Жанр: Электронное издание
Irvinjo5
...гда был в
хорошей форме. Запыхался я лишь малость, что да, то да, а вот вину чувствовал огромнейшую
- хотя дело не могло быть только во мне; я не мог быть единственной причиной, по которой
Фельгебурт решила не пройти мимо раскрытого окна. И не было никаких свидетельств того,
как мне сказали позже, что она успела сделать что-то особенное после моего ухода. Возможно,
она еще немного почитала "Моби Дик", потому что полицейские были очень внимательны и
даже нашли то место, которое она отметила, закончив читать. А я, конечно, знал, что место, на
котором она перестала читать мне, отмечено не было; похоже, она перечитала весь этот кусок,
прежде чем прибегла к "политике открытых окон". В ее случае это был маленький аккуратный
пистолет, о существовании которого я и не подозревал. Ее последнее письмо было простым и
ни к кому конкретно не обращено, но я знал, что оно предназначено для меня.
В ту ночь, когда ты видел Швангер, ты не видел меня. У меня тоже был пистолет! "Так
мы и пытаемся плыть вперед..."
Фельгебурт завершила письмо любимым окончанием Лилли.
Мне больше не довелось увидеть Фельгебурт. Я ждал Фрэнка в коридоре за ее дверью.
Фрэнк был не в такой хорошей форме, как я, поэтому мне пришлось подождать, пока он
доберется до дверей дома Фельгебурт. У ее комнаты был отдельный выход на черную
лестницу, которой люди из старых квартир пользовались, только когда выносили мусор или
отходы. Наверно, они решили, что это пахнет мусорный бак. Мы с Фрэнком даже не стали
открывать дверь. Запах и снаружи был достаточно сильным - сильнее, чем та вонь, которую
издавал в свое время Грустец.
- Я же говорил. Всем вам говорил, - сказал отец. - Мы переживаем поворотный
момент. Готовы мы к этому?
Мы видели, что на самом деле он не знает, что делать.
Фрэнк вернул в Нью-Йорк Лиллин контракт. Он сказал, что как ее "агент" не может
принять предложения настолько расплывчатого, когда налицо все признаки явного гения -
"расцветающего гения", добавил Фрэнк, хотя сам он "Попытки подрасти" не читал; пока не
читал. Фрэнк указывал на то, что Лилли всего только восемнадцать лет, - "значит, сколько же
всего она еще сделает!" Как выразился Фрэнк, любой издатель хорошо заработает, если войдет
в то исполинских размеров здание, которое предстоит выстроить Лилли-писателю, еще на
первом этаже.
Фрэнк затребовал пятнадцать тысяч долларов - и еще пятнадцать тысяч на рекламный
бюджет. "Пусть экономические вопросы не станут препятствием на пути к нашему
плодотворному сотрудничеству", - так завершил свое письмо Фрэнк.
- Если уж мы знаем, что Фельгебурт мертва, - резонно заметила Лилли, - то и
радикалы тоже скоро узнают.
- Там достаточно принюхаться, - сказал Фрэнк; я предпочел промолчать.
- Я почти нашел покупателя, - сказал Фрейд.
- Кто-то хочет купить отель? - не поверила Фрэнни.
- Они хотят сделать из него офисное здание, - сказал Фрейд.
- Но Фельгебурт мертва, - сказал отец, - теперь мы просто обязаны сообщить в
полицию. Рассказать им все.
- Расскажи им сегодня вечером, - сказал Фрэнк.
- Расскажи американцам, - сказал Фрейд, - и сделай это завтра. Сегодня вечером
скажи проституткам.
- Да, предупредим проституток сегодня вечером, - согласился отец.
- Тогда утром, рано, - сказал Фрэнк, - мы пойдем в консульство или посольство. Куда
нам идти?
Я понял, что не знаю, чем занимается консульство, а чем - посольство. Отец,
оказывается, тоже не знал.
- Ну что же, в конце концов, нас много, - смущенно сказал отец. - Кто-то пойдет и
расскажет все в консульстве, а кто-то пойдет к послу.
Мне стало ясно, как мало мы приобрели, живя за границей: мы даже не знали, в одном
здании находятся консульство и посольство или же в разных; все, что мы знали, так это то, что
посольство и консульство могут оказаться одним и тем же учреждением. И тогда мне стало
ясно, что семь лет назад случилось с отцом: он утратил тот порыв, который, должно быть,
ощущал в ту ночь, когда повел мать на прогулку в Элиот-парк и ослепил ее своим проектом
преобразования Томпсоновской семинарии для девиц в отель. Сначала он утратил Эрла,
обеспечившего ему образование. Лишившись Айовы Боба, он вместе с ним лишился и его
инстинктов. Айова Боб был приучен бросаться на ускользающий мяч - очень ценный
инстинкт, особенно в гостиничном бизнесе. А теперь я мог увидеть, чего стоили ему Грустец и
вызванные тем грустные события.
- Его шариков, - скажет позже Фрэнни.
- Он играл с неполной колодой карт, - скажет Фрэнк.
- Все будет хорошо, пап, - сказала ему в тот полдень в бывшем "Гастхаузе Фрейд"
растроганная Фрэнни.
- Конечно, папа, - сказал Фрэнк. - Дома мы будем свободны!
- Я буду зарабатывать миллионы, папа, - сказала Лилли.
- Давай прогуляемся, папа, - предложил я ему.
- А кто скажет проституткам? - озадаченно спросил он.
- Скажи одной - и ты скажешь всем, - заметила Фрэнни.
- Нет, - возразил Фрейд. - Иногда они бывают очень скрытными. Я скажу Бабетте, -
сказал Фрейд.
Бабетта ходила у Фрейда в любимчиках.
- Я скажу Старине Биллиг, - предложила медведица Сюзи.
- Я скажу Визгунье Анни, - сказал отец; он казался совершенно ошеломленным.
Никто не вызвался ничего говорить Иоланте, так что я сказал, что сообщу ей сам. Фрэнни
взглянула на меня, но я сумел отвести взгляд. Я заметил, что Фрэнк сосредоточился на
портновском манекене; он хотел получить от него какие-то определенные сигналы. Лилли
направилась в свою комнату; она выглядит такой маленькой, подумал я, - но конечно, она
ведь и была такой маленькой. Она, должно быть, пошла в свою комнату, чтобы попробовать
подрасти еще - писать и писать. В тот день, когда мы совещались всей семьей во втором отеле
"Нью-Гэмпшир", Лилли была по-прежнему такой маленькой, что отец, кажется, забыл, что ей
уже восемнадцать; временами он поднимал ее, и сажал к себе на колени, и играл с ее
хвостиками. Лилли не возражала; единственный, на ее взгляд, плюс того, что она такая
маленькая, сказала она мне, так это что отец обращается с ней, как будто она еще ребенок.
- Наш автор-дитя, - как Фрэнк, агент, будет часто ее называть.
- Давай пройдемся, папа, - сказал я снова.
Я не был уверен, что он услышал меня в первый раз.
Мы пересекли фойе; кто-то перевернул пепельницу на продавленный диванчик, стоявший
напротив регистрационной стойки, и я понял, что сегодня Сюзина очередь убираться. Сюзи с
готовностью бралась за дело, но она была неряха; когда подходила очередь Сюзи убирать фойе,
оно выглядело черт знает как.
Фрэнни стояла у подножия лестницы, уставившись наверх. Я не мог вспомнить, когда она
в последний раз переодевалась, но она внезапно показалась мне необыкновенно нарядной. На
ней было платье. Фрэнни не относилась к тем людям, которые постоянно носят футболки и
джинсы, она любила свободные юбки и блузки, но платья она не очень-то жаловала, а тут на
ней было симпатичное темно-зеленое платье с узкими бретельками.
- Уже осень, - сказал я ей. - Это летнее платье. Ты замерзнешь.
- Я не собираюсь выходить, - сказала она, не отрывая взгляда от лестницы.
Я посмотрел на ее голые плечи, и мне самому стало холодно. День уже близился к концу,
но мы оба знали, что Эрнст не сдавал ключей; он все еще работал, на пятом этаже. Фрэнни
начала подниматься по лестнице.
- Я только усыплю его подозрения, - сказала она, не оборачиваясь ни ко мне, ни к
отцу. - Не беспокойтесь, я не проговорюсь, что мы знаем. Разыграю дурочку, просто
попробую выведать, что знает он, - сказала она.
- Он настоящий хищник, Фрэнни, - сказал я ей.
- Я знаю, - сказала она, - а ты слишком много обо мне думаешь.
Я вывел отца на Крюгерштрассе. Для проституток было еще рано, но рабочий день давно
уже кончился, служащие разъехались по своим квартиркам в тихих-мирных пригородах, и
только элегантно одетые люди, убивая время перед ужином или оперой, прохаживались по
улице.
Мы прошлись по Кернтнерштрассе до Грабена и отдали должное собору Святого
Стефана. Вышли к Новому рынку и осмотрели обнаженные скульптуры у фонтана Доннера. Я
сообразил, что отец ничего не знает об этом фонтане, и рассказал краткую историю
репрессивных мер Марии Терезии. Он, казалось, искренне заинтересовался. Мы прошли мимо
ярко-алого с золотом входа в отель "Амбассадор" со стороны Нового рынка; отец старался не
глядеть в сторону "Амбассадора", а может быть, просто вместо этого наблюдал за тем, как
голуби гадят в фонтан. Мы продолжали идти. Скоро уже начнет смеркаться. Когда мы
проходили мимо кафе "Моцарт", отец сказал:
- А выглядит очень мило. Намного симпатичней, чем кафе "Моватт".
- Да, - согласился я, пытаясь скрыть удивление, что он никогда здесь не был.
- Надо его запомнить, чтобы как-нибудь зайти сюда, - сказал он.
Я старался как-нибудь изменить наш маршрут, но когда небо начало темнеть, мы все
равно подошли к отелю "Захер", и как раз в этот момент в кафе "Захер" включили свет. Мы
остановились, чтобы посмотреть, как они осветили кафе; думаю, это самое прекрасное кафе в
мире. "In den ganzen Welt", - сказал бы Фрэнк.
- Давай зайдем сюда выпьем, - предложил отец, и мы зашли внутрь.
Меня несколько беспокоило то, как он был одет. Сам я выглядел вполне нормально; я
всегда так выгляжу - нормально. Но отец внезапно показался мне слегка потрепанным. Его
брюки так давно не видели утюга, что вздулись пузырями, стали мешковатыми и похожими на
печные трубы; в Вене он похудел. Домашней пищи больше не было, и от этого он слегка
похудел, и даже длинноватый ремень не помогал - собственно, как я заметил, это был ремень
Фрэнка; отец просто его одолжил. На нем была сильно выцветшая, но вполне приличная
рубашка в серую с белым полоску, и я узнал в ней мою рубашку, которую носил, пока она не
стала мне мала в результате занятий со штангой; теперь она мне не подходила, но была вполне
приличной, только вот изрядно выцветшей и помятой. К тому же рубашка была в полоску, а
пиджак на отце - в клеточку. Хорошо еще, что отец никогда не надевал галстуков; меня
передернуло от одной мысли, какие галстуки он бы носил. Я впервые заметил, как мой отец
выглядит на самом деле, и с удивлением констатировал, что никто в кафе "Захер" не смотрит
на нас с раздражением. Он выглядел как очень эксцентричный миллионер; он выглядел как
самый богатый человек в мире, которому, однако, на все наплевать. С этой его крайне
респектабельной смесью щедрости и незадачливости он мог надеть что угодно и все равно
выглядел бы так, будто у него в кармане лежит миллион долларов, даже если этот карман
дырявый. В кафе "Захер" сидело много хорошо одетых и состоятельных людей, но, когда
вошли мы, они посмотрели на отца с душераздирающей завистью. Думаю, что отец заметил
это, хотя он очень мало что замечал в реальном мире; и определенно был очень наивен в
отношении того, как на него смотрели женщины. В кафе "Захер" сидели люди, которые
потратили больше часа на то, чтобы одеться, а мой отец, проживя в Вене семь лет, потратил на
покупку одежды в общей сложности не более пятнадцати минут. Он носил то, что ему купила
моя мать, и то, что позаимствовал у меня и Фрэнка.
- Добрый вечер, мистер Берри, - поздоровался с ним бармен, и я понял, что отец
постоянно заходит сюда.
- Guten Abend, - ответил отец.
Это была большая часть его познаний в немецком языке. Еще он мог сказать "Bitte",
"Danke" и "Auf Wiedersehen". А еще он очень выразительно кланялся.
Я заказал пива, а отец заказал "как обычно". "Обычным" для него был какой-то жуткий
напиток на основе виски или рома, больше похожий, правда, на сливочный пломбир с
фруктами. Пил отец немного: отхлебывал по чуть-чуть, а затем часами болтал оставшееся в
бокале. Он приходил сюда отнюдь не затем, чтобы выпить.
Сюда заходили первые щеголи Вены, а постояльцы отеля "Захер" строили здесь в кафе
планы и поджидали компаньонов на ужин. Конечно, бармен не знал, что мой отец живет в
ужасном отеле "Нью-Гэмпшир" всего лишь в нескольких минутах неторопливой ходьбы
отсюда. Интересно, задумался я, что бармен думает о том, откуда мой отец. Наверное, с яхты;
по крайней мере, из "Бристоля", или "Амбассадора", или "Империала". И я понял, что отцу
даже не надо белого смокинга, чтобы соответствовать образу.
- Ну, - сказал мне тихо отец в кафе "Захер". - Ну, Джон, я - неудачник. Я всех вас
погубил.
- Ничего подобного, - сказал я ему.
- Теперь обратно на свободную землю, - сказал отец, помешав тошнотворный напиток
указательным пальцем, и облизал палец. - И больше никаких отелей, - сказал он мягко. - Я
найду себе работу.
Он сказал это так, как люди говорят о том, что им требуется операция. Мне больно было
смотреть, как реальность ломает его.
- А вы, ребята, должны будете пойти в школу, - сказал он. - В колледж, - добавил он
мечтательно.
Я напомнил ему, что мы все уже были в школе и колледже. Фрэнк, и Фрэнни, и я уже
закончили университет; и зачем Лилли кончать курс американской литературы, когда она уже
закончила свой роман?
- О, - сказал он, - тогда нам всем, выходит, надо будет искать работу.
- Это точно, - сказал я.
Он посмотрел на меня и улыбнулся; склонился над столом и поцеловал меня в щеку. Он
выглядел так безупречно, что никто из сидящих в зале даже на мгновение не заподозрил, будто
я - молодой любовник мужчины средних лет. Это был отцовский поцелуй, и они посмотрели
на отца с еще большей завистью, чем когда он только вошел в зал.
Он целую вечность играл со своим бокалом. Я успел заказать еще два пива. Он был
поглощен кафе "Захер", он смотрел на "Захер" в последний раз; конечно, он воображал, будто
это кафе принадлежит ему и что он живет здесь.
- Твоей матери, - сказал он, - все это понравилось бы.
Он сделал неопределенный жест рукой, затем уронил ее на колено.
"Что "все" ей бы понравилось?" - подивился я. Отель "Захер" и кафе "Захер" - о, да.
Но что еще ей бы понравилось? Ее сын Фрэнк, который отрастил бороду и пытается
расшифровать послания своей матери с того света при помощи портновского манекена? Ее
младшая дочь, которая пытается подрасти? Ее старшая дочь, пытающаяся выведать все, что
знает порнограф? А я? Сын, который следит за языком, но больше всего на свете хочет
переспать со своей сестрой. И Фрэнни тоже этого хочет! Именно потому она, конечно, и пошла
к Эрнсту. Отец не мог знать, почему я заплакал, но он сказал самые правильные слова:
- Так уж плохо не будет, - успокаивал он меня. - Человеческая натура очень здорово
устроена - приучается ко всему, - сказал мне отец. - Если мы не становимся сильнее от
того, что потеряли, или от того, что нам чего-то не хватает, или от того, что мы хотим что-то, но
не можем получить, - сказал отец, - то мы никогда не сможем стать достаточно сильными,
правда? А что еще делает нас сильными? - спросил отец.
Все в кафе "Захер" наблюдали, как я плачу, а отец меня успокаивает. Вот почему,
наверно, это кафе лучшее в мире: здесь есть что-то, не позволяющее никому испытывать
самодовольство при виде чужого несчастья.
Отец обнял меня за плечи, и мне стало легче.
- Покойной ночи, мистер Берри, - сказал бармен.
- Auf Wiedersehen, - сказал отец: он знал, что больше никогда сюда не вернется.
На улице все изменилось. Было темно. Была осень. Первый же человек, который
поспешно прошел мимо нас, был одет в черные брюки, черные модельные туфли и белый
смокинг.
Отец не заметил человека в белом смокинге, но мне было не по себе от этого
предзнаменования, от этого напоминания; человек в белом смокинге был одет для оперы. Он,
должно быть, спешил, чтобы не опоздать на спектакль. Наступил, как предупреждала
Фельгебурт, "осенний сезон". Сама погода дышала иначе.
Сезон 1964 года в Нью-Йоркской "Метрополитен-опера" открывался "Лючией ди
Ламмермур" Доницетти. Я прочел об этом в одной из оперных книг Фрэнка, но он сомневался,
чтобы "Лючией" могли открывать сезон в Вене; скорее, сказал Фрэнк, для открытия подобрали
бы что-нибудь более венское - "их обожаемого Штрауса, их любимого Моцарта, даже этого
боша, Вагнера". А я понятия не имел, когда в том году открыли оперный сезон - в тот же
вечер, когда мы с отцом видели человека в белом смокинге, или раньше. Ясно было одно: опера
уже открылась.
- Родную "Лючию", по-итальянски, образца тысяча восемьсот тридцать пятого года,
впервые поставили в Вене в тысяча восемьсот тридцать седьмом, - рассказывал мне Фрэнк. -
И потом, конечно, сто раз возобновляли. Пожалуй, самой примечательной, - добавил
Фрэнк, - была постановка с Аделиной Патти в главной роли, а особенно тот вечер, когда у нее
вспыхнуло платье, - как раз когда она начала петь безумную сцену.
- Что значит "безумная сцена", Фрэнк? - спросил я его.
- Это надо было видеть, чтобы поверить, - ответил Фрэнк, - но даже и тогда поверить
было трудно. В общем, платье Аделины Патти вспыхнуло как раз в тот момент, когда она
начала петь безумную сцену. В те дни сцена освещалась газовыми фонарями, и она, очевидно,
слишком близко подошла к одному из них. И ты знаешь, что сделала великая Аделина
Патти? - спросил меня Фрэнк.
- Нет, - признался я.
- Она сорвала с себя горящее платье и продолжала петь, - сказал Фрэнк. - В Вене, -
добавил он. - Вот ведь времечко было.
В одной из оперных книг Фрэнка я прочитал, что с "Лючией" Аделины Патти вечно было
все не слава богу. Например, в Будапеште во время безумной сцены кто-то свалился в партер с
галерки, прямо на женщину, и в общей панике прозвучал крик: "Пожар!". Но великая Аделина
Патти воскликнула: "Никакого пожара!" - и продолжала петь. А в Сан-Франциско какой-то
псих бросил на сцену бомбу, и опять бесстрашная Аделина Патти вернула аудиторию на свои
места. И это несмотря на то, что бомба взорвалась!
- Маленькая бомба, - уверял меня Фрэнк.
Но та бомба, которая на наших с Фрэнком глазах поехала к опере между Арбайтером и
Эрнстом, не была маленькой; эта бомба была тяжелой, как Грустец; эта бомба была большой,
как медведь. И едва ли в тот вечер, когда мы с отцом сказали auf Wiedersehen кафе "Захер", в
Венской опере давали "Лючию" Доницетти. Но я предпочитаю думать, что это была "Лючия"
- по моим личным причинам. Именно в этой опере уйма Schlagobers и крови (даже Фрэнк
согласен) и еще эта дикая история о брате, который свел свою сестру с ума, а потом в могилу,
заставив ее выйти за нелюбимого человека... ну, сами видите, почему именно этот вариант
Schlagobers и крови казался мне наиболее подходящим.
- Все так называемые серьезные оперы - кровь и Schlagobers, - сказал мне Фрэнк.
Может быть, и так, не знаю, все-таки я недостаточно разбираюсь в опере; но мне кажется,
что именно "Лючии ди Ламмермур" полагалось бы идти в Венской опере в тот вечер, когда мы
с отцом вернулись в отель "Нью-Гэмпшир" из отеля "Захер".
- На самом деле совершенно не важно, какая именно это была опера, - всегда говорит
Фрэнк, но я предпочитаю думать, что это была именно "Лючия". Мне нравится думать, что
когда мы с отцом вернулись в отель "Нью-Гэмпшир", знаменитая безумная сцена еще не
началась. В фойе сидела медведица Сюзи - без своей медвежьей головы! Она плакала. Отец
прошел прямо мимо Сюзи, не обратив ни малейшего внимания на то, как она расстроена, и на
то, что она не в образе! Но мой отец привык к несчастным медведям.
Он пошел прямо наверх. Он собирался рассказать Визгунье Анни плохие новости о
радикалах, плохие новости об отеле "Нью-Гэмпшир".
- Возможно, она с клиентом или на улице, - сказал я отцу, но тот ответил, что подождет
ее возле ее комнаты.
Я присел рядом с Сюзи.
- Она все еще с ним, - всхлипнула Сюзи. Если Фрэнни все еще с порнографом Эрнстом,
значит, они не только разговаривают. И не нужно больше притворяться медведем. Я взял
медвежью голову Сюзи, надел ее, снял. Я не мог сидеть тут, дожидаясь Фрэнни, как
проститутку, - когда она с ним закончит и снова спустится в фойе, - и я знал, что бессилен
вмешаться. Я, как всегда, опоздаю. На этот раз рядом не было никого такого быстроногого, как
Гарольд Своллоу; и не было здесь Черной Руки Закона. Младший Джонс мог бы спасти Фрэнни
снова, но он опоздал спасти ее от Эрнста, равно как и я. Если остаться в фойе вместе с Сюзи, я
просто вместе с ней расплачусь, а я и так в последнее время плакал слишком много.
- Ты сказала Старине Биллиг? - спросил я Сюзи. - О бомбе?
- Она только беспокоится о своих долбаных фарфоровых медведях, - ответила Сюзи,
продолжая плакать.
- Я тоже люблю Фрэнни, - сказал я и обнял Сюзи.
- Не так, как я! - ответила Сюзи, сдерживая плач.
"Да нет, именно так же", - подумал я. Я начал подниматься по лестнице, но Сюзи
неправильно меня поняла.
- Они где-то на третьем этаже, - сказала Сюзи. - Фрэнни спускалась сюда за ключом,
но я не видела, от какой комнаты она взяла ключ.
Я посмотрел на регистрационную стойку; сразу можно было сказать, что сегодня очередь
дежурить была медведицы Сюзи, потому что на стойке был полный бардак.
- Я ищу Иоланту, - сказал я. - А не Фрэнни.
- Собираешься сказать ей, да? - спросила Сюзи. Но Иоланта была совершенно не
заинтересована, чтобы ей что-то говорили.
- Мне надо кое-что тебе сказать, - сказал я из-за двери.
- Триста шиллингов, - ответила она, и я сунул деньги под дверь.
- Хорошо, можешь заходить, - сказала Иоланта.
Она была одна; от нее, очевидно, только что ушел клиент, она сидела на биде, совершенно
голая, если не считать лифчика.
- Хочешь посмотреть на титьки тоже? - спросила меня Иоланта. - Это стоит еще сто
шиллингов.
- Я хочу сказать тебе кое-что, - сказал я.
- Это тоже стоит еще сто шиллингов, - ответила она, подмывая себя с безразличностью
домохозяйки, моющей посуду.
Я дал ей еще сто шиллингов, и она сняла лифчик.
- Раздевайся, - приказала она.
Я сделал, как мне было сказано, сообщив при этом:
- Это все глупые радикалы. Они все испортили. Они собираются взорвать оперу.
- Ну и что? - сказала Иоланта, наблюдая, как я раздеваюсь. - У тебя, в сущности,
неправильное тело, - сообщила она мне. - Ты, в сущности, маленький мальчик, но с
большими мышцами.
- Мне, возможно, потребуется одолжить то, что лежит у тебя в сумочке, - предположил
я. - Просто до того момента, пока этим не займется полиция.
Но Иоланта это проигнорировала.
- Тебе нравится стоя, прислонившись к стене? - спросила она меня. - Ты так хочешь?
Если будем заниматься любовью в кровати... если мне надо лечь, то это еще лишних сто
шиллингов.
Я прислонился к стене и закрыл глаза.
- Иоланта, - сказал я. - Они на полном серьезе. Фельгебурт мертва, - сказал я. - И у
этих психов есть бомба, большая бомба.
- Фельгебурт и родилась мертвой, - сказала Иоланта, вставая на колени и начиная меня
сосать.
Потом она одела мне презерватив. Я попытался сосредоточиться, но когда она встала
напротив меня и запихала меня в себя, прижав к стене, она тут же проинформировала меня, что
я низковат для того, чтобы делать это у стены. Я заплатил еще сто шиллингов, и мы
попробовали в кровати.
- Теперь у тебя недостаточно стоит, - пожаловалась она, и мне стало интересно,
обойдется ли мне этот очередной недостаток еще в сто шиллингов.
- Пожалуйста, не показывай вида радикалам, что тебе известны их планы, - сказал я
Иоланте. - И, возможно, для тебя же будет лучше, если ты на время уйдешь отсюда - никто
на самом деле не знает, что будет с отелем. Мы возвращаемся обратно в Америку.
- Хорошо, хорошо, - сказала она, спихивая меня с себя.
Она села на кровати, потом пересекла комнату и снова уселась на биде.
- Auf Wiedersehen, - сказала она.
- Но я не кончил, - заметил я.
- И кто в этом виноват? - спросила она меня, подмываясь и подмываясь, снова и снова.
Полагаю, что если бы я кончил, это стоило бы мне еще сотню шиллингов. Я посмотрел,
как ее широкая спина качается над биде, качается несколько чаще, чем когда Иоланта
извивалась подо мной. Пока Иоланта была спиной ко мне, я взял ее сумочку с прикроватного
столика и заглянул внутрь. Сумочка выглядела так, как будто за порядком в ней следила
медведица Сюзи. Там был открытый тюбик с какой-то мазью, и в сумочке Иоланты было липко
от какого-то крема. Там были обычная помада, обычная пачка презервативов (я заметил, что
забыл снять свой), обычные сигареты, какие-то таблетки, духи, бумажные носовые платки,
мелочь, толстый бумажник, баночки с разнообразным хламом. Никакого ножа, никакого намека
на пистолет. Ее сумочка была пустой угрозой, ее сумочка была блефом; она жульничала в
сексе, похоже, что и в насилии она жульничала тоже. Я потрогал одну баночку, самую большую
и очень неудобную. Вытащил ее из сумочки и пригляделся; Иоланта повернулась и завизжала.
- Мое дитя! - визжала она. - Положи на место мое дитя!
Я чуть не уронил банку, увидев человеческий зародыш, плавающий в густой жидкости.
Крохотный эмбрион со сжатыми кулачками: это был единственный цветок Иоланты, сорванный
еще бутоном. Как страус успокаивается, запихав голову в песок, так не был ли для Иоланты
этот эмбрион своего рода подделкой оружия? Не за это ли она держалась в своей сумочке, не за
это ли хваталась, чувствуя угрозу? И что за странное успокоение она при этом ощущала?
- Положи мое дитя! - кричала она, приближаясь ко мне, нагая; после биде с нее капала
вода. Я осторожно положил банку с плодом на подушку и сбежал.
Закрывая за собой Иолантину дверь, я услышал, как Визгунья Анни объявила о своем
фальшивом оргазме. Похоже, что отец сообщил ей плохие новости. Я уселся на лестничной
площадке второго этажа, не желая видеть Сюзи в фойе и не отваживаясь пуститься на поиски
Фрэнни этажом выше. Отец вышел из комнаты Визгуньи Анни; он пожелал мне покойной ночи,
положив руку на плечо, и отправился наверх, спать.
- Ты сказал ей? - крикнул я ему вслед.
- Похоже, ей это совершенно безразлично, - сказал отец.
Я подошел к двери Визгуньи Анни и постучал.
- Я уже знаю, - сказала она мне, когда увидела, кто пришел.
Но я не кончил с Иолантой; и у дверей Визгуньи Анни мной овладело что-то еще.
- Ну, так что ж ты прямо не сказал, - возмутилась Визгунья Анни, хотя я еще ничего не
успел сказать. Она ввела меня в свою комнату и закрыла дверь. - Яблочко от
...Закладка в соц.сетях
