Жанр: Электронное издание
Irvinjo5
...ую елку, стоящую на площади. Я
решил сделать небольшую петлю и взглянуть на игрушки, выставленные в витрине "Ф. А. О.
Шварца". Эгг очень любил такие витрины, а в Нью-Йорке никогда не бывал. Но, думаю, он все
время воображал себе еще лучшие витрины. С еще большим количеством игрушек.
Я ковылял по Сентрал-Парк-Саут. Дом 222 находился почти посередине между
Ист-Сайдом и Вест-Сайдом, чуть-чуть ближе к Вест-Сайду. Самое подходящее место для
Фрэнка, подумал я; да и для всех нас, переживших Симпозиум по восточно-западным
отношениям.
Есть фотография Фрейда - другого Фрейда, - снятая в его венской квартире на
Берггассе, 19. Ему там пятьдесят восемь; сделана она в 1914 году. На ней у Фрейда выражение
лица типа "я же тебе говорил", рассерженное и обеспокоенное. Он выглядит настойчивым, как
Фрэнк, и взволнованным, как Лилли. Война, которая начнется в августе того года, разрушит
Австро-Венгерскую империю; эта война убедит герра профессора доктора Фрейда, что его
диагноз - "агрессивные и саморазрушительные тенденции человеческой личности" -
совершенно верен. Глядя на эту фотографию, можно представить, откуда у Фрейда родилась
идея о том, что человеческий нос имеет "генитальную структуру". "Фрейд вынес эту идею из
зеркала", - говорил Фрэнк. Думаю, Фрейд ненавидел Вену; к чести нашего Фрейда, он тоже,
как первой указала Фрэнни, ненавидел Вену. Фрэнни тоже ненавидела Вену; она всегда была
фрейдисткой в своем отношении к сексуальному лицемерию. И Фрэнка можно назвать
фрейдистом или, по крайней мере, антиштраусистом; имеется в виду другой Штраус, Иоганн
Штраус, который написал эту глупую песенку: "Счастлив, кто забыл все, что изменить не
может" (Die Fledermaus). Но оба Фрейда, и наш, и другой, питали болезненную страсть ко
всему забытому, подавленному; к тому, о чем мечтают. Совершенно не венское пристрастие. И
наш Фрейд назвал Фрэнка принцем; Фрейд сказал, что никто не должен называть Фрэнка
"педиком"; другого Фрейда Фрэнк тоже уважал: когда некая мать написала доброму доктору
письмо с просьбой вылечить ее сына от гомосексуализма,
Фрейд в резкой форме сообщил ей, что это не болезнь, что здесь нечего "лечить". Многие
великие мужчины, сказал великий Фрейд этой матери, были гомосексуалистами.
- Прямо в цель! - восторженно кричал Фрэнк. - Вот посмотрите на меня!
- И посмотрите на меня, - обычно прибавляла медведица Сюзи. - Почему он не
упомянул некоторых великих женщин? Если бы спросили меня, - обычно говорила Сюзи, -
то я бы сказала, что Фрейд несколько подозрителен.
- Который Фрейд, Сюзи? - поддразнивала ее Фрэнни.
- Любой, - обычно говорила медведица Сюзи. - Выбирай сама. Один из них таскался с
бейсбольной битой, у другого на губе была эта штука.
- Это был рак, Сюзи, - несколько натянуто уточнял Фрэнк.
- Конечно, - говорила медведица Сюзи, - но Фрейд называл его "эта штука у меня на
губе". Он не называл рак раком, но считал, что все остальные прячутся от реальности и
подавляют свои чувства.
- Ты слишком строга к Фрейду, Сюзи, - скажет ей Фрэнни.
- Он ведь мужчина, не так ли?
- Ты слишком строга к мужчинам, Сюзи, - скажет ей Фрэнни.
- Это верно, Сюзи, - скажет ей Фрэнк, - тебе надо попробовать хотя бы одного
мужчину.
- А как насчет тебя, Фрэнк? - скажет Сюзи, и Фрэнк покраснеет.
- Ну, - начинал заикаться Фрэнк, - если быть до конца откровенным, то это не совсем
мой путь.
- Я думаю, Сюзи, что у тебя внутри просто есть кто-то еще, - сказала Лилли. - У тебя
внутри сидит кто-то еще, кто хочет выбраться наружу.
- О господи, - простонала Фрэнни. - Может быть, внутри нее сидит медведь, который
хочет выбраться наружу!
- Может быть, там у нее внутри мужчина, - предположил Фрэнк.
- Может быть, у тебя внутри, Сюзи, сидит прекрасная женщина, - сказала Лилли.
Лилли, писательница, всегда будет стараться сделать из нас всех героев.
В ту ночь, незадолго до Рождества 1964 года, я с трудом ковылял по Сентрал-Парк-Саут; я
начал думать о медведице Сюзи, и я припомнил другую фотографию Фрейда, Зигмунда
Фрейда, которую обожал. На этой фотографии Фрейду восемьдесят, через три года он умрет.
Он сидит за своим письменным столом на Берггассе, 19; это 1936 год, скоро нацисты выживут
его из его старого кабинета и его старой квартиры, из его старой Вены. На этой фотографии
"генитальную структуру" его носа украшает пара нешуточных очков. Восьмидесятилетний
Фрейд не смотрит в камеру: ему недолго осталось, и он смотрит на свою работу, не желая
терять с нами время. Однако кое-кто смотрит с этой фотографии и на нас. Это собака Фрейда,
чау-чау по имени Йо-Фи. Чау-чау чем-то напоминает льва-мутанта; у фрейдовского чау-чау
такой же стеклянный взгляд, каким все собаки глупо смотрят в камеру. Грустец иногда пялился
в камеру точно так же, а когда из него сделали чучело, то и все время. Маленькая грустная
собачка доктора Фрейда на фотографии хочет рассказать нам, что произойдет дальше; грустна и
хрупкость безделушек, которые вытеснят его из кабинета, с Берггассе, 19, и из Вены (города,
который он ненавидел, и города, который ненавидел его). Нацисты приколотят свастику к его
двери; этот чертов город никогда его не любил. И 4 июня 1938 года восьмидесятидвухлетний
Фрейд прибудет в Лондон; ему останется прожить всего год, в чужой стране. Нашему Фрейду в
это время останется только одно лето, чтобы насытиться дружбой с Эрлом; он вернется в Вену,
когда все эти закомплексованные самоубийцы, описанные другим Фрейдом, превратятся в
убийц. Фрэнк показывал мне эссе одного из профессоров истории Венского университета,
очень мудрого человека по имени Фридрих Хеер. И вот что Хеер сказал о венском обществе
времен Фрейда (думаю, это верно для времени любого Фрейда): "Они были самоубийцами,
готовыми превратиться в убийц". Они все были Фельгебуртами, которые из кожи вон лезут,
чтобы превратиться в Арбайтеров; они все были Шраубеншлюсселями, которые восхищаются
порнографом.
Они все были готовы следовать инструкциям порнографической грезы.
- Как известно, - любит напоминать мне Фрэнк, - Гитлер панически боялся сифилиса.
Самое смешное, - добавляет Фрэнк в своей занудной манере, - что он был выходцем из
страны, где всегда процветала проституция.
В Нью-Йорке с проституцией тоже все хорошо. И однажды зимней ночью я стоял на углу
Сентрал-Парк-Саут и Седьмой авеню, глядя во тьму даунтауна ; я знал, что там проститутки.
В промежности у меня жгло огнем от Фрэнниной попытки спасти меня, спасти нас обоих, и я,
по крайней мере, знал, что уж от них-то я спасен; я был спасен от обеих крайностей - и от
Фрэнни, и от проституток.
Из-за угла Седьмой авеню на Сентрал-Парк-Саут выскочил какой-то лихач; было уже за
полночь, и эта мчащаяся машина была единственной на обеих улицах. В машину набилось
много народу; они подпевали песне, звучащей по радио. Радио было включено так громко, что я
четко слышал каждую ноту, хотя стекла в дверях, защищая людей от зимней ночи, были
подняты. Песня была отнюдь не рождественским гимном, и она резанула мне слух - она не
шла к праздничному убранству Нью-Йорка; но рождественские украшения временны, а песня,
которую я слышал, была одной из неизменно берущих за душу песенок в стиле
кантри-энд-вестерн. Какая-то банальная, но правдивая история, банально и правдиво
исполненная. Я до конца дней буду пытаться услышать эту песню, но каждый раз, когда я
думаю, что слышу ее, это оказывается что-то не то. Фрэнни поддразнивает меня, говорит, что я
слышал кантри-энд-вестерн-песню под названием "В одном грехе от рая". И в самом деле, это
может подойти; любая подобная песня подойдет.
Были просто обрывки песни, мчащаяся мимо машина, рождественские украшения, зимняя
погода, огненный зуд в промежности и огромнейшее чувство облегчения: теперь я волен жить
своей жизнью. Покрутив головой и убедившись, что путь свободен, я стал переходить
Седьмую авеню и, взглянув вперед, увидел приближающуюся ко мне парочку. Они шли вдоль
Центрального парка по направлению к Плазе, с запада на восток, и позже я подумал, что это
было неизбежно: нам суждено было встретиться на середине Седьмой авеню в ту самую ночь
освобождения Фрэнни и моего собственного. Мне показалось, что пара была слегка навеселе;
по крайней мере, навеселе была молодая женщина и опиралась на мужчину так, что он тоже
покачивался. Женщина была моложе, чем мужчина; в 1964 году мы бы назвали ее девушкой.
Она смеялась, повиснув на руке своего взрослого приятеля; на вид он был примерно моего
возраста, а на деле - несколько старше. В ту ночь 1964 года ему должно было быть уже под
тридцать. Смех девушки был резким и рассыпался в хрупком ночном воздухе, как звук
ломающихся сосулек, опоясывающих карниз дома. Я же, конечно, чуть не лопался от радости, и
хотя в холодном звенящем смехе девушки было что-то наигранное и затверженное, и хотя мои
яйца ныли, а член саднил, я встретился взглядами с симпатичной парой и улыбнулся.
Мы без всякого труда узнали друг друга, мужчина и я. Я никогда не мог забыть спесь
квотербека, сквозившую в его чертах, хотя не видел его с той самой ночи Хэллоуина, когда мы
расстались на футболистской тропинке, которую остальным рекомендовалось обходить
стороной. Всякий раз, поднимая тяжести, я слышал, как он говорит: "Слушай, мальчик, у твоей
сестренки задница самая лучшая в школе. Она перепихивается с кем-нибудь?"
- Да, она перепихивается со мной, - мог бы ответить я в ту ночь, стоя на Седьмой
авеню.
Но я ничего ему не сказал. Просто остановился перед ним и стоял столбом, пока не
убедился, что он меня узнал. Он не изменился; он выглядел почти так же, как всегда, - в моих
глазах. И хотя я считал, что сам я изменился, зная, что занятия штангой изменили по крайней
мере мое тело, думаю, что благодаря постоянным письмам Фрэнни наша семья сохранилась в
памяти (если не в сердце) Чиппера Доува.
Чиппер Доув тоже остановился посередине Седьмой авеню. Через секунду или две он
тихо сказал:
- Ба, кого мы видим. Всё - сказка.
Я взглянул на подружку Чиппера Доува и сказал:
- Смотри, чтобы он тебя не изнасиловал.
Подружка Чиппера Доува рассмеялась звенящим напряженным смехом ломающегося
льда, дрожащих сосулек. Доув тоже издал короткий смешок. Мы втроем стояли посередине
Седьмой авеню; такси, вывернувшее с Сентрал-Парк-Саут, чуть не сбило нас, но только
девушка слегка дернулась, Чиппер Доув и я стояли неподвижно.
- Эй, вы - не видите, что ли, мы стоим посередине улицы, - сказала девушка.
Я заметил, что она была намного его моложе. Она отошла к восточной стороне Седьмой
авеню и стала ждать нас там, но мы не двигались.
- Мне очень приятно было получать весточки от Фрэнни, - сказал Доув.
- А почему ты ей не отвечал? - спросил я его.
- Эй! - закричала нам его подружка, и еще одно такси, свернувшее к центру, обогнуло
нас с громким бибиканьем.
- Фрэнни тоже в Нью-Йорке? - спросил меня Чиппер Доув.
В сказках часто не догадываешься, чего именно хотят люди. Все изменилось. Я знал, что
не представляю, хочет Фрэнни видеть Чиппера Доува или нет. Я знал, что никогда не узнаю,
что было в письмах, которые она ему писала.
- Да, она в городе, - сказал я осторожно. Нью-Йорк большой город, подумал я; это
казалось вполне безопасным.
- Ну что же, передай ей, что я бы хотел ее повидать, - сказал он и начал обходить
меня. - Не могу заставлять эту девушку ждать, - заговорщически прошептал он мне и даже
подмигнул.
Я поймал его под мышки и просто приподнял; для четвертьзащитника он весил немного.
Он не сопротивлялся, но на его лице появилось откровенное удивление от того, что я так легко
его поднял.
Я толком не знал, что с ним делать; я подумал с минуту или, может быть, это Чипперу
Доуву показалось минутой, а затем поставил его обратно. Просто поставил его обратно перед
собой на середине Седьмой авеню.
- Эй, сумасшедшие мальчишки! - крикнула его подружка.
Два такси, казалось, гнавшиеся друг за другом, обогнули нас справа и слева; водители еще
долго держали руки на клаксонах..
- Скажи мне, зачем ты хочешь видеть Фрэнни? - спросил я Чиппера Доува.
- Ты немножко поднакачался, как посмотрю, - сказал Доув.
- Немного, - признался я. - Зачем ты хочешь видеть мою сестру? - спросил я его.
- Ну, кроме всего прочего, чтобы извиниться, - пробормотал он, но я никогда не смог
поверить ему; в его ледяных голубых глазах застыла все та же ледяная голубая улыбка. Он,
казалось, лишь слегка испугался моих мускулов; самонадеянности ему было не занимать, что
да, то да.
- Ты бы мог ответить на одно из ее писем, - сказал я ему. - Ты в любое время мог
извиниться в письменном виде.
- Ну, - сказал он, перенося вес с одной ноги на другую, как это делают квотербеки,
ожидая передачи мяча. - Ну, это трудно передать словами, - сказал он, и я чуть не убил его
тут же, на месте. Я мог вынести от него все что угодно, только не откровенность; слышать, как
он говорит искренне, было для меня почти невыносимо.
Я почувствовал желание сжать его, сжать сильнее, чем я сжимал Арбайтера, но, к счастью
для нас обоих, он переменил свой тон. Он начал терять терпение.
- Слушай, - сказал он, - по закону о сроке давности я чист: я же никого не убил.
Изнасилование - это далеко не убийство.
- Ну, не совсем убийство, - ответил я. Еще одно такси чуть не сшибло нас.
- Чиппер! - закричала его подружка. - Может, вызвать полицию?
- Слушай, - сказал Доув, - просто передай Фрэнни, что я был бы счастлив увидеться,
вот и все. Очевидно, - сказал он с ледяной голубизной в его глазах, перешедшей в голос, -
очевидно, ей бы хотелось меня увидеть. Я хочу сказать, что она мне достаточно много писала.
Он почти что жалуется на это, подумал я, как будто письма моей сестры были для него
слишком утомительными!
- Если хочешь увидеться с ней, можешь сам сказать ей об этом, - сказал я ему. -
Просто оставь ей записку, а она пускай уже сама решает, захочет видеть тебя или нет. Оставь
записку в "Стэнхоупе", - сказал я.
- В "Стэнхоупе"? - сказал он. - Она просто проездом?
- Нет, она там живет, - сказал я. - Мы же гостиничная семья, - сказал я ему. -
Помнишь?
- О да, - рассмеялся он, и я мог прочитать его мысли: он подумал, что "Стэнхоуп" -
большой шаг вперед в сравнении с отелем "Нью-Гэмпшир" - с любым отелем
"Нью-Гэмпшир", хотя он знал только первый. - Ну что же, - сказал он, - значит, Фрэнни
живет в "Стэнхоупе".
- "Стэнхоуп" теперь наш, - сказал я ему.
У меня не было и мысли врать, но я просто хотел что-то ему сделать. Он выглядел
несколько пораженным, и хоть в этом было, по крайней мере, что-то приятное; зеленая
спортивная машина пронеслась так близко от него, что его шарф взметнулся в порыве ветра.
Его подружка решилась снова выйти на Седьмую авеню; она с опаской приблизилась к нам.
- Чиппер, пожалуйста, - тихо сказала она.
- Это единственный ваш отель? - спросил Доув, пытаясь мне подыграть.
- Еще за нами половина Вены, - сказал я ему. - Контрольная половина. "Стэнхоуп" -
это только начало, - сказал я ему. - Мы собираемся прибрать к рукам весь Нью-Йорк.
- А завтра мир? - спросил он. Ледяная голубизна звенела в его голосе.
- Спроси об этом Фрэнни, - сказал я. - Я скажу ей, чтобы ждала от тебя весточки.
Я должен был отойти от него, чтобы не ударить, но услышал, как его подружка спросила:
- Кто такая Фрэнни?
- Моя сестра! - крикнул я. - Твой дружок ее изнасиловал! С парочкой приятелей, на
хор поставили! - крикнул я.
На этот раз ни Чиппер Доув, ни его подружка не рассмеялись, и я оставил их на середине
Седьмой авеню. Если бы я услышал визг шин и звук удара, я бы не повернулся. И только когда
я отошел достаточно далеко, чтобы почувствовать, что боль в моей промежности -
действительно моя боль, я понял, что проскочил мимо дома 222 по Сентрал-Парк-Саут и брожу
по Коламбус-Серкл; пришлось разворачиваться и идти назад, на восток. Когда я снова увидел
Седьмую авеню, Чиппер Доув и его подружка уже исчезли. На секунду я даже подумал, не
приснилось ли мне все это.
Я бы предпочел, чтобы они мне приснились. Меня беспокоило, как Фрэнни уладит это
дело, как она, по словам Сюзи, "справится с этим". Меня тревожила мысль: стоит ли сообщать
Фрэнни о том, что я видел Чиппера Доува. А если Чиппер Доув так и не позвонит? Что это
будет для нее значить? Несправедливо, что в самый вечер моего триумфа и триумфа Фрэнни я
встретил ее насильника и сказал ему, где она живет. Я знал, что мне это не по зубам, я выбит из
колеи, я снова на нуле и не имею ни малейшего понятия о том, чего хочет Фрэнни. Мне явно не
помешал бы совет эксперта по изнасилованию.
Фрэнк спал, да и в любом случае на эксперта по изнасилованию не тянул. Отец тоже спал
(в комнате, которую мы с ним делили). Я посмотрел на "луисвильский слаггер", лежавший на
полу рядом с отцовской кроватью, и тут же понял, какой совет по изнасилованию получил бы
от отца: любой его совет по изнасилованию начинался бы с размаха битой. Я разбудил отца,
снимая кроссовки.
- Извини, - прошептал я. - Спи дальше.
- Ну и долгая же у тебя была пробежка, - проворчал он. - Совсем, наверно, из сил
выбился.
Конечно, так оно и было, но спать мне совершенно не хотелось. Я пошел и сел за
письменный стол перед шестью телефонами Фрэнка. Штатный эксперт по изнасилованию из
второго отеля "Нью-Гэмпшир" был всего лишь на расстоянии телефонного звонка; эксперт по
изнасилованию находился сейчас в Нью-Йорке. Медведица Сюзи жила в Гринвич-Вилидж.
Хотя был час ночи, я снял трубку. Не имело никакого значения, что мы были на пороге
Рождества 1964 года, потому что мы вернулись назад, в Хэллоуин 1956 года. Все письма
Фрэнни, оставшиеся без ответа, теперь заслужили ответ. Хотя Черная Рука Закона Младшего
Джонса в один прекрасный день предоставит Нью-Йорку свои похвальные услуги, сейчас
Младший поправлялся после футбольного беспредела; ему предстояло провести три года в
юридической школе и еще шесть лет - организуя "Черную руку закона". Конечно, Младший
мог бы спасти Фрэнни, но наверняка опять по своей привычке опоздал бы. Вопрос о Чиппере
Доуве всплыл сейчас; тогда Гарольд Своллоу так и не нашел его, а теперь Доув вышел из
укрытия. А для того, чтобы справиться с Чиппером Доувом, знал я, Фрэнни нужна помощь
умного медведя.
Старая добрая медведица Сюзи сама по себе сказка.
Когда она ответила на телефонный звонок, прогремевший в час ночи, то была как боксер,
отпрыгнувший от канатов ринга.
- Придурок! Лунатик! Пидор! Да ты знаешь, сколько сейчас времени?! - проревела
медведица Сюзи.
- Это я, - сказал я.
- Господи Иисусе, - сказала Сюзи. - Я думала, это какой-то непотребный звонок. -
Но когда я рассказал ей про Чиппера Доува, она пришла к выводу, что звонок действительно
непотребный. - Вряд ли Фрэнни обрадуется, что ты сказал ему, где она живет, - сказала
Сюзи. - Думаю, она писала все эти письма в расчете на то, что никогда больше о нем не
услышит.
Сюзи жила в одном ужасном местечке в Гринвич-Вилидж. Фрэнни любила ходить туда
навещать ее, Фрэнк тоже любил заскакивать к ней, когда бывал по соседству (в двух шагах от
квартиры Сюзи был бар совершенно во вкусе Фрэнка), но мы с Лилли терпеть не могли Вилидж
и предпочитали, чтобы Сюзи приходила в гости к нам.
В Вилидж Сюзи могла превращаться в медведя, когда только этого хотела; там можно
было встретить людей, которые выглядели намного хуже, чем медведи. Но, появляясь в
даунтауне, Сюзи должна была выглядеть нормально: ее бы не пустили в "Стэнхоуп" в
медвежьем наряде, а в Центральном парке какой-нибудь полицейский мог бы ее пристрелить,
приняв за сбежавшего из зоопарка медведя. Нью-Йорк - это не Вена, и хотя Сюзи старалась
отвыкнуть от звериных повадок, в Вилидже она могла запросто вернуться к медвежьим
замашкам, и никто бы этого просто не заметил. Она жила вместе с еще двумя женщинами в
квартирке, где были только туалет и раковина с холодной водой. Для того чтобы помыться,
Сюзи ходила в город. Роскошной ванне Фрэнка на Сентрал-Парк-Саут, 222, она предпочитала
ванну в номере Лилли; думаю, Сюзи нравилась потенциальная опасность туалета со смывом
снизу вверх.
В те дни она пробовала стать актрисой. Те две женщины, с которыми она делила свою
ужасную квартиру, входили в так называемую "Мастерскую Вест-Вилидж". Это была
актерская мастерская, там обучали уличных клоунов. Будь жив мышиный король, высказался
Фрэнк, он бы там непременно преподавал. Но я думаю, что если бы в Вене было что-то вроде
"Мастерской Вест-Вилидж", мышиный король был бы жив до сих пор. Должно же быть
какое-то место, где можно научиться уличным танцам, имитации животных, пантомиме, езде на
одноколесном велосипеде, крикотерапии и дегенеративным выходкам, которые суть только
выходки, сиречь номера. Сюзи сказала, что "Мастерская Вест-Вилидж" научила ее быть
уверенной в себе и без медвежьего костюма. Как она сама признавала, это был медленный
процесс, а пока она обновила свой медвежий костюм у специалиста по костюмам животных в
Вилидже.
- Ты должен посмотреть на мой нынешний костюм, - постоянно говорила мне Сюзи. -
Я имею в виду, если ты думаешь, что я раньше выглядела как настоящий медведь, то ты,
парень, ничего не понимаешь!
- Это действительно что-то с чем-то, - сказал мне Фрэнк, - там даже рот влажный, и
глаза такие жуткие. А клыки, - говорил Фрэнк, всю жизнь обожавший костюмы и форму, -
клыки великолепны.
- Мы все хотим, чтобы Сюзи отказалась от медвежьего обличья, - говорила Фрэнни.
- Мы хотим выманить ее внутреннего медведя, - скажет Лилли, и мы все начнем
хрюкать и издавать прочие отвратительные звуки.
Но когда я сказал Сюзи, что мы с Фрэнни спаслись друг от друга только для того, чтобы
снова встретиться с Чиппером Доувом, она сразу же стала очень деловой; Сюзи была
по-настоящему верным другом, тем, кто может превратиться для тебя в медведя, если запахнет
керосином.
- Ты у Фрэнка? - спросила Сюзи.
- Да, - ответил я.
- Сиди там, мальчик, - сказала Сюзи. - Я сейчас подскочу. Предупреди швейцара.
- О медведе или о тебе? - уточнил я.
- В один прекрасный день, милок, - сказала Сюзи, - я настоящая очень удивлю тебя.
И в один прекрасный день Сюзи действительно меня удивит. Но прежде чем Сюзи
добралась до Сентрал-Парк-Саут, 222, по одному из шести телефонов Фрэнка мне позвонила
Лилли.
- Что случилось? - спросил я. Было около двух часов ночи.
- Чиппер Доув, - прошептала Лилли тихим, испуганным голосом. - Он звонил сюда!
Он спрашивал Фрэнни!
"Вот сукин сын!" - подумал я. Звонит девушке, которую изнасиловал, зная, что в это
время она явно спит! Должно быть, хотел убедиться, что Фрэнни действительно живет в
"Стэнхоупе". Теперь убедился.
- И что Фрэнни ему сказала? - спросил я Лилли.
- Фрэнни не стала с ним разговаривать, - сказала Лилли. - Фрэнни не смогла с ним
разговаривать, - сказала Лилли. - Я имею в виду, она не смогла заставить свои губы
шевелиться, не смогла выдавить ни звука, - сказала Лилли. - Я сказала, что Фрэнни нет дома,
а он ответил, что позвонит еще. Ты бы лучше подъехал сюда, - сказала Лилли, - Фрэнни
боится, - прошептала Лилли. - Я никогда не видела, чтобы Фрэнни боялась, - добавила
Лилли. - Она даже не пошла обратно в кровать, сидит и смотрит в окно. По-моему, она
думает, что он хочет снова изнасиловать ее, - прошептала Лилли.
Я пошел в комнату Фрэнка и разбудил его. Он уселся на кровати, откинув покрывало.
Встал и сдвинул в сторону портновский манекен.
- Доув, - все, что прошептал я ему, - Чиппер Доув, - это все, что я ему сказал, и
Фрэнк сразу же проснулся, вновь ощутив себя рядом со стадионом и бьющим в тарелки.
Он оставил отцу сообщение на магнитофоне, который стоял у отца рядом с кроватью. Мы
просто сказали, что будем в "Стэнхоупе".
Отец прекрасно мог обращаться с телефоном: он считал дырочки. Но все равно он очень
часто набирал не тот номер, и это его так злило, что он начинал кричать на людей, находящихся
на другом конце провода, как будто неправильно набранный номер был их виной.
- Господи Иисусе! - вопил он. - У вас не тот номер!
Так, без больших усилий, отец и "луисвильский слаггер" терроризировали часть
Нью-Йорка.
Мы с Фрэнком встретили Сюзи у дверей нашего дома на Сентрал-Парк-Саут, 222. Нам
пришлось обежать Коламбус-Серкл, чтобы поймать такси. Сюзи была без медвежьего костюма.
На ней были старые брюки и свитер на свитере, который был одет на еще один свитер.
- Конечно, она боится, - сказала Сюзи нам с Фрэнком, когда мы неслись по городу. -
Но она должна справиться с этим. Страх - это одна из первых фаз, мой дорогой. Если она
сумеет справиться с этим чертовым страхом, затем последует гнев. А когда она рассердится, -
сказала Сюзи, - то полностью освободится. Вот, посмотрите на меня, - объявила она, и мы с
Фрэнком посмотрели на нее, но ничего не сказали.
Мы понимали, что нам это дело не по зубам.
Фрэнни сидела, завернувшись в одеяло, ее стул был придвинут к батарее отопления. Она
уставилась в окно.
Музей Метрополитен маячил в предрождественский мороз как замок, покинутый своими
рыцарями и дамами, - такой заброшенный, что даже крестьяне держатся от него подальше.
- Как я теперь смогу куда-нибудь выйти? - прошептала мне Фрэнни. - Там он может
сделать со мной все что угодно, - сказала она. - Я не смею выйти наружу, - повторила она.
- Фрэнни, Фрэнни, - сказал я, - он больше тебя не тронет.
- Не говори ей ни о чем, - сказала мне Сюзи, - так это не делается. Не говори, а
спрашивай ее. Спроси ее, что она собирается делать.
- Что ты собираешься делать, Фрэнни? - спросила ее Лилли.
- Фрэнни, мы для тебя сделаем все, что захочешь, - сказал Фрэнк.
- Подумай о том, что бы тебе хотелось с ним сделать, - сказала Фрэнни медведица
Сюзи.
- Я хочу его убить, - тихо сказала Фрэнни.
- Ничего не говори, - прошептала мне на ухо медведица Сюзи.
Во всяком случае, мне и так нечего было сказать. Мы просидели в комнате вместе с
Фрэнни, уставившейся в окошко, около часа. Чтобы согреть ее, Сюзи терла ей спину. Фрэнни
хотела что-то шепнуть мне, и я наклонился к ней.
- Тебе все еще больно? - прошептала она мне. На ее губах была легкая улыбк
...Закладка в соц.сетях
