- Да, удачи тебе, Фрэнни, - сказала Лилли.
- Ну и что с того, что ты красивая? - сказала Сюзи. - Ты вдобавок еще и сука.
- С этого момента я в основном мать, - заявила Фрэнни. - Я собираюсь взять на себя
заботу о вас, мудаках, о тебе, о тебе и о тебе, - сказала Фрэнни, ткнув пальцем во Фрэнка,
Лилли и меня. - Потому что мамы здесь нет, а Айова Боб умер. Ни одного дерьмометра в
семье, - сказала Фрэнни, - осталась одна я. Буду мерить уровень дерьма, такова моя роль.
Отец ни во что не врубается, - сказала Фрэнни, и мы все кивнули, Фрэнк, и Лилли, и я, и даже
медведица Сюзи кивнула. Мы знали, что это правда: отец был слеп или скоро совсем ослепнет.
- В любом случае, мне-то уж такая нянька не нужна, - сказал Фрэнк.
Лилли придвинулась к Фрэнни и, положив голову ей на колени, снова заплакала; судя по
всему, плакалось ей очень уютно. Фрэнни, конечно, знала, что я ее люблю, безнадежно и
слишком сильно, поэтому я ничего не сделал и ничего не сказал.
- Ну а мне не нужна шестнадцатилетняя соплюха, которая указывала бы, как мне
жить, - сказала медведица Сюзи; она сняла медвежью голову и держала ее в своих огромных
лапах.
Побледневшее лицо, глаза, полные боли, сжатый рот выдавали ее. Она снова надела свою
медвежью голову - это был ее единственный символ власти.
Студентка, мисс Выкидыш, серьезная и сосредоточенная, казалось, лишилась слов.
- Не знаю, не знаю, - повторяла она.
- Скажите это по-немецки, - подбодрил ее Фрэнк.
- Как хотите, так и говорите, - предложила Фрэнни.
- Ну, - сказала Фельгебурт, - то место. То чудесное место, окончание "Великого
Гэтсби", я вот о чем, - сказала она.
- Давай, Фельгебурт, - сказала Фрэнни. - Говори.
- Ну, - сказала Фельгебурт, - не знаю... но из-за этой концовки мне почему-то
захотелось побывать в Соединенных Штатах. Я хочу сказать, что это против моих
политических взглядов. Но это окончание, вообще все это... так прекрасно. Потому я захотела
там побывать. Ну то есть в этом нет никакого смысла, но мне бы просто хотелось побывать в
Соединенных Штатах.
- Так ты думаешь, тебе бы там понравилось? - сказала Фрэнни. - Ну а я бы хотела,
чтобы мы никогда оттуда не уезжали.
- А мы можем вернуться домой, Фрэнни? - спросила Лилли.
- Надо поговорить об этом с отцом, - сказал Фрэнк.
- О господи, - сказала Фрэнни.
И я мог увидеть, как она представляет себе этот момент - запустить в отцовские мечты
маленький кусочек вальсирующей реальности.
- Ваша страна, вы уж меня простите, - сказал мне один из радикалов, тот, которого
звали просто Арбайтер (Arbeiter по-немецки означает "рабочий"), - ваша страна -
по-настоящему преступное место, - сказал Арбайтер. - Вы уж меня простите, - добавил
он, - но ваша страна - это настоящий триумф корпоративного творчества, это значит, что
ваша страна управляется групповым разумом корпораций. Эти корпорации совершенно
бесчеловечны, так как никто и ни за что не несет в них личной ответственности; корпорация
подобна компьютеру, для которого источник энергии - прибыль и горючее - тоже прибыль.
Соединенные Штаты, вы уж меня простите, самая неподходящая в мире страна для гуманистов,
я так думаю.
- Насрать, что ты думаешь, - сказала Фрэнни. - Жопа ты с ручкой, - сказала она. -
Ты сам говоришь как компьютер.
- Ты думаешь, как коробка передач, - сказал Фрэнк Арбайтеру. - Четыре скорости
вперед и одна назад.
Арбайтер удивленно на него уставился. Английский давался ему с трудом, и позже мне
пришло в голову, что его мозги работали, как газонокосилка.
- И так же поэтично, - скажет Сюзи.
Никто не любил Арбайтера, даже впечатлительная мисс Выкидыш. Ее слабостью, с точки
зрения радикалов, считалась любовь к литературе, особенно к американскому романтизму ("Ну
что за глупая специальность, милочка", - всегда распекала ее Швангер). Но для нас, детей, то
обожание, с которым Фельгебурт относилась к литературе, было ее силой. Именно
романтическая часть ее натуры еще не совсем умерла; по крайней мере пока. Со временем, да
простит мне Бог, я помог ей убить и это.
- Литература для мечтателей, - говорил Старина Биллиг бедной Фельгебурт.
Я имею в виду - Старина Биллиг-радикал. Старина Биллиг-проститутка любила мечты.
Однажды она сказала Фрэнку, что лишь мечты и любит; мечты и свои "сувениры".
- Изучай экономику, милочка, - сказала Швангер Фельгебурт; именно так сказала мисс
Беременная мисс Выкидыш.
- Человеческая полезность, - внушал нам Арбайтер, - прямо связана с тем, какой
процент населения участвует в принятии решений.
- Во власти, - поправлял его Старый Биллиг.
- Во властных решениях, - уточнял Арбайтер. Вдвоем они напоминали двух колибри,
кружащих над одним цветком.
- Говно парное, - сказала Фрэнни.
Английским Арбайтер и Старина Биллиг владели не ахти, поэтому им запросто можно
было сказать что-нибудь вроде "засунь это себе в жопу", смысла они все равно не улавливали.
И, несмотря на данную мной клятву перестать ругаться, я испытывал огромный соблазн
сказануть им что-нибудь этакое, но приходилось удовлетворяться тем, что я слушал, как с ними
разговаривала Фрэнни.
- Неизбежная расовая война в Америке, - говорил нам Арбайтер, - будет понята
неправильно. На самом деле это война классового расслоения...
- Когда ты пердишь, Арбайтер, тюлени в зоопарке перестают плавать? - в ответ
спрашивала его Фрэнни.
Другие радикалы редко принимали участие в наших дискуссиях. Один постоянно сидел за
пишущей машинкой; другой - за баранкой единственного автомобиля, которым сообща
владели члены Симпозиума по восточно-западным отношениям - все шестеро сразу. Механик,
который трудился над разваливающимся автомобилем (многоцелевая машина, бесполезная, как
нам казалось, на любом шоссе; отец считал, что она вообще ни разу не выезжала на шоссе), был
угрюмым молодым человеком с перепачканным лицом, в комбинезоне и в синей фуражке
трамвайного кондуктора. Он был членом профсоюза и каждый вечер работал на главной линии
Марьяхильферштрассе. Днем он выглядел сонным и злым и все время бряцал инструментами.
Так его и называли - Шраубеншлюссель (Schraubenschlьssel по-немецки - "гаечный ключ").
Фрэнк любил катать на языке это прозвище, Шраубеншлюссель - чтобы покрасоваться, но
Фрэнни, Лилли и я настояли на переводе. Мы называли его Гаечным Ключом или просто
Ключом.
- Эй, Ключ, - говорила ему Фрэнни, когда он лежал под машиной и сыпал
проклятьями, - думаешь, они не сумеют запачкать тебе мозги, Ключ? - говорила Фрэнни.
Гаечный Ключ не понимал по-английски, а из его личной жизни мы знали
один-единственный факт: что однажды он пригласил на свидание Сюзи.
- Я хочу сказать, никто меня никуда и никогда не приглашал, - сказала Сюзи. - Вот
кретин.
- Вот кретин, - повторила Фрэнни.
- И ты знаешь, он ведь меня по-настоящему ни разу и не видел, - сказала Сюзи.
- А он знает, что ты женщина? - поинтересовался Фрэнк.
- Господи Иисусе, Фрэнк, - сказала Фрэнни.
- Ну, мне просто любопытно, - сказал Фрэнк.
- Я могу тебе сказать, что этот Ключ явно какой-то извращенец, - сказала Фрэнни. -
Ты, Сюзи, с ним никуда не ходи, - посоветовала Фрэнни медведице.
- Ты что, смеешься? - возмутилась медведица Сюзи. - Я вообще никуда не выхожу. С
мужчинами.
Это заявление, казалось, почти незаметно опустилось на пол у ног Фрэнни, но Фрэнк - я
уверен - беспокойно заерзал и предпочел отодвинуться.
- Сюзи - лесбиянка, Фрэнни, - сказал я, когда мы остались одни.
- Она такого не говорила, - возразила Фрэнни.
- А по-моему, лесбиянка, - настаивал я.
- Ну и что? - сказала Фрэнни. - А кто тогда Фрэнк? Большой банан? С ним-то все в
порядке.
- Будь аккуратней с Сюзи, Фрэнни, - предупредил я ее.
- Ты слишком много обо мне думаешь, - все повторяла и повторяла она. - Оставь
меня, ладно? - попросила меня Фрэнни.
Но это было единственное, чего я никогда не смог сделать.
- В любом половом акте участвуют четыре-пять различных полов, - сказал нам шестой
член Симпозиума по восточно-западным отношениям.
Это была настолько исковерканная фрейдовская заумь - другого Фрейда, - что нам
пришлось попросить Фрэнка перевести это еще раз, так как с первого раза мы ничего не
поняли.
- Именно так он и сказал, - заверил нас Фрэнк. - В любом половом акте на самом деле
участвует целая куча различных полов.
- Четыре-пять? - спросила Фрэнни.
- Когда мы спим с женщиной, - сказал шестой радикал, - мы имеем дело сами с собой,
какими станем в будущем, и с собой, какими были в детстве. А также, разумеется, с тем, какой
станет наша любовница потом и какой она была в детстве.
- "Разумеется"? - переспросил Фрэнк.
- Так значит, каждый раз, когда трахаешься, в этом на самом деле участвует
четверо-пятеро человек? - спросила Фрэнни. - Звучит очень изнуряюще.
- Энергия, использованная на секс, - единственная энергия, которая не требует
возобновления со стороны, обществом, - сказал нам довольно задумчивого вида шестой
радикал. - Мы сами восстанавливаем нашу сексуальную энергию, - пояснил мужчина,
взглянув на Фрэнни так, будто сказал самую глубокую мысль в мире.
- Кто бы мог подумать, - прошептал я Фрэнни, но она, такое ощущение, была
очарована этими мыслями несколько более, чем полагалось бы.
Я боялся, что ей понравился этот радикал.
Его имя было Эрнст. Просто Эрнст. Нормальное имя, но без фамилии. Он не спорил. Он
чеканил отдельные бессмысленные предложения, спокойно высказывал их и шел обратно к
пишущей машинке. Когда радикалы во второй половине дня покидали "Гастхауз Фрейд", они
надолго застревали в кафе "Моватт" (на другой стороне улицы) - сумрачном заведении с
бильярдным столом, досками "дартз" и вечной угрюмой когортой любителей чая с ромом,
играющих в шахматы или читающих газеты. Эрнст редко присоединялся к своим коллегам в
кафе "Моватт". Он писал и писал.
Если Визгунья Анни уходила домой последней из проституток, то Эрнст покидал отель
последним из радикалов. Если утром Визгунья Анни часто встречала приходящего на работу
Старину Биллига, то по вечерам она не менее часто встречала Эрнста, когда тот наконец
собирался уходить. Вид у него был какой-то потусторонний; когда он разговаривал со Швангер,
их голоса были такими тихими, что заканчивали беседу они почти всегда шепотом.
- Что Эрнст пишет? - спросила Фрэнни у медведицы Сюзи.
- Порнографию, - ответила Сюзи. - Он тоже приглашал меня на свидание. А уж он-то
меня видел.
Это заставило нас всех на мгновение притихнуть.
- Какого рода порнографию? - осторожно спросила Фрэнни.
- А что, милочка, их много разных? - спросила медведица Сюзи. - Самую худшую, -
сказала Сюзи. - Извращенные акты. Насилие. Вырождение.
- Вырождение? - спросила Лилли.
- Это не для тебя, милочка, - сказала Сюзи.
- Расскажи мне, - попросил Фрэнк.
- Нет, это слишком извращенно, - ответила Сюзи. - Ты знаешь немецкий лучше меня,
Фрэнк, сам и попробуй прочесть.
К несчастью, Фрэнк попробовал; Фрэнк стал переводить нам порнографию Эрнста. Позже
я спросил Фрэнка, не думает ли он, что порнография Эрнста была началом настоящих
неприятностей? Сумей мы как-нибудь проигнорировать ее, покатились бы все равно дела наши
под гору или нет? Но новая религия Фрэнка, его анти религия, уже наложила отпечаток на все
его ответы (на любые вопросы).
- Под гору? - говорил Фрэнк. - Ну, это-то безусловно, что бы там ни. Если бы не
порнография, так что-нибудь другое. Дело в том, что нам предписано катиться вниз. Ты видел
что-нибудь, что катилось бы вверх? Что именно толкает вещи под гору, несущественно, -
говорил Фрэнк со своей раздражающей бесцеремонностью. - Посмотри на это следующим
образом, - внушал мне Фрэнк. - Почему кажется, что проходит половина жизни, пока ты
выйдешь из этого вшивого подросткового возраста? Почему детство кажется вечностью, когда
ты сам ребенок? Почему ты думаешь, что это занимает три четверти всего путешествия? А вот
когда оно кончится, когда ребенок вырастет и внезапно окажется лицом к лицу с фактами...
ну, - сказал мне Фрэнк совсем недавно, - сам знаешь эту историю. Когда мы были в том
первом отеле "Нью-Гэмпшир", нам казалось, что наши тринадцать, четырнадцать и пятнадцать
лет будут тянуться вечность. Сраную вечность, как сказала бы Фрэнни. Но как только мы
покинули первый отель "Нью-Гэмпшир", - сказал Фрэнк, - наша жизнь побежала в два раза
быстрее. Вот так оно и происходит, - утверждал Фрэнк. - Половину жизни тебе пятнадцать.
А затем в один прекрасный день тебе вдруг взял и стукнул двадцатник; оглянуться не успел -
вот и тридцатник. И потом уже годы свистят мимо, как уикенд в хорошей компании. Не
успеешь осознать, в чем дело, как начинаешь мечтать, чтобы тебе снова было пятнадцать...
Падение? - говорил Фрэнк. - Это наверх подниматься долго, к четырнадцати годам, к
пятнадцати, к шестнадцати. А оттуда, - скажет Фрэнк, - конечно, только вниз. И каждый
знает, что спускаться намного быстрее, чем подниматься. До четырнадцати, пятнадцати,
шестнадцати ты движешься вверх, а потом вниз. Вниз как вода, - скажет Фрэнк, - вниз как
песок, - скажет он.
Когда Фрэнк переводил для нас порнографию, ему было семнадцать, Фрэнни -
шестнадцать, а мне - пятнадцать. Лилли, которой было одиннадцать, еще не доросла до того,
чтобы такое слушать. Но Лилли настояла на том, что если уж она достаточно выросла, чтобы
слушать, как Фельгебурт читает "Великого Гэтсби", то она достаточно взрослая и для того,
чтобы слушать фрэнковские переводы Эрнста. (Визгунья Анни с типичным лицемерием не
позволила свой дочери Черной Инге услышать ни единого слова из этого перевода.)
Именем Эрнст пользовались только в "Гастхаузе Фрейд". Как порнограф он выступал под
всевозможными псевдонимами. Я не люблю описывать порнографию. Медведица Сюзи сказала
нам, что Эрнст читает в университете курс под названием "История эротизма в литературе", но
порнография Эрнста не имела ничего общего с эротикой. Фельгебурт прослушала курс Эрнста
по эротической литературе, и даже она признала, что собственные работы Эрнста совершенно
не похожи на настоящую эротику, которая никогда не бывает порнографична.
От порнографии Эрнста болела голова и сохло в горле. Фрэнк признался, что даже у него
начинает саднить в глазах, когда он это читает. Лилли прекратила слушать с первого же раза; а
мне было холодно, и, сидя в комнате Фрэнка с мертвым портновским манекеном, который
внимал его повествованию, как нехарактерно терпимая классная дама, я чувствовал тянущий по
полу холодок. Я чувствовал, как что-то зябкое проходит сквозь брюки по моим ногам, через
пол, по которому гулял сквозняк, сквозь фундамент, из-под земли, где царит тьма, где, как я
воображал, лежат кости из древней Виндобоны , орудия пыток, популярные среди турецких
захватчиков, плети и дубины, кляпы и кинжалы, где таятся призрачные комнаты ужаса
Священной Римской империи. Потому что порнография Эрнста была не о сексе: она была о
боли без надежды, о смерти без единого доброго воспоминания. Она заставила медведицу Сюзи
бежать принимать ванну, а Лилли (конечно же) рыдать, меня чуть не стошнило (дважды), а
Фрэнк запустил одной из книжонок в портновский манекен (словно тот ее написал) - это была
книжка под названием "Дети плывут в Сингапур"; они так и не добрались до Сингапура, ни
один ребенок на всем корабле.
Но Фрэнни от всего этого только хмурилась. Это заставило ее задуматься об Эрнсте,
заставило ее найти его и (для начала) поинтересоваться, зачем он это делает.
- Декаданс усиливает революционную ситуацию, - медленно сказал ей Эрнст; Фрэнк
неуверенно старался перевести его дословно. - Упадничество приближает неизбежную
революцию. На этом этапе необходимо выработать отвращение. Отвращение к политике,
отвращение к экономике, отвращение к бесчеловечным общественным институтам и моральное
отвращение, отвращение к себе самому за то, что ты стал таким.
- О себе говорит, - прошептал я Фрэнни, но она просто слушала, нахмурившись; она
слишком внимательно его слушала.
- Порнография, конечно, наиболее отвратительна, - монотонно бубнил Эрнст. - Но
смотри: будь я коммунистом, какое правительство хотел бы я увидеть у власти? Самое
либеральное? Нет. Я бы предпочел самое репрессивное, самое капиталистическое, самое анти
коммунистическое правительство на свете и голосовал бы за него двумя руками. Где были бы
левые без помощи правых? Чем правее и глупее общественная ситуация, тем лучше для левых.
- Ты коммунист? - спросила Лилли Эрнста. Еще в Дейри, штат Нью-Гэмпшир, она
усвоила, что коммунизм - это изрядная бяка.
- Это необходимая фаза, - сказал Эрнст, говоря о коммунистах и о самом себе, говоря
это нам, детям, так, будто мы все были историческим прошлым, словно уже вскинулся могучий
поток, который либо унесет нас своим течением, либо сметет в сторону. - Я пишу
порнографию, - сказал Эрнст, - потому что служу революции. Лично я, - добавил он, вяло
махнув рукой, - ну, лично я эстет: я размышляю об эротике. Если Швангер горюет о своих
кофейнях, если ей грустно по поводу Schlagobers, которые революция тоже уничтожит, то я
горюю об эротике, потому что она тоже будет утрачена. Когда-нибудь после революции, -
вздохнул он, - эротика, может, и возродится, но она уже никогда не будет прежней. В новом
мире она уже не будет иметь такого значения.
- В новом мире? - спросила Лилли, и Эрнст зажмурил глаза, как будто это был
лейтмотив его любимого музыкального произведения, как будто в своих мыслях он уже мог
видеть этот "новый мир", абсолютно другую планету с абсолютно иным населением.
Думаю, для революционера у него были слишком изящные руки; его длинные гибкие
пальцы, возможно, оказывали ему неоценимую помощь при работе на пишущей машинке, его
рояле, на котором Эрнст играл музыку своей оперы грандиозных перемен. Его дешевый цвета
морской волны костюм слегка лоснился и был всегда чистым, но мятым, его белые рубашки
были всегда хорошо выстираны, но не поглажены, галстуков он не носил; когда его волосы
слишком отрастали, он подстригал их слишком коротко. Его лицо можно было назвать
атлетическим - выскобленное, моложавое, решительное; мальчишеский тип красоты.
Медведица Сюзи и Фельгебурт говорили нам, что в университете за ним ходит слава сердцееда.
Когда он читал лекции по эротической литературе, заметила нам мисс Выкидыш, он становился
взволнованным, почти игривым; а вовсе не таким вялым, ленивым, медлительным (чтобы не
сказать сонным) шептуном, как в тех случаях, когда говорил о революции.
Он был довольно высоким, но не крепким, хотя и хрупким его нельзя было назвать тоже.
Когда я увидел, как он сутулит плечи, как поднимает воротник своего пиджака, собираясь идти
домой из "Гастхауза Фрейд" от своей несомненно печальной и отвратительной работы, я был
поражен, насколько он в профиль напоминает Чиппера Доува.
Руки Доува, слишком изящные, тоже ничуть не походили на руки квотербека. И я
припомнил, как Чиппер Доув, ссутулив свои наплечники, трусил к сгрудившимся для
совещания игрокам, думая о следующем сигнале, следующем приказе, следующей команде, и
руки его, как птички, трепетали на наколенниках. Конечно, я понял, кем был Эрнст у радикалов
- распасовщиком, сигнальщиком, угрюмым теоретиком, ядром, к которому тяготели все
прочие. И тогда же я понял, что именно Фрэнни увидела в Эрнсте. Не просто внешнее сходство
с Чиппером Доувом, но эта надменная самоуверенность, эта печать зла, этот привкус
разрушения, это холодное стремление к лидерству - вот что нашло лазейку в ее сердце, вот
что тронуло ее внутри, вот что лишало ее сил.
- Мы все хотим обратно домой, - сказал я отцу. - Назад в Соединенные Штаты. Мы
хотим в Америку. Нам здесь не нравится.
Лилли держала меня за руку. Мы опять все собрались в комнате Фрэнка, который нервно
боксировал с портновским манекеном, а Фрэнни, лежа на кровати Фрэнка, смотрела в окно на
кафе "Моватт". Было раннее утро, кто-то выметал сигаретные окурки из дверей кофейни и гнал
их через тротуар в сточную канаву. Радикалы не входили в число ночных посетителей кафе
"Моватт"; по ночам это место использовали проститутки, чтобы отдохнуть от уличного
патрулирования, поиграть в бильярд, выпить пива или стакан вина или подцепить кого-нибудь,
а отец разрешал Фрэнку, Фрэнни и мне сходить туда поиграть в "дартз".
- Мы скучаем по дому, - сказала Лилли, стараясь не заплакать.
Разговор этот происходил летом, мать с Эггом покинули нас еще слишком недавно, чтобы
говорить о том, что мы по кому-то или чему-то скучаем.
- Здесь ничего не получится, пап, - сказал Фрэнк, - ситуация, похоже, тупиковая.
- Сейчас самое время уехать, - сказал я, - пока еще не начались занятия в школе, пока
ни у кого из нас нет никаких обязательств.
- Но у меня уже есть обязательства, - тихо сказал отец, - перед Фрейдом.
"Неужели этот слепой старик дороже тебе, чем мы?" - вот что нам хотелось выкрикнуть,
но отец тут же ушел от вопроса о его обязательствах перед Фрейдом.
- Что ты думаешь, Фрэнни? - повернулся он к ней, но Фрэнни по-прежнему смотрела
в окно на улицу, где своим чередом шло раннее утро.
Вот прошаркал Старина Биллиг, радикал, а ему навстречу - Визгунья Анни, проститутка.
Оба выглядели усталыми, но как настоящие венцы блюли ритуал: их сердечные приветствия
отчетливо донеслись до нас через открытое окно комнаты Фрэнка.
- Послушай, - сказал Фрэнк отцу. - Мы, конечно, действительно в Первом округе, но
Фрейд не удосужился сообщить, что наша улица во всем округе худшая.
- Что-то вроде тупика, - добавил я.
- И стоянки для машин тоже нет, - сказала Лилли.
Стоянки для автомашин здесь не было, потому что, похоже, Крюгерштрассе
использовалась грузовиками для доставки к черному ходу товаров в роскошные заведения на
Кернтнерштрассе.
К тому же на нашей улице находилось местное почтовое отделение - унылый,
грязноватый дом, вряд ли способный привлечь в отель дополнительных клиентов.
- Да еще проститутки, - прошептала Лилли.
- Второй класс, - сказал Фрэнк, - никаких надежд на предварительное бронирование.
Мы всего лишь в квартале от Кернтнерштрассе, но мы никогда не будем Кернтнерштрассе, -
сказал Фрэнк.
- Даже с новым фойе, - сказал я отцу, - даже если это будет привлекательное фойе,
его просто никто не увидит. К тому же все равно придется селить людей между развратом и
революцией.
- Между грехом и опасностью, папа, - сказала Лилли.
- Конечно, в перспективе это не играет никакой роли, - сказал Фрэнк; я чуть его не
ударил. - Я хочу сказать, что предприятие в любом случае безнадежное: не имеет никакого
значения, когда мы уедем, ясно только, что мы уедем. Это безнадежный отель. Мы можем
уехать, пока он тонет, а можем уехать после того, как он уже утонет.
- Но мы хотим уехать сейчас, Фрэнк, - сказал я.
- Да, мы все этого хотим, - сказала Лилли.
- Фрэнни?.. - спросил отец, но Фрэнни смотрела в окно.
На узкой улочке почтовый грузовик пытался объехать грузовой фургон. Фрэнни следила
за
...Закладка в соц.сетях
