Жанр: Электронное издание
Irvinjo5
...никогда не превратишь эту развалину снова в отель, - сказала Лилли отцу. - Она
уже упустила свой шанс.
- Мы начнем очень скромно, - заверил Лилли отец.
Под "мы" отец подразумевал меня и себя. Я сказал, что поеду с ним в Мэн и помогу ему
начать.
- Значит, ты такой же чокнутый, как и он, - сказала мне Фрэнни.
Но у меня была идея, которой я никогда не делился с отцом. Если, как говорит Фрейд, сон
является исполнением желаний, то, как говорит опять же Фрейд, то же самое можно сказать о
шутках. Шутки тоже осуществляют желания. Я сыграл с отцом шутку. И продолжаю играть ее
вот уже пятнадцать лет. Поскольку отцу сейчас уже за шестьдесят, я не погрешу против
истины, сказав, что шутка "удалась"; моя шутка сошла мне с рук, и это святая правда.
Последний отель "Нью-Гэмпшир" никогда не был и никогда не будет отелем. В этом и
заключается шутка, которую я играю с отцом все эти годы.
Первая книга Лилли "Попытка подрасти" дала нам достаточно средств, чтобы мы смогли
восстановить "Арбутнот-что-на-море"; а когда вышла экранизация, мы могли бы вернуть и
"Гастхауз Фрейд". Может быть, к тому времени мы уже могли позволить себе купить и "Захер"
или, по крайней мере, "Стэнхоуп". Но я знаю, что третьему отелю "Нью-Гэмпшир" совсем не
обязательно быть настоящим отелем.
- В конце концов, - как скажет Фрэнк, - первые два тоже не были настоящими
отелями.
Дело в том, что отец всегда был слепым - или слепота Фрейда оказалась заразительна.
Мы разобрали мусор на берегу. Более или менее восстановили "территорию" - то есть
снова засадили лужайки; даже потрудились восстановить один из теннисных кортов. Потом,
через много лет, мы устроили бассейн, потому что отец любил плавать, а следить за тем, как он
плавает в океане, было все-таки боязно: вдруг он повернет не в ту сторону и уплывет в море. А
бывшие общежития гостиничного персонала, здания, где когда-то жили отец, мать и Фрейд? Их
мы просто снесли; пришли рабочие и не оставили от них камня на камне. Место, где они
стояли, мы разровняли и замостили. Мы сказали отцу, что теперь здесь автостоянка, хотя у нас
никогда не было так уж много машин.
Мы вложили душу в главное здание. Там, где когда-то была регистрационная стойка, мы
сделали бар и превратили фойе в огромную игровую комнату. Мы вспомнили о досках для
"дартз" и бильярдных столах в кафе "Моватт"; думаю, Фрэнни верно сказала, что мы
превратили фойе в венскую кофейню. За фойе следовало то, что когда-то было гостиничным
рестораном и кухней; мы просто сломали несколько стен и превратили все это, как сказал
архитектор, в "некое подобие деревенской кухни".
- Огромное подобие, - скажет Лилли.
- Нелепое подобие, - скажет Фрэнк.
Идея восстановить танцевальный зал принадлежала Фрэнку.
- На случай, если придется устроить большую вечеринку, - убеждал он, хотя у нас
никогда не было такой вечеринки, чтобы все не уместились в нашей так называемой
деревенской кухне.
Даже после того, как мы убрали все лишние ванные комнаты, даже после того, как
превратили верхний этаж в одну большую кладовку, а на втором этаже устроили библиотеку,
мы могли бы поселить здесь более тридцати человек, каждого в отдельный номер, если бы нам
это когда-нибудь потребовалось и если бы мы закупили достаточно кроватей.
Сначала отец, кажется, был очень удивлен, что вокруг так спокойно.
- Где же постояльцы? - спрашивал он, особенно летом, когда открыты окна, когда от
берега должны доноситься пронзительные беззаботные детские голоса, перекликающиеся с
криками чаек.
Я объяснил отцу, что у нас слишком хорошо идут дела летом, чтобы держать отель
открытым еще и зимой, но иногда летом он спрашивал меня об окружающей его тишине,
нарушаемой только ровным шумом прибоя.
- По моим подсчетам, у нас не более двух или трех постояльцев, - говорил отец, -
если только я вдобавок ко всему еще и не оглох, - добавлял он.
Но мы все объясняли ему, что такой первоклассный отель, как наш, вовсе не обязательно
заполнять до отказа; у нас такая высокая цена за номер, говорили мы, что создавать здесь толпу
нет ни малейшей нужды.
- Ну разве это не фантастика? - говорил он. - Я знал, что это место может быть
именно таким, - напоминал он нам. - Нужна была только соответствующая комбинация
высокого класса и демократичности. Я всегда знал, что оно может стать особым!
Ну что же, наша семья, конечно, была моделью демократии; сначала Лилли зарабатывала
деньги, затем деньгами занимался Фрэнк, и таким образом третий отель "Нью-Гэмпшир" всегда
был полон бесплатных постояльцев. Мы хотели, чтобы вокруг было как можно больше людей,
потому что их присутствие, их веселые или чем-то недовольные голоса помогали нашему отцу
поверить, что мы добились своей цели, действуя в полной темноте. Лилли приезжала и
оставалась с нами так долго, как только могла. Ей никогда не нравилось работать в библиотеке,
хотя мы предлагали ей буквально весь второй этаж. "В библиотеке слишком много книг", -
говорила она. Когда она писала, то в присутствии других книг собственные усилия казались ей
бесконечно малыми. Лилли пробовала писать даже в танцевальном зале, посреди огромного
пространства, ожидающего звуков музыки и шарканья ног. Лилли писала и писала, но стук ее
пишущей машинки никогда не мог заполнить танцевальный зал, как бы она ни старалась.
Старалась, как Лилли.
Фрэнни тоже приезжала сюда и на какое-то время ускользала от общественного внимания;
Фрэнни использовала наш третий отель "Нью-Гэмпшир" для того, чтобы собраться с силами.
Фрэнни стала знаменитой, боюсь, намного более знаменитой, чем Лилли. В киноверсии
"Попытки подрасти" Фрэнни сыграла саму себя. Ну да она и есть главная героиня первого
отеля "Нью-Гэмпшир". В экранизации только она, конечно, и выглядит правдоподобно. Из
Фрэнка они сделали типичного "голубого" цимбалиста и таксидермиста; они сделали Лилли
очень "миленькой", но крохотность Лилли никогда не была для нас "миленькой". Боюсь, что за
ее росточком нам всегда чудились тщетные усилия что-то изменить, и ничего "миленького" мы
не видели ни в ее борьбе, ни в результатах. И с Эггом они перестарались; крошка Эгг вышел у
них "милее" некуда. На роль Айовы Боба нашли ветерана вестернов (Фрэнни, Фрэнк и я видели
миллион раз, как этот балда под градом пуль валился с лошади); железо он качал так же, как
уплетал тарелку блинов, - то есть совершенно неубедительно. И, конечно же, они вырезали
все ругательства. Кто-то из продюсеров сказал Фрэнни, что бранные словечки доказывают
только малый словарный запас и отсутствие воображения. И каждый раз, когда она доходила до
этого места, все мы - и Фрэнк, и Лилли, и отец, и я - наперебой требовали от Фрэнни
подробного рассказа, что она на это ответила.
- Да сам ты после этого жопа с говном вместо мозгов! - сказала Фрэнни продюсеру. -
Во все тебя щели и щелочки!
И хотя язык ей пришлось все-таки попридержать, в "Попытке подрасти" Фрэнни
смотрелась вполне убедительно; пусть даже Младший Джонс выглядел у них как
самодовольный шут, пришедший на прослушивание в джазовый оркестр, пусть даже актеры,
исполнявшие отца и мать, играли пресно и невыразительно, а тот, кого они выбрали на мою
роль... Господи Иисусе. Несмотря ни на что, Фрэнни там блистала. Когда снимали кино, ей
было уже далеко за двадцать, но она так замечательно выглядела, что вполне сходила за
шестнадцатилетнюю.
- Этот болван, который играет тебя, - сказала мне Фрэнни, - должен, по их замыслу,
изображать безжизненную смесь слащавости и глупости.
- Не знаю, не знаю... по-моему, тебе это иногда и самому удается, - поддразнивал меня
Фрэнк.
- Старая дева со штангой, - сказала Лилли, - вот как они тебя изобразили.
Но первые несколько лет, присматривая за отцом в третьем отеле "Нью-Гэмпшир",
именно я себя в основном и чувствовал старой девой со штангой. С австрийским дипломом по
американской литературе из меня могло бы получиться что-нибудь и похуже, чем устроитель
отцовских иллюзий.
- Тебе нужна хорошенькая женщина, - говорила мне по телефону Фрэнни из
Нью-Йорка, из Лос-Анджелеса. Это была точка зрения восходящей звезды.
Фрэнк спорил с ней, говоря, что, может быть, мне нужен вовсе и хорошенький мужчина.
Но я к этим советам относился очень осторожно. Я был счастлив, претворяя в жизнь отцовские
фантазии. Следуя традиции, установленной бедной Фельгебурт, я особенно наслаждался, читая
по вечерам отцу вслух; читать кому-нибудь вслух - это одно из величайших удовольствий в
жизни. К тому же мне удалось заинтересовать отца тяжелой атлетикой. Для того чтобы
заниматься тяжелой атлетикой, совсем не обязательно видеть. И теперь по утрам мы с отцом
чудесно проводим время в старом танцевальном зале. Мы повсюду раскладываем маты и
устанавливаем спортивные скамейки для качания пресса. У нас были штанги и гантели на все
случаи жизни, плюс великолепный вид на Атлантический океан. Пускай отец и не мог видеть
этого чудесного вида, он был доволен тем, что чувствовал морской бриз, овевавший его, когда
он качал вес. Как я уже говорил, с того момента, как я задушил Арбайтера, я не люблю
перенапрягаться со штангой, и отец очень скоро стал достаточно искушенным в тяжелой
атлетике, чтобы заметить это; порой он слегка поругивал меня за это, но мне доставляло
удовольствие заниматься с ним и при небольших тяжестях. Большие тяжести я теперь оставил
для него.
- О, я знаю, ты все еще в форме, - поддразнивал он меня, - но все равно, ты уже не
тот, что был летом шестьдесят четвертого.
- Не может же человеку всю жизнь оставаться двадцать два, - напоминал я ему, и мы
поднимали и поднимали штанги и гантели.
В такие утра, когда еще не рассеивался мэнский туман, а вокруг нас висела морская
влажность, я мог вообразить себе, что наше путешествие еще только начинается, я мог
поверить, что опять лежу на любимом коврике Грустеца, что рядом, наставляя меня, качает вес
Айова Боб, а не я наставляю отца.
И только годам к сорока я попробовал жить с женщиной.
На мое тридцатилетие Лилли прислала мне стихотворение Дональда Джастиса.
Ей понравилось окончание, и она решила, что оно мне очень подходит. В то время я
рассердился на нее и послал Лилли в ответ следующую записку: "Кто такой Дональд Джастис и
каким боком то, что он сказал, подходит нам?" Но это окончание хорошо для любого
стихотворения, и в тридцать лет я примерно так себя и чувствовал.
Сегодня, в тридцать, я видел:
Деревья вспыхнули, словно
Свечи на торте славном
В последних лучах светила.
И в этом быстром сияньи -
Время задумать желанье,
Пока нас ночь не накрыла.
Знать бы, какое желанье -
Как должен был знать я когда-то,
Склонившись над скатертью чистой,
Над свечей колыханьем -
Чтоб сдуть их одним дыханьем.
А когда Фрэнку исполнилось сорок, я послал ему открытку со стихотворением Дональда
Джастиса "Мужчина в сорок лет", которое заканчивалось строками:
Мужчины к сорока
Научились закрывать тихонько
Двери комнат,
Куда они не вернутся.
Фрэнк прислал мне в ответ записку, в которой говорилось, что с этого момента он
прекращает читать поэзию. "Закрывай свои двери! - огрызнулся Фрэнк. - Тебе тоже скоро
будет сорок. А что касается меня, то я хлопаю дверьми и каждый раз, черт подери,
возвращаюсь к ним!"
"Браво, Фрэнк!" - подумал я. Он всегда проходил мимо открытых окон без малейшей
тени страха. Именно так делают все великие агенты: дают самые невероятные и нелогичные
советы, заставляют тебя храбро идти вперед, ведь только так можно чего-то добиться; и ты
добиваешься более или менее того, что хочешь или, во всяком случае, что-то получаешь, по
крайней мере не заканчиваешь путь с пустыми руками, когда храбро идешь вперед, когда
ныряешь во мрак, будто следуешь самому разумному совету на свете. Кто бы мог подумать, что
Фрэнк вырастет таким лапушкой? (В детстве он был таким засранцем.) И я не осуждаю Фрэнка
за то, что он слишком сильно подстегивал Лилли.
- Это Лилли, - всегда говорила Фрэнни, - вот кто слишком сильно подстегивает
Лилли.
Когда этим чертовым критикам понравилась ее "Попытка подрасти", когда они осыпали
ее наивысшими похвалами, - мол, невзирая на то, кто она такая, эта малышка Берри из
известной семьи, спасшей оперу, она действительно "неплохая писательница",
"многообещающий" молодой автор, - когда они начали твердить и твердить о свежести ее
голоса, все это значило для Лилли одно: ей надо продолжать это занятие, теперь она должна
отнестись к нему серьезно.
Но наша маленькая Лилли написала свою первую книгу почти случайно; эта книга была
всего лишь эвфемизмом попытки подрасти, и все же, написав ее, Лилли убедила себя, что она
писательница; а на самом деле она, возможно, была всего лишь тонко чувствующим читателем,
любителем литературы, хотевшим писать. Думаю, Лилли погубило именно ее писательство (а
оно на это способно). Писательство сожгло ее дотла. Она была слишком мала, чтобы принять
на себя такую добровольную пытку, постоянное отсечение кусочков собственной плоти. После
того, как киноверсия "Попытки подрасти" сделала ее знаменитой, и после того, как телесериал
"Первый отель "Нью-Гэмпшир"" сделал Лилли Берри повсеместно известной, полагаю, Лилли
захотела "просто писать", как часто говорят авторы. Полагаю, она не хотела ничего другого,
как только быть свободной, чтобы написать теперь свою книжку. Вся проблема в том, что
вторая книга Лилли вышла не слишком хорошей. Она называлась "Сумерки ума" -
выражение, позаимствованное Лилли у ее гуру, Дональда Джастиса.
И вот приходят сумерки ума.
И светлячки шевелятся в крови.
И так далее. Может быть, с ее стороны было бы мудрее выбрать название для книги из
другой строчки Дональда Джастиса:
Время кланяется нам не без ошибок
Она могла бы назвать свою книгу "Не без ошибок" - потому что именно так оно и было.
Она откусила больше, чем могла проглотить; это была не ее лига. Речь в "Сумерках ума" шла о
смерти мечты, о том, как тяжело мечты умирают. Это была смелая книга, в которой Лилли
отошла от своей маленькой биографии, но затронула область, слишком для себя чуждую, чтобы
суметь там за что-то ухватиться; она написала сумбурную книгу, говорившую в первую очередь
о том, насколько чужд нашей сестренке сам этот язык. Когда пишешь сумбурно, ты всегда
подставляешься. И Лилли с ее ранимостью подставилась по полной программе - едким
критикам, зашоренным журналистам, матерым акулам пера.
Как говорил Фрэнк, который был обычно прав насчет Лилли, ее больше смущало не то,
что она написала плохую книгу, а то, что в некоторых довольно влиятельных кругах плохих
читателей та рассматривалась как героическая. Определенную группу студентов-бездарей
привлекла именно сумбурность "Сумерек ума"; они с радостью открыли для себя, что
абсолютная невнятица не только может быть опубликована, но, похоже, считается чем-то
заведомо серьезным. Как указал Фрэнк, некоторым студентам больше всего нравилось в этой
книге именно то, что Лилли ненавидела: самокопание, ведущее в никуда, бессюжетность,
размытость характеров, отсутствие интриги. Отчего-то в определенных университетских кругах
явное неумение выразить свою мысль воспринимается как подтверждение того, что очевидный
для любого дурака порок можно при помощи искусства обратить в добродетель.
- И где только эти студентики набираются таких идей! - жаловалась Фрэнни.
- Не все они так думают, - замечал Фрэнк.
- Они думают, что натянутое, вымученное и труднопонимаемое, с долбаной большой
буквы Т, лучше, чем увлекательное, прямое и понятное! - кричала Фрэнни. - Что, черт
подери, происходит с этими людьми?
- Не все же они такие, Фрэнни, - говорил Фрэнк.
- Только те, кто делает культ из неудачи Лилли? - спрашивала Фрэнни.
- Только те, кто слушает своих учителей, - самодовольно говорил Фрэнк, чувствуя себя
в своей тарелке: отрицания всего и вся. - Я хочу сказать, как ты думаешь, Фрэнни, у кого эти
студенты учатся так думать? - спрашивал ее Фрэнк. - У своих учителей.
- Господи Иисусе! - обычно говорила Фрэнни. Она не просила роли в "Сумерках ума";
в любом случае, снять по этой книге кино не было никакой возможности. Фрэнни сделалась
звездой намного проще, чем Лилли - писательницей.
- Быть звездой проще, - говорила Фрэнни. - Не надо ничего делать, достаточно
расслабиться, быть самой собой и ждать, что ты понравишься людям. Ты просто должна верить,
что они увидят твое внутреннее "я", - говорила Фрэнни. - Ты просто должна расслабиться и
верить, что твое внутреннее "я" найдет к ним дорогу.
Думаю, писателю, чтобы показать свое внутреннее "я", надо приложить некоторые
усилия. Я всегда хотел написать об этом письмо Дональду Джастису, но, думаю, хватит и того,
что я его однажды видел, пусть и издалека. Если бы то, что в нем есть самого чистого и
лучшего, отсутствовало в его стихах, он не был бы хорошим поэтом. А так как что-то хорошее
и сильное перешло из него в его стихи, встреча с ним" может принести разочарование. Нет, я
вовсе не хочу сказать, что он ничтожество какое-нибудь. Возможно, он замечательный человек.
Но он не может быть таким же чеканным, как его стихи; его стихи настолько величественны,
что он в сравнении с ними заведомо проигрывает. В случае с Лилли, конечно, было наоборот:
это ее творчество проигрывало по сравнению с ней самой, как она прекрасно знала. Она знала,
что ее творчество не так привлекательно, как она сама, и потому искала окольных путей.
Фрэнни спасло не только то, что звездой быть легче, чем писателем. Фрэнни спасло еще и
то, что она была не только звездой. Дональд Джастис прекрасно знал, что писательство -
одинокое занятие, независимо от того, живешь ты один или нет.
Меня ты не узнаешь,
Мое лицо - то, что цветет
Во влажных зеркалах в несчетных ванных,
Когда ты ищешь выключатель.
В моих глазах - такое выражение,
Как у холодных статуй,
Следящих за возвратом голубей
От корма, что мы разбросали.
- Господи Иисусе, - как сказала бы Фрэнни. - Кто же захочет с ним встречаться?
Но Лилли была очаровательной - для всех, кроме себя самой. Лилли хотела, чтобы и
слова ее были очаровательны, но слова ее подвели.
Удивительно, что в свое время мы с Фрэнни думали о Фрэнке как о мышином короле; мы
совершенно неправильно представляли себе Фрэнка. Мы его с самого начала недооценивали.
Он всегда был героем, но мы поняли это, только когда он начал подписывать все наши чеки и
сообщать нам, сколько мы можем потратить на то или другое.
Нет, нашим мышиным королем была Лилли.
- Мы должны были догадаться, - будет снова и снова нудеть Фрэнни. - Она просто
была слишком маленькой!
Итак, теперь Лилли для нас потеряна. Она была грустью, которую мы никогда до конца не
понимали; мы не могли разглядеть, что стояло за ее маскировкой. Возможно, Лилли так и не
выросла достаточно большой, чтобы мы это увидели.
Она стала автором одного шедевра, который сама ни в грош не ценила. Она написала
сценарий постановки с Чиппером Доувом в главной роли; она была автором и режиссером
оперы, написанной в лучших традициях Schlagobers и крови. Она знала, как далеко можно
зайти с этой историей. А вот "Сумерки ума" не оправдали ее ожиданий, и она попыталась
начать все снова, попыталась написать книгу, которую вычурно назвала "Все то, что после
детства". Это даже не было строкой из Дональда Джастиса; это была собственная идея Лилли,
которая тоже не оправдалась.
Когда Фрэнни выпивает слишком много, она начинает все валить на ту власть, которую
приобрел над Лилли Дональд Джастис; иногда Фрэнни допивается до того, что начинает
обвинять бедного Дональда Джастиса в том, что произошло с Лилли. Но мы с Фрэнком
наперебой убеждаем Фрэнни: совершенство - вот что убило Лилли, а именно - финал
"Великого Гэтсби". Это не был ее финал, и такой финал был ей не по зубам. Однажды Лилли
сказала:
- Черт бы побрал этого Дональда Джастиса! Все хорошие строчки написал он!
Не исключено, что последняя строчка, прочтенная моей сестрой Лилли, тоже
принадлежала ему. Фрэнк нашел Лиллин экземпляр "Ночного света" Дональда Джастиса,
открытый на двадцатой странице - странице с затрепанным уголком и многократно
обведенной строчкой в самом верху - обведенной губной помадой, разноцветными
шариковыми ручками и даже простым карандашом:
Но может ли быть правильным конец?
Должно быть, эта строчка и стала последней каплей.
Стояла февральская ночь. Фрэнни была на Западном побережье; Фрэнни не могла ее
спасти. Мы с отцом были в Мэне; Лилли знала, что мы рано ложимся спать. В то время у отца
была уже третья собака-поводырь. Захер умерла от ожирения. Нахально тявкающую белую
собачонку сбила машина. У нее была привычка гоняться за машинами, к счастью, не тогда,
когда она шла с отцом. Отец назвал ее Шлагоберс: когда она лежала, свернувшись комочком, то
напоминала взбитые сливки. Третья собака любила портить воздух, но этим ее неприятное
сходство с Грустецом исчерпывалось; это была еще одна немецкая овчарка, но на этот раз
кобель, и отец настоял на имени Фред. Так звали разнорабочего в третьем отеле
"Нью-Гэмпшир" - глуховатого бывшего краболова. Какую бы из своих собак отец ни звал,
будь то Захер, или Шлагоберс, Фред-рабочий, где бы он ни работал, тут же откликался: "Что?".
Все это так раздражало отца (не говоря уж о том, как напоминало нам обоим Эгга), что он
грозился назвать следующую собаку Фредом.
- Этот дурак Фред все равно отзывается каждый раз, когда я зову собаку, какое бы имя я
ни кричал! - восклицал отец. - Господи Иисусе, если он все время кричит "что?", мы по
крайней мере можем правильно называть его имя.
Итак, третью собаку-поводыря звали Фред. Единственной его дурной привычкой была
неуемная страсть к дочке нашей уборщицы. Каждый раз, когда она отходила от матери, Фред
валил девочку с ног, прижимал ее, дурашливо скалясь, лапами к земле и начинал радостно
наяривать; девочка кричала: "Не надо, Фред!", а уборщица кричала: "Фред, прекрати!" и
шлепала его по откляченному заду тряпкой или шваброй, или что там у нее было под рукой.
Отец, заслышав шум, кричал: "Фред, гребун паршивый! А ну ко мне!" А глухой рабочий,
бывший краболов, другой наш Фред, кричал: "Что? Что?" И мне приходилось идти искать его
(потому что отец отказывался) и говорить ему: "НИЧЕГО, ФРЕД! ЭТО НЕ ТЕБЯ!"
- А!.. - говорил он, возвращаясь к работе. - Думал, кто-то меня зовет.
Так что звонить нам в Мэн Лилли было бесполезно. Все, что мы смогли бы сделать, - это
несколько раз прокричать: "Фред!".
Что Лилли пыталась сделать, так это позвонить Фрэнку. Фрэнк был не так далеко от нее;
он мог бы ей помочь. Это сейчас мы говорим ему, что он мог бы тогда помочь, но мы все знаем,
что судьба - она не тонет. Во всяком случае, Лилли дозвонилась до автоответчика Фрэнка.
Фрэнк поменял живого секретаря на одно из этих механических устройств, которые порой
просто бесят.
ПРИВЕТ! ЭТО ФРЭНК, НО НА САМОМ ДЕЛЕ МЕНЯ НЕТ ДОМА (ХА, ХА). ХОТИТЕ
ОСТАВИТЬ СООБЩЕНИЕ? ПОДОЖДИТЕ КОРОТКОГО СИГНАЛА, А ПОТОМ
ВЫСКАЖИТЕ ВСЕ, ЧТО ХОТИТЕ.
Фрэнни оставляла множество сообщений, которые, в свою очередь, злили Фрэнка. "Иди
ты в жопу, Фрэнк! - кричала Фрэнни в трубку. - Каждый раз, когда слышу твою долбаную
машину, это стоит мне денег, я же звоню, мать твою, из Лос-Анджелеса! Придурок, говно,
жопа!" После этого она издавала громкие пердящие звуки и влажно чмокала, а Фрэнк потом
звонил мне, лопаясь от возмущения.
- Совсем я не понимаю Фрэнни, - говорил он, - хоть убей. Она только что оставила
мерзейшее сообщение на моем автоответчике! Ну то есть она думает, что это смешно, но разве
она не понимает, что мы устали от ее вульгарностей? В ее возрасте это не приведет ни к чему
хорошему, если это вообще может когда-нибудь привести к чему-то хорошему. Ты вот стал
следить за своей речью. Помог бы ей последить за ее.
И так далее, и так далее.
Сообщение Лилли, должно быть, напугало Фрэнка. Он, похоже, вернулся домой со своей
вечерней встречи спустя приличное время после того, как она ему звонила; он включил
автоответчик на воспроизведение, чистя зубы и готовясь лечь спать.
В основном это были деловые сообщения. У теннисиста, которого он представлял,
возникли проблемы с рекламой дезодоранта. Позвонил сценарист, сообщить, что режиссер им
"манипулирует", и Фрэнк про себя отметил, что этот писатель требует "манипулирования" в
еще большей степени. Известная балерина увязла в своей автобиографии; она застопорилась на
детстве, призналась она Фрэнку, который продолжал чистить зубы. Он прополоскал рот,
выключил свет и тут услышал Лилли.
- Привет, это я, - извиняющимся тоном сказала она машине. У нее всегда был
извиняющийся тон. Фрэнк улыбнулся и откинул простыни; он всегда сначала клал в постель
портновский манекен, а потом залезал сам. Последовала длинная пауза, и Фрэнк уже было
подумал, что автоответчик сломался; он часто ломался. Но затем Лилли добавила: - Это
просто я. - Какая-то усталость в ее голосе заставила Фрэнка посмотреть на часы (была ночь) и
насторожиться. Фрэнк помнит, что в последовавшей за этим паузе он прошептал ее имя.
- Давай, Лилли, - прошептал он.
И Лилли пропела свою песенку, маленький отрывок; это была одна из "песен молодого
вина"; глупая печальная песенка, которую пел мышиный король. Фрэнк, конечно, знал эту
песню наизусть.
Verkauft's mei G'wand, Ich Fahr' in Himmel. Продай мои старые одежды, я ухожу на небеса.
- Боже мой, Лилли, - прошептал Фрэнк автоответчику и начал быстро одеваться.
- Auf Wiedersehen, Фрэнк, - сказала Лилли, когда закончилась ее коротенькая песенка.
Фрэнк ничего ей не ответил. Он выбежал на площадь Коламбус и поймал такси. И хотя
Фрэнк не был хорошим бегуном, я уверен, что он уложился в рекордное время; я бы сам не
смог быстрее. Даже будь он дома, когда позвонила Лилли, всегда говорил я ему, невозможно
миновать двадцать кварталов и зоопарк быстрее, чем пролететь четырнадцать этажей -
расстояние от окна углового номера "Стэнхоупа" до тротуара на углу Восемьдесят первой
улицы и Пятой авеню. Лилли проделала более короткую дистанцию, чем Фрэнк, и она в любом
случае обошла бы его, в любом случае
...Закладка в соц.сетях
