Жанр: Электронное издание
Irvinjo5
...Фрейдом насчет переезда тоже Старина Биллиг.
- Но вы же переезжаете вниз, - говорил Фрейд, - вам надо будет подниматься на этаж
меньше. В отеле, где нет лифта, второй этаж лучше третьего.
Я еще мог как-то следить за немецким Фрейда, но ответ Старой Биллиг был мне не по
зубам. Фрэнк сказал, что она протестует против переезда, так как ей надо переносить слишком
много "сувениров".
- Посмотри на этого мальчика! - говорил Фрейд, крутясь вокруг меня. - Взгляни на
его мускулы! - Фрейд, конечно, "смотрел" мои мускулы на ощупь; сжимая их и похлопывая
по ним, он подталкивал меня к старой проститутке. - Потрогай сама! - кричал Фрейд. - Он
может перенести все твои сувениры. Дай ему день, и он сможет перенести весь отель!
А Фрэнк перевел мне, что ответила старая проститутка.
- Мне ни к чему трогать никакие мускулы, - сказала Старина Биллиг, отклоняя
предложение Фрейда пощупать мои мышцы. - Я достаточно нащупалась мышц, когда спала,
черт подери! - сказала она. - Конечно, он может перенести сувениры, - согласилась она. -
Но я не хочу, чтобы мне что-нибудь разбили.
Таким образом, я переносил "сувениры" Старины Биллиг с великой осторожностью.
Коллекция фарфоровых медведей, которая могла поспорить с коллекцией моей матери (а после
смерти матери Старина Биллиг пригласит меня посещать свою комнату в дневное время, когда
она не работает и ее нет в "Гастхаузе Фрейд", и я мог спокойно проводить время в одиночестве
с ее медведями, вспоминая коллекцию матери, которая погибла вместе с ней). Еще Старина
Биллиг любила растения, свешивавшиеся из горшков в форме каких-нибудь животных или
птиц: папоротники окружали фламинго, цветы пробивались из лягушачьей спины,
апельсиновое дерево вылезало из головы аллигатора. У остальных проституток были только
смена одежды, косметика и лекарства. Было странно думать о том, что в "Гастхаузе Фрейд" они
держали только "ночные комнаты" в отличие от Ронды Рей, у которой была "дневная комната";
меня поразила мысль, что дневные и ночные комнаты использовались для близких целей.
Мы встретились с проститутками в первый же вечер, когда помогали им переехать на
другой этаж. Проституток с Крюгерштрассе было четверо плюс Старина Биллиг. Их звали
Бабетта, Иоланта, Черная Инга и Визгунья Анни. Бабетту звали Бабеттой, поскольку она
единственная из всех разговаривала по-французски, и считалось, что большинство французских
клиентов (французы очень не любят разговаривать на каком-либо другом языке, кроме
французского) предназначаются для нее. Бабетта была маленького роста (и потому стала
любимицей Лилли), с кукольным личиком, которое в полумраке фойе "Гастхауза Фрейд" могло
под определенным углом показаться неприятно похожим на мордочку грызуна. В последующие
годы я буду думать, что Бабетта страдала анорексией, хотя тогда, в 1957 году, я, да и никто из
нас, даже не догадывался, что такое анорексия. Она носила платья из тканей с изображением
цветов, очень легкие платья, носила она их, даже когда лето давно кончилось. Если она
красилась, то, глядя на нее, можно было подумать, что она переусердствовала с пудрой
(казалось, дотронься до нее пальцем, и из ее пор выпорхнет облачко пудры); в остальное же
время ее кожа напоминала воск (казалось, дотронься до нее пальцем, и под ним останется
ямочка). Однажды Лилли сказала мне, что миниатюрность Бабетты сыграла важную роль в ее
(Лиллином) взрослении, поскольку Бабетта помогла Лилли понять, что маленькие люди могут
вступать в половые отношения с большими людьми и при этом не ломаться вконец. "Не
ломаться вконец", - именно так Лилли это преподносила.
Иоланта называла себя Иолантой, потому что, как она объяснила, имя это польское, а она
обожает польские шуточки. Она выглядела сильной, такой же большой, как Фрэнк (и почти
такой же неуклюжей), исторгая сердечность, которая казалась фальшивой, как будто посреди
хорошей шутки Иоланта может внезапно помрачнеть и достать из сумочки нож или выплеснуть
кому-нибудь в лицо стакан вина. Широкоплечая, с квадратным лицом, тяжелой грудью и
крепкими, но не толстыми ногами, она обладала здоровым очарованием крестьянки, странно
испорченной подлостью городского насилия; она выглядела эротичной, но опасной. Во время
моих первых дней и ночей в "Гастхаузе Фрейд" именно ее образ стоял у меня перед глазами,
когда я мастурбировал, именно с Иолантой мне было труднее всего разговаривать, не потому,
что она была самой грубой, а потому, что я больше всего ее боялся.
- Как можно узнать польскую проститутку? - спрашивала она меня. Я вынужден был
просить Фрэнка перевести мне. - Потому что она платит тебе, за то, что ты ее трахаешь.
- Уловил? - спросил меня Фрэнк.
- Господи, Фрэнк, конечно, - ответил я.
- Тогда смейся, - сказал Фрэнк. - Лучше посмейся.
И я посмотрел на руки Иоланты; у нее были запястья крестьянина, а костяшки боксера, и
засмеялся.
Черная Инга не смеялась. У нее была самая несчастная жизнь. И что самое главное, она
еще не прожила слишком много в своей жизни; ей было только одиннадцать. Мулатка (мать ее
была австриячка, а отец - черный американский солдат), она родилась в самом начале
оккупации. Ее отец уехал вместе с оккупационными войсками в 1955 году, и все его рассказы о
том, как обращаются с черными в Соединенных Штатах, отнюдь не побудили Ингу или ее мать
уехать с ним. Черная Инга лучше всех остальных проституток владела английским, и, когда
наш отец уехал во Францию опознавать тела матери и Эгга, большую часть наших бессонных
ночей мы провели с Ингой. Ровесница Лилли, она тем не менее была с меня ростом, а при том,
как ее одевали, выглядела такой же взрослой, как Фрэнни. Гибкая и симпатичная, кофейного
цвета, она не была настоящей проституткой, выступая своего рода приманкой.
Ей не позволяли появляться на Крюгерштрассе без сопровождения другой проститутки,
разве что если с ней рядом была медведица Сюзи; когда мужчины желали ее, им говорилось,
что они могут только смотреть на нее и трогать себя сами. Черная Инга еще не была достаточно
взрослой, чтобы ее кто-то трогал, и ни одному мужчине не позволяли остаться в комнате с ней
наедине. Если мужчина хотел побыть с ней, то компанию им обязательно составляла медведица
Сюзи. Система была очень простая, но работала. Если складывалось впечатление, что мужчина
собирается дотронуться до Черной Инги, то медведица Сюзи издавала соответствующий звук и
всем своим видом показывала готовность к нападению. Если мужчина просил Черную Ингу
слишком уж раздеться или смотреть, как он будет мастурбировать, медведица Сюзи начинала
вести себя беспокойно.
- Вы сердите медведя, - предупреждала Инга мужчину, который или уходил, или
быстренько кончал мастурбировать, пока Инга смотрела в сторону.
Все проститутки знали, что медведица Сюзи может появиться в их комнатах буквально
через несколько секунд, стоит лишь им крикнуть о помощи, потому что Сюзи, как всякое
хорошо выдрессированное животное, безошибочно распознавала их голоса. Гнусавое
повизгивание Бабетты, яростный рев Иоланты, дребезжание "сувениров" Старины Биллиг. Но
для нас, детей, самыми худшими клиентами были стыдливые мужчины, которые
мастурбировали на почти не оголявшуюся Черную Ингу.
- Не думаю, что я смог бы дрочить в присутствии медведя, - сказал Фрэнк.
- Думаю, Фрэнк, ты не смог бы дрочить в присутствии Сюзи, - заметила Фрэнни.
От этих слов Лилли передернуло, а я мысленно присоединился к ней. И пока отец
находился во Франции с самыми дорогими для нас телами, мы - беспристрастно, как подобает
при трауре, - наблюдали за торговлей телом в "Гастхаузе Фрейд".
- Когда я достаточно подрасту, - сказала Черная Инга, - я смогу получать за
настоящее дело.
Нас, детей, очень удивило, что за "настоящее дело" платят больше, чем за созерцание
Инги и мастурбацию.
Мать Черной Инги планировала не допустить свою дочь до "настоящего дела" к тому
времени, как она "достаточно подрастет". Мать Черной Инги собиралась отправить дочь в
отставку к тому времени, как она станет совершеннолетней. Мать Черной Инги была пятой
ночной дамой "Гастхауза Фрейд" - той, которую называли Визгунья Анни. Она зарабатывала
больше денег, чем любая другая проститутка с Крюгерштрассе, потому что копила на
достойную отставку (для себя и для дочери).
Те, кто хотел хрупкий цветочек или немного французского, обращались к Бабетте. Те, кто
предпочитал опыт и желал сэкономить, обращались к Старине Биллиг. Любители острых
ощущений, имевшие вкус к насилию, могли попробовать удачи с Иолантой. Те, кто стыдился
сам себя, платили за то, чтобы украдкой поглядеть на Черную Ингу. Ну а ценители
абсолютного обмана шли к Визгунье Анни.
Как сказала медведица Сюзи, "Визгунья Анни выдает фальшивый оргазм лучше всех в
своем цехе".
Фальшивый оргазм Визгуньи Анни мог вырвать Лилли из самого страшного ночного
кошмара, заставить Фрэнка подскочить в постели и в ужасе завыть на темный силуэт
портновского манекена, маячащий у него в ногах, стряхнуть с меня самый глубокий сон, так
что я внезапно оказывался бодрым как огурчик и с огромной эрекцией или с рукой, шарящей по
собственному горлу в поисках места, где оно перерезано. Визгунья Анни была живым
аргументом в пользу того, что не стоило позволять проституткам занимать этаж прямо над
нами.
Она даже могла отвлечь отца от его горя, когда он вернулся из Франции.
- Господи Иисусе! - говорил он и отправлялся поцеловать каждого из нас, убедиться,
что все мы в безопасности.
Только Фрейд мог спокойно спать в такие моменты.
- Фрейд разберется, - говорил Фрэнк, - его-то уж не надуешь фальшивыми оргазмами.
Фрэнк считал себя очень умным, часто повторяя это замечание, так как, разумеется, имел
в виду другого Фрейда, а не нашего слепого хозяина.
Визгунья Анни могла иногда надуть даже медведицу Сюзи, которая ворчала:
- Господи, этот-то у нее точно настоящий. Или еще хуже, Сюзи иногда принимала
фальшивый оргазм за возможный крик о помощи.
- Господи боже мой, это уж точно никто не кончает! - ревела Сюзи, напоминая мне
Ронду Рей. - Это точно кто-то умирает!
И она с ревом неслась по коридору второго этажа, распахивала дверь комнаты Визгуньи
Анни и набрасывалась со своими ужасными когтями на ходившую ходуном кровать - отчего
партнер Визгуньи Анни или пускался наутек, или падал в обморок, или застывал ледяным
изваянием. А Визгунья Анни спокойно говорила:
- Нет-нет, Сюзи, все в порядке. Он добрый малый.
К этому времени приводить клиента (по меньшей мере парализованного от страха) в
чувство могло быть уже поздно.
- Это уж настоящее преступление, - обычно говорила Фрэнни. - Только парень
собрался кончить, как в комнату врывается медведь и начинает его мять.
- На самом деле, милочка, - говорила ей Сюзи, - некоторые из них именно в этот
момент и кончают.
Неужели и вправду некоторые клиенты "Гастхауза Фрейд" кончали только тогда, когда на
них нападал медведь? Но мы были слишком молоды; кое-каких вещей об этом злополучном
месте мы так и не узнали. Подобно вампирам всех наших прошлых Хэллоуинов, клиенты
"Гастхауза" никогда не будут для нас до конца реальными. По крайней мере, не проститутки,
не их клиенты и не радикалы.
Старина Биллиг (радикал) приходил раньше всех. Как и Айова Боб, он говорил, что
слишком стар, чтобы тратить остаток своей жизни на сон. Он приходил так рано, что иногда
сталкивался в дверях с последней уходившей проституткой. Это была неизменно Визгунья
Анни, которая работала усерднее остальных, чтобы спасти себя и свою черную дочку.
Медведица Сюзи в ранние утренние часы спала. После рассвета проблем у проституток
почти не было, словно свет обеспечивал людям безопасность, если не всегда чистую совесть, а
радикалы никогда не начинали свои перебранки раньше позднего утра. Большинство радикалов
любило подольше поспать. Весь день они писали свои манифесты и делали угрожающие
телефонные звонки. "За отсутствием достойного врага", как говаривал отец, они начинали
досаждать друг другу. Отец, в конце концов, был капиталист. Кому еще придет в голову мысль
о превосходном отеле? Кто, кроме капиталиста и по своей сущности противника "раскачивания
лодки", захочет жить в отеле, управлять непроизводительным предприятием, продавать сон, а
не результат труда, продукт, являющийся по меньшей мере отдыхом, если не развлечением?
Мой отец считал радикалов еще более нелепыми, чем проститутки. Думаю, после смерти
матери он был особенно восприимчив к помутнениям похоти и одиночества; возможно, он даже
был благодарен за "бизнес", как проститутки называли свою работу.
Преобразователи мира, идеалисты, взявшиеся искоренять недостатки человеческой
натуры, вызывали у него меньше симпатии. Сейчас это меня удивляет, поскольку я вижу отца
тоже идеалистом, хоть и другого сорта, но, конечно, отец был более склонен пережить любые
недостатки, чем их искоренить. То, что отец так и не выучил немецкого, дополнительно
отдаляло его от радикалов; в сравнении с ними проститутки разговаривали по-английски
лучше.
Радикал Старина Биллиг знал по-английски одну фразу. Он любил пощекотать Лилли или
дать ей леденец, нежно приговаривая: "Янки гоу хоум" .
- Он милый старый пердун, - говорила Фрэнни.
Фрэнк пытался научить Старину Биллига еще одной английской фразе, которая, по
мнению Фрэнка, должна была ему понравиться.
- Империалистическая собака, - говорил Фрэнк, но Биллиг безнадежно путал это с
"фашистской свиньей", и результат всегда получался очень странным.
Из радикалов лучше всех говорила по-английски женщина, носившая подпольную кличку
Фельгебурт. Это Фрэнк первым объяснил мне, что Fehlgeburt по-немецки означает
"выкидыш".
- Как-как, Фрэнк, "выигрыш"? - переспросила Фрэнни.
- Нет, - говорил Фрэнк. - Выкидыш - ну, выкидыш ребенка.
Фройляйн Фельгебурт, как ее звали - мисс Выкидыш для нас, детей, - никогда не была
беременной, и значит, у нее никогда не случалось и выкидыша; она была студенткой
университета, а подпольную кличку "Выкидыш" получила потому, что единственная кроме нее
женщина в штате Симпозиума по восточно-западным отношениям имела подпольную кличку
"Беременная". И прежде та действительно была беременной. Фройляйн Швангер (Schwanger
по-немецки означает "беременная"), женщина средних лет примерно одного возраста с моим
отцом, прославилась в радикальных кругах Вены благодаря своей последней беременности.
Она написала о ней целую книгу и продолжение - об аборте. Едва забеременев, она стала
носить на груди крупную ярко-красную надпись "беременная" - "SCHWANGER!" - под
которой буквы того же размера вопрошали: "НЕ ТЫ ЛИ ОТЕЦ?". Из этого получилась
великолепная обложка для книги, а весь свой гонорар Швангер передала различным
радикальным кружкам. Ее последующий аборт и книга о нем вызвали ожесточенную полемику;
Швангер и сейчас, произнося речь, могла собрать целую толпу и каждый раз исправно
жертвовала собранные средства на правое дело. Ее книга об аборте была издана в 1955 году,
одновременно с окончанием оккупации, и сделала избавление от нежелательного ребенка
символом освобождения Австрии от оккупационных властей. "Отец, - писала Швангер, - мог
быть русским, американцем, англичанином или французом; по крайней мере, для моего тела и
для моего образа мышления он был нежелательным иностранцем".
Швангер была очень близка с медведицей Сюзи: эта парочка любила подискутировать о
различных теориях изнасилования. Но Швангер подружилась и с моим отцом; после смерти
матери она сумела хотя бы немного его утешить - не потому, что "между ними что-то было"
(как обычно говорят), а потому что ее спокойный, ровно модулированный голос больше всех
других голосов "Гастхауза Фрейд" напоминал речь моей матери. Как и моя мать, она умела
мягко убеждать. "Я просто реалистка", - любила она говорить с невинным видом, хотя ее
мечты о том, чтобы все стереть и начать с нуля, были такими же пылкими, как огненные мечты
любого радикала.
Несколько раз в день Швангер брала нас, детей, с собой выпить кофе с корицей и
взбитыми сливками в кафе "Европа" на Кернтнерштрассе или в кафе "Моцарт" на
Альбертинаплац, оба - сразу за Оперой.
- Если вы не знаете, - сказал однажды Фрэнк и потом повторял это снова и снова, -
"Третьего человека" снимали в кафе "Моцарт".
Для Швангер это был пустой звук; от стука пишущих машинок и жара дебатов ее могли
отвлечь лишь взбитые сливки, манил ее только покой кофейни.
- Единственное приличное изобретение нашего общества; жаль, что и с кофейнями
придется покончить, - говорила Швангер Фрэнку, Фрэнни, Лилли и мне. - Пейте, милые,
пейте.
Когда ты хочешь взбитых сливок, ты спрашиваешь Schlagobers, и если для радикалов
Швангер означало "беременная", то для нас, детей, она означала попросту "шлагоберс". Она
была нашей мамашей-радикалкой со слабостью к взбитым сливкам; мы по-настоящему ее
полюбили.
Юная фройляйн Фельгебурт, специализировавшаяся в университете по американской
литературе, обожала Швангер. Мы считали, что она гордится своей подпольной кличкой
"Выкидыш", нам так казалось, возможно, потому, что мы считали, будто Fehlgeburt
по-немецки означает также и "аборт". Я уверен, что это не так, но, по крайней мере, в словаре
Фрэнка аборт и выкидыш обозначались одним словом - Fehlgeburt, что прекрасно
символизировало нашу отделенность от радикалов, нашу безнадежную неспособность
когда-либо их понять. В основе любого неправильного понимания лежит языковая ошибка. Мы
никогда не понимали на самом деле, что же из себя представляют эти две женщины -
несгибаемая и похожая на мать Швангер, отдающая силы (и деньги) делу, которое нас, детей,
поражало своей бессмысленностью, но умеющая успокоить нас добрым и логичнейшим
голосом, а также "шлагоберсами"; и похожая на бродяжку, заикающаяся, стеснительная
студентка-филолог мисс Выкидыш, которая читала Лилли вслух (не для того, чтобы утешить
лишившегося матери ребенка, а чтобы улучшить свой английский). Она читала так хорошо, что
почти всегда мы с Фрэнни и Фрэнком тоже прислушивались к ее чтению. Фельгебурт любила
читать нам в комнате Фрэнка, так что казалось, что портновский манекен тоже ее слушает.
Именно от фройляйн Фельгебурт в "Гастхаузе Фрейд" - когда наш отец был во
Франции, когда из холодного моря (в месте, отмеченном бакеном-Грустецом) вытаскивали
нашу мать и Эгга - мы впервые услышали полностью "Великого Гэтсби"; именно его финал,
прочитанный мисс Выкидыш с напевным австрийским акцентом, по-настоящему подействовал
на Лилли.
- Гэтсби верил в зеленый огонек, в свет неимоверного будущего счастья, которое
отодвигается с каждым годом. Пусть оно ускользнуло сегодня, не беда, - взволнованно читала
Фельгебурт, - завтра мы побежим еще быстрее, еще дальше станем протягивать руки!.. -
читала мисс Выкидыш. - И в одно прекрасное утро... - Фельгебурт сделала паузу; в ее
напоминающих блюдца глазах, казалось, вспыхивал зеленый огонек, который видит Гэтсби, а
может быть, и неимоверное будущее тоже.
- Что? - спросила Лилли, затаив дыхание, и в смешной комнате Фрэнка прозвучал
слабый отзвук Эгга.
- Так мы и пытаемся плыть вперед, - закончила Фельгебурт, - борясь с течением, а
оно все сносит и сносит наши суденышки обратно в прошлое.
- А дальше? - спросил Фрэнк. - Это все? Он зажмурился, его глаза плотно закрыты.
- Конечно, это все, Фрэнк, - сказала Фрэнни, - неужели ты не можешь понять, что это
конец?
Фельгебурт выглядела обескровленной, ее детское лицо по-взрослому печально
нахмурилось, прядь вялых светлых волос нервно завернулась вокруг ее аккуратного розового
ушка. И тут Лилли разрыдалась, и мы никак не могли ее остановить. Дело было в середине дня,
никто из проституток еще не явился, но когда Лилли начала плакать, Сюзи решила, что
Визгунья Анни изображает фальшивый оргазм в неположенной комнате. Сюзи ворвалась к нам,
опрокинув манекен, и фройляйн Фельгебурт испуганно вскрикнула. Но даже это вторжение не
могло остановить Лилли. Рыдания будто застряли у нее в горле, ее горе было таково, что,
кажется, сейчас ее задушит, и мы не могли поверить, что такое маленькое тельце способно
родить такую дрожь, организовать столько звуков. Конечно, мы все думали, что ее так тронула
не сама книга, а кусочек насчет течения, которое "сносит и сносит наши суденышки обратно в
прошлое"; это наше прошлое так тронуло ее, считали мы, это мать, это Эгг и то, что мы
никогда не сможем их забыть. Но когда мы худо-бедно ее успокоили, Лилли заявила, что
плачет об отце.
- Папа - Гэтсби, - рыдала она. - Это он! Я точно знаю!
Мы все разом накинулись на нее.
- Лилли, - сказал Фрэнк, - не поддавайся этой штуке насчет "неимоверного будущего
счастья". Это совсем не то, что имел в виду Айова Боб, когда говорил, что отец живет в
будущем.
- Это совсем другое будущее, - сказал я.
- Лилли, - сказала Фрэнни. - Что такое "зеленый огонек", Лилли? Я хочу сказать, для
отца. Где его зеленый огонек, Лилли?
- Видишь ли, - сказал Фрэнк так, будто ему все наскучило, - Гэтсби покорен идеей
быть влюбленным в Дейзи; это даже уже не Дейзи - та, в кого он влюблен, он уже влюблен не
в нее. А у отца нет Дейзи, - сказал Фрэнк и слегка поперхнулся, потому что, возможно, только
тут понял, что у отца и жены тоже больше нет.
Но Лилли сказала:
- Это человек в белом смокинге, это отец, он - Гэтсби. "Пусть оно ускользнуло сегодня,
не беда", - процитировала Лилли. - Разве вы не видите? - взвизгнула она. - Оно будет
всегда, и оно будет ускользать каждый раз. Оно никогда не дастся нам в руки, - сказала
Лилли. - И отец никогда не остановится, - сказала она. - Он так и будет идти за ним, а оно
всегда будет ускользать от него. Черт бы все это побрал! - крикнула она и топнула своей
маленькой ножкой. - Черт побери! Черт побери! - взвыла Лилли и продолжала неудержимо
завывать наподобие Визгуньи Анни - которая могла подделать только оргазм, а Лилли, как мы
внезапно поняли, могла подделать саму смерть. Ее горе было настолько ощутимо, что даже
Сюзи, подумал я, не сдержится, снимет свою медвежью голову и выкажет какое-то
человеческое участие; но Сюзи пересекла комнату Фрэнка на чисто медвежий лад и косолапо
вывалилась в коридор, предоставив нам разбираться со страданием Лилли самостоятельно.
Лиллин Weltschmerz, как называл это Фрэнк.
- У остальных у нас - страдание, - говорил Фрэнк. - У остальных у нас горе, мы,
остальные, просто страдаем. Но Лилли, - говорил Фрэнк, - у Лилли настоящее Weltschmerz.
Это нельзя перевести, как "мировая скорбь", - наставлял нас Фрэнк, - это слишком мягко для
того, что мы видим у Лилли. Лиллин Weltschmerz - это скорее "мировая боль", - говорил
Фрэнк. - В буквальном переводе Welt означает "мир", а боль - это то, что на самом деле
означает Schmerz: боль, настоящая мука. В случае Лилли мы имеем дело с "мировой
болью", - гордо заключал Фрэнк.
- Прямо грустец какой-то, да, Фрэнк? - спросила Фрэнни.
- Что-то вроде, - холодно согласился Фрэнк.
Фрэнк не дружил с Грустецом - больше не дружил. Собственно, смерть матери и Эгга с
Грустецом на коленях и то, как всплыл Грустец из морской пучины, чтобы обозначить их
могилу, убедили Фрэнка отказаться от поисков правильной позы для мертвецов; Фрэнк
забросил таксидермию в любых ее формах. Он отверг все, что обещало воскресение из
мертвых.
- Включая религию, - говорил Фрэнк.
Согласно Фрэнку, религия - это просто очередная разновидность таксидермии. В
результате шутки, которую с ним сыграл Грустец, Фрэнк твердо отказался от любой
разновидности веры. Он превратился в еще большего фаталиста, чем Айова Боб, он стал еще
более неверующим, чем я или Фрэнни, почти воинствующим атеистом. Фрэнк верил только в
судьбу, в произвольное счастье, в произвольный рок, в случайный фарс или случайную печаль.
Он превратился в проповедника, выступающего против всего, что пытаются продать: от
политики до морали. Фрэнк был в вечной оппозиции всему на свете. В его понимании это и
означает "оппозиционные силы".
- Но чему на самом деле противостоят эти "оппозиционные силы"? - спросит его
однажды Фрэнни.
- Просто возражай любому пророчеству, - посоветовал Фрэнк. - Если кто-нибудь за
что-нибудь - будь против. Если кто-нибудь против чего-нибудь - будь за. Если ты села на
самолет и он не разбился, значит, ты села на нужный самолет, - сказал Фрэнк. - И это все,
что имеет значение.
Другими словами, Фрэнк "отдалился". После того как ушли мать и Эгг, Фрэнк ушел еще
дальше, ушел куда-то и навсегда; он ушел в религию, еще более лишенную серьезности, чем
любая известная религия; он присоединился к своего рода секте, отрицающей все на свете.
- А может быть, Фрэнк ее и основал, - скажет однажды Лилли, имея в виду нигилизм,
имея в виду анархию, имея в виду тривиальную глупость и счастье перед лицом рока, имея в
виду депрессию, которая приходит регулярно, как ночь, даже в самые счастливые и беспечные
дни. Фрэнк верил в "бабах!". Он верил в сюрпризы. Он вечно то атаковал, то отступал и вечно
щурился на поток света, вдруг озаривший заваленную трупами пустошь, которая только что
была скрыта тьмой.
- Он просто свихнулся, - скажет Лилли. А Лилли знает, что это такое.
Лилли свихнулась тоже. Она, похоже, восприняла смерть матери и Эгга как личное
наказание за какой-то свой скрытый порок, а потому пришла к выводу, что ей надо измениться.
Помимо прочего, она решила вырасти.
- Хотя бы немножко, - сказала она с угрюмой решимостью.
Фрэнни и меня это очень обеспокоило. Само понятие роста казалось нам несовместимым
с Лилли, и та энергия, с которой Лилли, как нам почудилось, ухватилась за идею вырасти, нас
пугала.
- Я тоже хотел бы измениться, - сказал я Фрэнни. - Но Лилли... не знаю. Лилли - это
просто Лилли.
- Кто ж этого не знает, - заметила Фрэнни.
- Сама Лилли, - возразил я.
- Именно, - согласилась Фрэнни. - И как же ты думаешь измениться? Ты знаешь
что-то лучше, чем просто вырасти?
- Нет, лучше не знаю, - согласился я.
Я был простым реалистом в семье больших и маленьких мечтателей. Я знал, что я не могу
вырасти. Знал, что никогда по-настоящему не повзрослею; знал, что мое детс
...Закладка в соц.сетях
